Над поселком поработал хороший ландшафтный дизайнер. Сине-зеленый можжевельник выступал торжественным фоном для ярко-малиновых кустов бересклета. Вдоль дорожек шелестели густые золотистые колосья. Даже Бабкин, ничего не понимавший в садоводстве, видел, что вокруг него из растений создано пространство со своей структурой, цветовыми и графическими решениями.

Поселок дремал, тихий, прекрасный и даже чуточку недостоверный в своем великолепии. Как декорация до начала спектакля. Не хватало людей, чтобы оживить его, – было еще слишком рано. Когда они свернули к пруду, с воды взлетели утки. Провожая их взглядом, Сергей подумал, что неплохо было бы жить в таком месте. Гулять по дорожкам среди опадающих кленов. Подкармливать уток.

Гадать, кто из соседей – серийный убийца.

Возле одноэтажного кирпичного коттеджа были припаркованы три машины. Сергей встал на обочине, заглушил мотор и пошел к дому, не дожидаясь Илюшина.

Давыдов, голубоватый от усталости, сидел на ступеньках крыльца и курил. Его группа работала здесь всю ночь.

Бабкин сел рядом.

– Уморил ты его, значит, – проговорил он.

Давыдов отшвырнул сигарету.

– Четко ушел, сволочь. Забормотал про козу и завалился, а я ему еще сердечно-легочную реанимацию делал до приезда скорой… Неудачно получилось. Он бы у меня запел соловьем.

Подошел Макар. Даже он в тусклом утреннем свете выглядел болезненно.

– Надо было еще в машине его колоть, – с сожалением сказал Давыдов. – Побоялся пережать.

– Малявин уже перевел оплату? – спросил Илюшин.

Он рукавом обмахнул скамейку и сел.

– Половину, да. Криптовалютой. Отследить движение невозможно. – Давыдов с силой потер ладонями лицо и вдруг широко зевнул. – Извиняюсь. Ночка выдалась та еще. Ребятки мои молодцы, хорошо сработали. – Он кивнул на пожилого криминалиста, укладывавшего в багажник объемный кейс.

Неподалеку сидел на корточках небритый парень с сигаретой. Рядом с ним шевелил огромными ушами длинноногий пес с янтарными глазами, похожий на очень худую овчарку.

– Я смотрю, ты всю королевскую рать созвал, – сказал Бабкин, покосившись на кинолога.

– Если бы мы тут ничего не отыскали, я бы уже летел впереди собственного визга, – флегматично отозвался следователь. – Как тебе известно, большой шаг вперед есть качественный пендель под зад.

– Кто их в итоге нашел?

– Бруно. – Давыдов кивнул на собаку. – Сначала я впустил криминалистов. Они прошли с щупом, потом с георадаром. Щуп ничего не показал. А радаром в структуре грунта выявили два пустотных пространства. Оба – на глубине больше трех с половиной метров. Я попросил привезти собаку, и она привела к третьему телу. Малявину не хватило места на его кладбище, так он зарыл его отдельно.

Бабкин запрокинул голову и посмотрел на уток, которые возвращались на пруд. Понемногу прояснялось. Скоро вокруг начнут ходить любопытные соседи.

– Расскажи про тела, – попросил он.

– Скелеты детские. Всем погибшим по предварительной оценке – от десяти до четырнадцати лет. У двоих переломы шейных позвонков, по третьему жду отчета лаборатории. Волосы у всех каштановые.

– Это наши, – помолчав, сказал Сергей.

Его охватило странное облегчение. Они их нашли. Надо же, они их все-таки нашли.

– Что насчет коттеджа? – спросил Макар.

– В подвале – зона развлечений. Изъяли ноутбук и телефон, сейчас с ними работают. Но Скрипач давал Малявину инструкции, и он им досконально следовал. Никаких оплошностей, все чаты вычищались и удалялись. В последний раз Скрипач выходил на связь сегодня утром. Подтвердил встречу в воскресенье. Это все, что нам известно.

– Время? Место? Хоть что-нибудь?

– Ничего. Да, чуть не забыл: кроме ноутбука у Малявина в тайнике были спрятаны три флешки. Они зашифрованы, причем качественно. С ними придется повозиться. Но вряд ли там будет хоть какая-то информация о Скрипаче. Скорее всего, Малявин снимал фильмы со своими жертвами.

Илюшин пристально посмотрел на Давыдова.

– Если бы я хотел держать вас подальше от расследования, я бы вас и сюда не подпустил, – сварливо сказал тот. – Логично? Не надо мне вот этих подозрительных взглядов. Что знал, сказал. За информацию выношу благодарность.

«Ну наконец-то, снизошел», – подумал Бабкин.

– Мы хотим осмотреть дом, – твердо сказал Макар.

Давыдов сморщился, будто лизнул лимон.

– Глупости-то не говори. Как ты себе это представляешь?

– Вы выходите, мы заходим, – пробасил Сергей. – Обычно как-то так делается.

– У меня три детских трупа и мертвый подследственный, – зло сказал Давыдов. – А ты меня шуточками пичкаешь? Опечатывать хату кто будет, вы, что ли? Мне понятые нужны. Сейчас они у меня есть. – Следователь кивнул на двух женщин в длинных пальто, наброшенных прямо на пижамы; они курили и переговаривались в стороне. – А вечером я где их искать буду?

– Я бы хотел напомнить, что к подследственному привели именно мы, – заметил Макар. – Задачу с опечатыванием вы уж как-нибудь решите, полагаю.

– Я тебе объясняю русским языком: дом обыскивали восемь часов. Там ничего нет. Если бы было, я бы сказал.

– Мы все-таки попробуем.

– Тьфу, дятлы… – Давыдов сдался. – Ну, вольному воля. Три часа вам на все про все.

– Восемь.

Бабкин встал, не слушая больше, как Илюшин методично свивает веревку из сопротивляющегося Давыдова, отошел в сторону, ежась от холода. Собака проводила его внимательным взглядом. Женщины смотрели с нескрываемым испугом. «И чего Давыдов их не отпустит… Или сами не уходят?» Набрав номер, Сергей слушал бесконечные гудки, а когда они оборвались, позвонил снова.

Наконец в ухо ему с сонной ненавистью протянули:

– Кто еще, твою мать?..

– Сергей Палыч, это твой тезка, – сказал Бабкин. – Прости, что так рано. Мы нашли твоих детей. Подумал, что надо сразу тебе сказать.

Короленко молчал так долго, что Бабкин решил, будто связь прервалась, и пальцем постучал по динамику.

– Всех? – хрипло каркнула трубка.

– Троих. Я думаю, среди них не хватает Федора Лазутина. Скорее всего, он действительно утонул. Проведут экспертизу, установят имена жертв, и тогда наступит окончательная ясность. В общем, я что сказать-то хотел… Без тебя ничего бы не получилось. Спасибо, Сергей Палыч.

Он еще немного послушал тяжелое дыхание в трубке и нажал отбой.

* * *

Когда оказываешься в доме, где жил убийца, ждешь хоть каких-то признаков аномалии. Одержимости. Чего угодно, отличающегося от обычного интерьера нормальных людей. Особенно если хозяин имел привычку заказывать для своих развлечений живых детей.

Бабкин знал, что признаки могут быть, а могут и отсутствовать. Он бывал в профессорских квартирах, похожих на бомжатский притон, и в хрущевке серийного убийцы, которая выглядела как жилище холостяка с хорошим вкусом. Он давным-давно усвоил, что по облику человека нельзя сделать никаких заключений о том, как выглядит его пространство. В профессорской квартире жила элегантная пожилая женщина – всегда с маникюром, тонким деликатным парфюмом. Полы в ее квартире были завалены мусором по колено, а при осмотре он нашел в углу дохлую мышь.

Коттедж Малявина был обставлен в безликом стиле современных интерьеров. Серебристо-стальные фасады кухни, нашпигованной техникой, как космолет. Белый кожаный диван. Черные шторы. Дерево и металл, металл и дерево. Безупречно, стильно, тоскливо. (Мог бы хоть репродукции картин своего знаменитого тезки повесить, так ведь нет…) Некоторое разнообразие вносило, что перевернуто и выломано здесь было все, что можно было перевернуть и выломать. Группа Давыдова хорошо потрудилась.

Тайник нашли за системой очистки воды. Обрезки труб лежали возле стены, сложенные аккуратной кучей. Пожалуй, это единственное, что выглядело аккуратным.

Лестница в подвал вела из прихожей, где на стенах висели постеры с дамочками в стиле пин-ап. Бабкин как шел, так и застыл возле одного из них. Молодая Анита Экберг сидела в купальнике на фоне скал, кокетливо запустив пальцы в золотистые волосы. За ней жизнерадостно улыбалась Мэрилин.

– Сволочь какая, – вслух подумал Сергей. – Ты погляди, девки у него по всему коридору!

– Ну а что ты предпочел, чтобы он здесь повесил? – осведомился Макар. – Бьерна Андресена из «Смерти в Венеции»?

– Лично я бы предпочел, чтобы он здесь повесил себя. Причем еще двадцать лет назад.

Сергей распахнул тяжелую дверь, и они спустились в подвал.

Поразительно, думал он, оглядываясь, как точно Илюшин предсказал это в разговоре с Давыдовым. Двойная укрепленная дверь, больше похожая на сейфовую. Стены обшиты шумоизоляционными панелями. Туалет, душевая кабина. В углу из стены торчит металлическое кольцо с пристегнутыми к нему наручниками, под ним – разодранная подстилка. Если бы не детские платья, развешанные по стенам на плечиках, как в магазине, можно было бы решить, что Малявин собирался держать здесь собаку.

Возле подстилки белели нераспакованные одноразовые тарелки. Бабкин надорвал пакет и вытащил одну, сам не зная зачем. В центре была нарисована капибара в праздничном колпаке, а вокруг нее по ободку рассыпались пестрые цветочки.

Некоторое время он тупо смотрел на нее. В этих тарелках должны были ставить перед счастливыми детьми пиццу, или кусок пирога, или жареную курицу в панировке. Сияли бы свечи на торте. Под потолком плясали бы воздушные шарики: «Поздравляем!» «С любовью от мамы и папы!» Капибара в красном колпаке поразила его сильнее, чем наручники, сильнее, чем груда тюбиков в душевой кабине. Он ощутил такой страшный, разрушительный прилив ненависти к Малявину, что у него потемнело в глазах.

Сергей аккуратно положил тарелку обратно. Когда он выпрямился, подвал как будто сжался вокруг него – просторный подвал с обитыми стенами, с наручниками, со всей сопутствующей мерзостью, и ему не за что было зацепиться взглядом. Тогда он обернулся и стал смотреть на Макара.

Илюшин работал. Он продвигался вдоль стен, осторожно приподнимая уже оторванную до него обивку. Казалось, ему нет никакого дела до того, что здесь происходило. Наблюдая за сосредоточенным напарником, Бабкин устыдился собственной реакции. «Первый раз, что ли? Хватит страдать как припадочная девица».

– Слушай, они реально все перерыли, – удивленно сказал Макар. – Давай осмотрим участок.

– Ага, давай. Хоть воздухом подышим.

Захоронения были обнаружены в небольшом квадрате за навесом, где Малявин хранил технику и инструменты. Три стороны квадрата закрывали высокие мрачные туи: темно-зеленая стена, непроницаемая для взгляда. Со стороны соседей этот траурного вида караул, должно быть, смотрелся странно. Еще одну могилу нашел розыскной пес. В десяти шагах от места, где они стояли, валялись на земле растерзанные кусты смородины, вырванные с корнем. Сергей подошел к яме и присел на корточки.

– Глубоко копал. И ведь не побоялся, что его заметят.

– Знаешь, что любопытно? – Макар зачерпнул горсть сырой земли и растер в пальцах. – Три могилы, а не одна. Он мог зарыть последнюю жертву там же, где предыдущих. Но почему-то решил сделать отдельное захоронение. Что это? Извращенное проявление заботы? Хотел разделить жертв между собой, даже посмертно?

– Собака молодец, – сказал Бабкин, думая о своем. – Сколько, получается, прошло? Два года?

– Два с небольшим.

– Я думал, они натасканы только на свежие тела, до нескольких месяцев.

– Почва подходящая. – Макар отряхнул ладони и встал. – Глинистая, плохо дренированная. Малявин, на наше счастье, еще и похоронил их глубоко. Боялся, наверное, что набегут соседские псы. Ладно, пойдем в дом. Работы много.

* * *

Хуже всего было то, что до них здесь уже прошли, и они двигались по чужим следам, пытаясь сообразить, чего не заметили следователь, оперативники и криминалисты.

Давыдов рассказал, что в коттедже не нашли ни крови, ни следов человеческих выделений. Все происходило в подвале. Малявин сам привозил свою жертву, загонял машину в крытый гараж и оттуда перетаскивал спящего ребенка в свое логово. Сергей обнаружил в кладовой тележку странной конструкции и догадался, зачем она нужна.

«Нет бы грохнулся на ступеньках и шею себе свернул».

Кухня. Две кладовки. Гардеробная. Гараж – особенно гараж! Черт его знает, почему убийцы любят прятать свидетельства своих преступлений в гаражах.

Но Илюшину с Бабкиным больше не нужны были свидетельства. Они искали любую деталь, которая помогла бы связать Малявина со Скрипачом и подсказать, где назначена следующая встреча.

Куда привезут Серафима?

Тщетность их попыток Сергей осознавал с того момента, как переступил порог коттеджа. Смерть его владельца оборвала единственную нить, ведущую к Скрипачу. Подсказка могла отыскаться в ноутбуке или в телефоне, которые забрал Давыдов, и Бабкин знал, что в эту минуту кто-то, выдернутый из постели в неурочный час, уже колдует над черным ящиком, роется в его нутре, пытаясь извлечь тщательно укрытое. Вся надежда была на человеческую неосторожность. Скрипач подчищал за собой все хвосты. Но люди есть люди, и где-то могли сохраниться реплики из удаленного чата. В конце концов, думал Бабкин, пишет же кто-то коды доступа к кредитным картам прямо на пластике! Отчего бы не сглупить и Малявину…

И в тихой надежде он продолжал методично обыскивать каждый квадратный сантиметр коттеджа.

Хуже всего, что они не представляли, как выглядит искомое. А значит, нельзя было переключиться в механический режим поиска, нельзя расслабляться.

Начали с кабинета. Затем перешли к гостиной. Словно две улитки, они с Макаром ползли по квадратам, осматривая каждую перевернутую до них веточку, листик, соринку… За окном посветлело и снова стемнело, и в какой-то момент Бабкин всерьез испугался, что они провели здесь целый день и не заметили, провалившись в безвременье. Он подошел к окну и увидел, что поселок накрыла туча.

Закончив с гостиной, Сергей потер виски и объявил:

– Все, перерыв.

Умылся ледяной водой из-под крана и без малейших колебаний засыпал кофе в хозяйскую кофеварку. В холодильнике нашелся нераспакованный сыр. Макар уже устроился за дурацкой барной стойкой, но тут Бабкин сказал: «Подожди секунду», – и исчез. Вернулся он с картонной тарелкой, на которой была изображена капибара.

Макар поднял брови:

– Мы уже что-то празднуем?

– Не, – соврал Сергей. – Просто так.

Он разложил сыр и устроился напротив Илюшина. Они сварили кофе в кофеварке убийцы, пили из его чашек и использовали тарелку, которая предназначалась для жертвы. А теперь из нее будут есть люди, которые оскверняют этот дом. И это правильно.

– А мог бы просто углы обоссать, – заметил Макар.

Бабкин, который считал, что его смехотворная месть осталась незамеченной, чуть не поперхнулся сыром.

– Не понимаю, о чем ты. Слушай, если бы ты был Скрипачом и собирался переправить груз своему клиенту, как бы ты это провернул?

Макар дожевал бутерброд и задумчиво потер переносицу.

– Для начала, я бы не тянул. Инфаркт или не инфаркт, но держать у себя ребенка крайне опасно. Очевидно, у Скрипача есть подходящее укрытие для таких случаев. Но Давыдов роет носом землю. Они, оказывается, уже перетряхнули всех в детдоме, из которого усыновили Серафима. Всех, Серега, включая воспитателей! У него хватает ресурсов, энтузиазма и мозгов.

– Скрипач-то об этом не знает. В любом случае, передача назначена на завтра.

Он не стал добавлять «если верить Малявину». Если не верить, они и вовсе останутся ни с чем.

– Техническую сторону я бы, наверное, организовал так… – Илюшин развел по дальним краям стола перечницу и солонку и медленно начал сближать их. – Назначается укромное место встречи, где нет камер. В выбранное время туда приезжает Скрипач с грузом и Малявин на такси. Скрипач пересаживается в другую машину, Малявин отпускает такси и занимает место водителя в той, где лежит груз. Все преспокойно разъезжаются.

– То есть Малявин возвращается в поселок на чужой машине?

– М-да, не очень хорошая идея, – признал Макар.

– К тому же при таком раскладе Скрипач неизбежно засветится. А Малявин утверждал, что ни разу его не видел и не опознает в лицо.

– А еще понадобится помощник за рулем второй машины, в которую он пересядет. Нет, ты прав: слишком сложная конструкция. Он придумал что-то проще. Что-то вроде перевозки настоящего груза, но не задействуя посторонних: однажды он на этом обжегся и второй раз не повторит.

Сергей допил кофе, поднялся и по привычке сполоснул чашку.

– Погнали. Комнаты сами себя не обыщут.

* * *

Комнат было восемь. Они исследовали только гостиную и кабинет. Остались две спальни, гардеробная, три безликих помещения, обставленных явно случайной мебелью, кухня, две кладовки. А еще – гараж, чердак, котельная… Машину Малявина забрал Давыдов, и Бабкин тихо радовался, что им не придется осматривать еще и ее.

Два часа – перерыв. Следующий перерыв пришлось делать через час: оба зверски устали. Фортуна насмехалась над ними: они снова оказались от цели дальше, чем на предыдущем шаге. А ведь он был убежден, что с задержанием Малявина дело можно считать раскрытым…

Когда они закончили осмотр, часы показывали пять.

Они не нашли ничего.

К тому же пришло сообщение от Давыдова, донельзя лаконичное: «Ноут пустой. Телефон тоже». Надежда на то, что его спецы сумеют восстановить переписку, рухнула окончательно.

Глупость, думал Бабкин, какая же глупость. Скрипач даже не задушит пацана. Он получил за него только половину обещанного, так что продаст его другому клиенту, вот и все. Когда Малявин не приедет на встречу…

Здесь его мысль засбоила. Но он был до того измучен, что никак не мог выловить противоречие в собственных рассуждениях. Пора было уезжать, а Бабкин все сидел на полу в гардеробной, не уступавшей по площади его собственной спальне, и бессмысленно пялился на груду вещей, разбросанных по полу.

«Зачем одному человеку столько шмотья?»

Они обыскали карманы многочисленных курток, плащей, жилетов, пуховиков; обшарили костюмы Малявина как заправское ворье, в поисках хотя бы клочка бумажки с адресом… Ведь мог же Малявин записать адрес, как это делали двадцать, тридцать, сорок лет назад? Мог взять шариковую ручку, а не телефон?

Бесполезно. Они только впустую потратили время.

Бабкин смотрел на рыхлую кучу с усталой ненавистью. Сильнее всего его раздражало вызывающе дорогое пальто светло-песочного цвета. Оно лежало поверх груды, раскинув рукава, точно раскрывая Сергею кашемировые объятия. В точно таком же пальто к ним приходил клиент, что был до Боричева, – жадный и склочный, как нищий на паперти.

Под ярким электрическим светом малявинское пальто лоснилось, отливало золотом подклада и разве что не ухмылялось Бабкину.

Непрактичное. Маркое. Благополучное.

Сергей вдруг поднялся, подошел к пальто и рывком поднял его за шиворот. Взявшись покрепче одной рукой за подкладку, а другой за внешнюю ткань, он резко развел руки. С громким треском пальто развалилось пополам. В левом кулаке повисла тонкая тряпочка, утратившая весь свой золотистый лоск.

– Это что за приступ варварства? – озадаченно спросил Илюшин, возникая в дверном проеме. – А зубами слабо?

В другое время Сергей страшно смутился бы. Но сейчас все его внимание было устремлено на бумажный прямоугольник, выпавший на пол. Он поднял его. Это оказался всего лишь парковочный талон. Старый, с замятыми уголками. На нем были пропечатаны код из пятнадцати цифр, дата, время и номер автомобиля.

Четырнадцатое октября две тысячи восемнадцатого. В пятнадцать часов тридцать две минуты автомобиль с номером О 143 ВА заехал на парковку.

Илюшин вынул талон из пальцев Бабкина и вслух прочитал дату.

– Как мы это просмотрели?

Бабкин вывернул карманы пальто. В левом они увидели разошедшийся шов – почти невидимое отверстие, его и не заметил никто при обыске. Малявин сунул талон в карман, и тот провалился глубоко за подкладку, где пролежал два года.

Что-то в этой дате не давало Сергею покоя.

– Четырнадцатое октября восемнадцатого года? – Илюшин щелкнул пальцами. – Это же на следующий день после исчезновения Дениса Пронченко.

Денис Пронченко, один из троих детей, чьи тела найдены на садовом участке Малявина… Перед глазами Сергея встали побуревшие папки уголовных дел. «Двенадцать лет. Вышел из школы тринадцатого октября две тысячи восемнадцатого года. Домой не вернулся».

Числа выстроились друг за другом: возраст – двенадцать, пропал – тринадцатого, парковочный талон – выдан четырнадцатого. Логика событий следовала за числами, которые словно взывали к Бабкину: да посмотри же на нас! Это не случайность, не совпадение! Мы важны!

Детективы уставились друг на друга.

– Макар, парковка… – медленно сказал Сергей. – Малявин и Скрипач встречаются на парковке!

– Поэтому четырнадцатое число! – подхватил Илюшин. – Тринадцатого он выкрал Пронченко, а на следующий день передал его Малявину! Это талон с парковки, на которой у них в прошлый раз происходила передача груза!

Сергей схватил телефон и принялся судорожно листать календарь.

– Четырнадцатое – воскресенье! Он назначает встречи на выходной день.

– То есть он повторяется. Вполне обоснованно: Малявин – давний клиент, Скрипач больше десяти лет исполняет его заказы. Один и тот же день недели… Серега, может быть, и парковка одна и та же?

Бабкин поднял разорванное пальто, над которым так безжалостно надругался, встряхнул и повесил в шкаф на плечики.

– Говоришь, Скрипач не совершает оплошностей? Все совершают оплошности, – с глубоким удовлетворением сказал Макар за его спиной. – Абсолютно все.

* * *

Они вернулись в город, когда уже стемнело. Фотографию своей находки переслали следователю; пока ехали, Давыдов по цифровому коду успел выяснить, что парковка находится на пересечении Варшавской и Коростылева.

– Это адрес бизнес-центра «Вентус», – сказал Сергей. – Я там бывал. Вшивая дыра.

– Именно то, что требуется Скрипачу. Да, здравствуйте, Ян Борисович… – Последние слова были адресованы собеседнику в телефонной трубке. – Нет, новостей пока нет, но я очень осторожно скажу, что мы, вероятно, напали на след.

«Вероятно»! – передразнил про себя Бабкин. Если бы Макар видел, как у него при этом горят глаза, он бы сам над собой посмеялся. У Сергея было множество причин работать вместе с Илюшиным, и одна из них заключалась в том, что он считал его наделенным сверхъестественной интуицией. Однако не в последнюю очередь Сергея подкупало отношение Макара к работе. Расследования ему не приедались. Бабкин не мог представить, чтобы с Илюшиным случилось что-то похожее на выгорание. Макар кидался на поиски очередного «потеряшки» с неподдельным энтузиазмом. Как мальчишка, который несется по высокому берегу, хватается за узел тарзанки и летит вместе с ней, а потом разжимает пальцы и – плюх! – он уже в реке, отталкивается ногами от дна и изо всех сил плывет наверх, к свету.

Казалось, Макар только и ждет мига, когда сможет с головой окунуться в глубокие воды.

Сам Сергей был из другого теста. Все просто: есть установленный миропорядок, при котором люди не должны исчезать бесследно. Он всего лишь по мере сил работает на его поддержание. Если бы кто-то заговорил с Бабкиным о его миссии или о том, что он выполняет предназначение, Сергей посчитал бы этого человека идиотом. У него не было ни предназначения, ни миссии. Только дело. Он старался делать его хорошо и относился к своей работе крайне добросовестно. Во многом поэтому, собственно, он ушел со службы: казалось, его исполнительность и рвение никому не нужны. Бабкин не был дуболомом, идущим против течения. Но его труд год за годом обессмысливался, пока он попросту не перестал понимать, отчего занимается именно этой работой, а не какой-то другой.

А это знание, как выяснилось, лежало в основе какой-то его важной внутренней пирамиды.

– Пирамиды маслоу с колбасоу, – вслух сказал он.

– Ян Борисович, лучше завтра вечером… – В голосе Макара послышались металлические нотки.

Однако Боричева это не остановило. Он твердо сказал, что скоро заедет, раз уж он рядом.

Смысла его визита Сергей так и не понял. Боричев провел у них не больше пятнадцати минут. Послушал уклончивые ответы Макара, покивал и ушел, не выразив ни обиды, ни возмущения. Казалось, он приходил убедиться, что они ему не приснились.

Как только за ним закрылась дверь, сыщики забыли о его визите.

Сергей открыл на планшете карту.

– Так, смотри… – Он увеличил изображение и ткнул в два прямоугольника, расположенных рядом. – Первое здание – сам бизнес-центр. Название громкое, но по сути это душная офисная конура, разделенная на закутки. Парковка – отдельное трехэтажное строение возле него. Мрачное и крайне неудобное. Она соединена с бизнес-центром проходом на первом этаже. Лифтов нет, да и указателей никаких – по крайней мере, когда я туда приезжал, их не было. Заезд и выезд такие, что там только слалом гонять: узкие, как для мопеда, с крутым уклоном.

– Про камеры нам, конечно, не известно, – задумчиво сказал Макар. – Однако на любом парковочном талоне в Москве печатают массу информации, от куар-кода, по которому можно оплатить стоянку, до графика работы, не говоря уже о названии предприятия, к которому она относится. Здесь, – он помахал бумажным прямоугольником, – информации минимум. Что частично сообщает нам об уровне организации.

Сергей попытался вспомнить, видел ли он на этой парковке камеры. Он почти бессознательно фиксировал в памяти номера автомобилей, состояние покрытия, будь то асфальт или бетон, количество «лежачих полицейских» на дороге и, конечно, расположение камер. Однажды он сообразил, что его привычка есть не что иное, как подготовка к принятию нескольких решений: где шел человек? Кто мог его заметить? А главное, если он побежит, как лучше преследовать его – на машине или на своих двоих?

Смешно: он помнил, как выглядит длинный прокуренный коридор между парковкой и бизнес-центром, но не мог вспомнить, на кой ляд его вообще принесло в «Вентус».

– Камер там нет. На третьем этаже я их не помню. Может быть, на въезде и выезде, но само парковочное пространство без них. Это несложно выяснить у охраны. Кстати, на самой парковке охранник точно не дежурит, там даже будки для него не предусмотрено. В бизнес-центре сидит какое-то тело, но, по-моему, чисто декоративное.

– Значит, что у нас есть, – подытожил Макар. – Если за два года ничего не изменилось, то в наличии трехэтажная парковка на окраине города с хорошей транспортной доступностью. В выходные она пуста или полупуста, потому что рядом… – Он начал двигать карту во все стороны. – Рядом не наблюдается ни торговых, ни спортивных центров – ничего, что могло бы привлечь посетителей. Следовательно, машины там оставляют только те офисные сотрудники, которые по каким-то причинам вынуждены приехать на работу в выходной. Таких очень мало. Вот почему Скрипач выбирает воскресенье.

– Если за два года ничего не изменилось, – повторил Сергей.

Ему вспомнился случай, который произошел с его знакомым. Пожалуй, тот уверенно сказал бы, что они с Сергеем друзья: этот тип легко назначал людей в приятели, не слишком заботясь о том, что они сами об этом думают.

Бабкин его недолюбливал. Трескучий хам, врущий на каждом шагу. Врал он, разумеется, и жене. Успех его бизнеса на девяносто процентов зависел от ее отца, поэтому знакомый тщательно скрывал свои похождения. Изменять он начал с первого же года семейной жизни и с улыбкой говорил о себе: «Окольцевать Пашу можно, но крылья подрезать – никогда!» Жена была холодноватая медлительная женщина на десять лет старше. Однажды она села в машину на пассажирское сиденье, как обычно, и рассеянно вытащила из кармана своей двери оплаченный талон за проезд по платной трассе из Шереметьева. В том, что ее муж отвез кого-то в аэропорт, не было ничего необычного. Так она вслух и проговорила, глядя перед собой в лобовое стекло. Бабкина в этот момент угораздило оказаться на заднем сиденье в их «тойоте». «Но обратно, Паша, по твоим словам, ты ехал один, – тем же медленным тягучим голосом, словно не замечая постороннего человека позади нее, сказала она. – Если бы ты ехал один, ты бросил бы талончик в водительскую дверь. Сюда ты просто не мог его положить. Это сделал кто-то другой. Раз ты уверял меня, что возвращался один, значит, тебе есть что скрывать. Ты ехал со своей любовницей. Ты оплатил проезд, сунул ей талончик, а твоя подружка положила его сюда. Это единственное объяснение. Останови, пожалуйста. Я хочу сесть за руль».

И онемевший Паша действительно остановил машину. Его жена пересела на водительское место, заблокировала двери и уехала, увезя с собой Бабкина, а мужа оставив на обочине. На следующий день она подала на развод. Из-за одного талона, который оказался не там, где он должен был быть.

У них тоже был один талон. Найденный благодаря его неожиданному приступу ярости. Два человека до него, включая Макара, обыскали карманы пальто, но ни один не заметил разошедшегося шва.

Он бы постыдился собственного порыва, если б не его итог. Белый бумажный прямоугольник. Единственная настоящая улика, способная связать их со Скрипачом.

– Самое главное – у нас есть номер машины, – вспомнил он.

– Я не уверен, что это главное, – пробормотал Макар.

В дверь позвонили: из ресторана доставили ужин. С год назад Илюшин, к радости Сергея, с пиццы и роллов переключился на азиатскую кухню. Ликование Бабкина длилось недолго. Выяснилось, что рамен и фо-бо ему не по душе. Он желал борщей, солянок… Рассольников, наконец! Повар ресторана однажды по слезной просьбе Сергея пожарил для него картошку с грибами, но приготовить рассольник он не мог.

Ловко орудуя палочками, Макар разложил лапшу, зелень и мясо по пиалам. Бабкин с отвращением наблюдал за его манипуляциями.

– Ты похож на богомола. – Он помахал перекрещенными руками. – Суп должен готовиться в чугунке! И чтобы там было все сразу! Три кочана капусты, лосиный череп, заячья нога… Репа прямо в земле, неочищенная! Землеройка с хреном, копченый кузнечик. В этом смысл русского супа. Чтобы все они протомились сорок восемь часов в печи, как задержанные в кэпэзэ, обменялись горестями своими, радостями, стукача разоблачили, спели Цоя. Парашу загадили!

– Знаешь, – сказал Макар, со свистом втянув лапшу, – есть какая-то тревожащая душу логика в том, что свою оду русским супам ты привел к засорившемуся унитазу. Давай сами пробьем водителя, а? Давыдов, должно быть, уже спит.

– Естественно, спит! Вогнал Малявина в гроб – чего бы ему не спать!

Он одним махом вылил в себя всю пиалу супа и ушел звонить.

* * *

Машина с номером О 143 ВА не принадлежала Алексею Малявину. Владельца звали Марат Шакунаев; красный «фольксваген-седан» он купил в четырнадцатом году.

Тридцатипятилетний Шакунаев дважды обвинялся в незаконном удержании ребенка. Он проживал в частном секторе под Тверью, по соседству со своими родителями и сестрой.

Но Илюшин и Бабкин узнали об этом только утром в воскресенье. Их объединенные усилия споткнулись о человеческий фактор: один из помощников оказался в больнице, другой без предупреждения уехал и больше не имел доступа к системе данных. Давыдов не отвечал. Зато это была первая ночь, когда Сергей наконец-то выспался. Ему снились длинный коридор и два десятка одинаковых белых дверей, как в поликлинике, – он шел мимо них с билетиком в руках. Билет был трамвайный, старый, еще советский, с зубчатым краем. Нужно было приложить его к двери, чтобы она открылась. Выбрать можно было любую, но билет срабатывал лишь раз. Если ошибся, переиграть не получится. И Сергей во сне шел длинным коридором и не мог понять, как нужно выбирать.

Он проснулся с ощущением, что где-то ошибся.

Утро показалось ему аномально светлым – как будто за ночь перед окном вырубили все деревья. В первую минуту после пробуждения Сергей подумал, что выпал снег. Но снега не было. Только оказавшись на улице с Цыганом, он понял, что температура за ночь упала ниже нуля. Опавшие листья не сминались, а похрустывали под ногами. Он шел по тротуару, как будто заваленному фантиками. Почему-то болела голова.

Наскоро позавтракав, он домчался до Макара по пустой воскресной дороге. Часы показывали начало одиннадцатого, когда они наконец получили полную информацию, включая адрес и жизнеописание Шакунаева.

Тогда же позвонил Давыдов.

После вчерашних поездок, бесконечного обыска и мутного ночного сна голова у Бабкина раскалывалась все сильнее. Он подумал, что больше всего хотел бы сейчас оказаться дома, уснуть на собственном диване, и чтобы Алиса гулила, Маша вполголоса уговаривала ее не шуметь, цокал по паркету Цыган и все эти звуки доносились до него, будто сквозь толщу воды, как если бы одним полушарием он спал, а вторым просто знал, что у них все хорошо, все в порядке, и он внутри этого порядка, он – его часть. Сергей готов был выделить половину мозга под это знание.

Но эти мысли были не совсем искренними. Больше всего Сергей хотел отыскать Серафима Чаянова. И защелкнуть наручники на человеке, который уводил за собой чужих детей.

Про Шакунаева следователь уже знал. Как выяснилось, позвонил он по единственной причине: предупредить, чтобы они не появлялись возле подозреваемого. Из этого Бабкин с Макаром заключили неоспоримо только одно: сегодня Шакунаева планируют брать. С обыском нагрянут не только к нему, но и к его родителям.

– Вы серьезно? – Макар утратил свою обычную учтивость. – На Шакунаева заведено два административных дела. Подчеркиваю: административных, а не уголовных. Он неоднократно увозил и прятал от жены их совместного ребенка.

– А также угонял тачки, разбирал их и продавал, – хладнокровно сказал Давыдов. – Две судимости за кражи, обвинение в поджоге, условный срок за вождение в пьяном виде… Тебе мало, что ли?

– И каким же образом этот проходимец попал у вас на роль Скрипача?

– А почему бы Скрипачу не быть проходимцем?

Илюшин замолчал, будто утратив дар речи. По его озадаченному лицу Бабкин понял, что Макар взвешивает, провокация это или нет.

– Целых полтора десятка лет о Скрипаче ничего не было известно, – наконец сказал он. – Даже Малявин, постоянный клиент, ни разу его не видел. Не знает в лицо. Понятия не имеет, сколько ему лет. Он не светился на камерах – это значит, что у него была или до сих пор имеется регулярно обновляемая карта их расположения. Из всего этого следует, что мы имеем дело с человеком расчетливым, скрытным, умным и очень хитрым. Шакунаев – это мелкая криминальная шпана. Неуравновешенный и дурной. Какие переводы криптовалютой!

– Тебе бы Ветхий Завет почитать, – посоветовал Давыдов. – Заповеди всякие. Не создавай себе кумира, например. Ты сотворил из Скрипача какого-то сверхчеловека. А он обычный выродок. Не пошел у него угон машин – занялся похищением детей, вот и все. Преступный элемент – он вообще не большого ума в целом, как показывает практика, а все эти Арсены Люпены – чистая фантазия. В реальной жизни таких один на сто тысяч. А остальные – идиоты или безвольные неудачники, отбросы и мусор. Ты себе иллюзию создал и зачем-то держишься за нее – ну, видимо, чтобы оправдать как-то смысл вашего расследования, я просто не вижу других причин. Хотя зачем его оправдывать – это тоже большой вопрос, который ты должен сам себе задать.

Давыдов говорил с Макаром почти отеческим увещевательным тоном. Словно признал в нем пусть и непутевого, но талантливого подростка и делает скидку на его молодость.

– Скрипач никогда так глупо не засветился бы, – раздельно повторил Макар. – Передача должна произойти сегодня, и есть большая вероятность, что ребенка привезут на ту же парковку, что и в прошлый раз. Надо ждать его там, поставить людей на входах, всех впускать, никого не выпускать.

– Вот и займись, – снисходительно разрешил Давыдов, и в трубке раздались гудки.

– Беру обратно свои слова, – сказал обозленный Макар. – Мозгов у Давыдова все-таки нет. Скрипач не станет повторяться! Это не его машина, он ее просто угнал, и использовалась она один-единственный раз. Может, у него личные счеты с Шакунаевым… Хотя нет, никаких связей у них тоже не может быть, чтобы этот угонщик и вовлеченный отец ненароком не упомянул его где не следует.

Сергей взглянул на часы.

– К черту Давыдова. Давай решать, что делать.

Хуже всего, что он прекрасно понимал: Давыдов может оказаться прав. Версия Макара строилась на хрупких допущениях. Неуловимость Скрипача могла объясняться случайностью. Тогда они сами создали и раздули вокруг него миф и гоняются теперь за мифом, пока Давыдов кропотливо движется к цели – деловитый жук, катящий перед собой навозный шар.

Каковы шансы, что Серафим Чаянов сидит в подвале у родителей угонщика? Бабкин не имел привычки врать себе. Он поразмыслил и оценил их как семьдесят к тридцати. Шакунаев привезет мальчика на парковку и перетащит его в другую машину – в машину Малявина. Вот и всё. Никаких сложных схем, никаких обменов. Один следит, не появится ли случайный свидетель, а второй в это время управляется с грузом. Полторы минуты – и каждый возвращается за руль и разъезжается по своим делам.

Илюшин пошел по комнате с такой скоростью, что у Сергея замельтешило в глазах. Казалось, сейчас перед ним будет исполнен трюк мотоциклистов, когда они, разогнавшись, проносятся по стенам.

Остановившись так же внезапно, как начал движение, Макар обернулся к нему:

– Поехали. Ствол возьми.

– Еще не хватало, – проворчал Бабкин, пристегивая кобуру.

От утренней малолюдности не осталось и следа. Два часа назад ему казалось, что все автомобилисты впали в спячку. Сейчас он не мог отделаться от ощущения, что вся Москва дружно куда-то поехала.

– Скрипач доставляет свой груз на чужой машине, – пристегнувшись, возбужденно сказал Макар. – Каждый раз использует новые. Он выбирает те, владелец которых по какой-то причине не сможет заявить об угоне. Например, сидит в тюрьме. Что происходит дальше: он привозит мальчика на парковку, прячет ключ в условленном месте – допустим, под крылом, – и пересаживается в другую машину, которую пригнал туда заранее. Все. Клиент приезжает, вынимает ключ, садится за руль, отгоняет машину к себе домой.

– А охрана? – возразил Сергей. – У охраны поселка, по-твоему, не должно возникнуть вопросов? Малявин водит «мерседес», а тут вдруг пришкандыбал на «фольксвагене».

– Малявин может позволить себе хоть на ишаке, как ты выражаешься, пришкандыбать. На чем он разъезжает, это его дело, и охраны поселка оно не касается. Но скорее всего, они вообще ничего не замечали, потому что он открывал ворота собственным брелоком.

– А потом? Тачка не числится в угоне.

– Малявин отгоняет «фольксваген» на прежнее место и уезжает на такси. Скрипач прогоняет салон через химчистку и возвращает туда, где она и была. Скорее всего, он сам никакого отношения к этому уже не имеет.

– Тачку могут тормознуть гайцы, – упорствовал Бабкин. – А ты сорок раз повторил, что он осторожен.

– Отболтается или сунет взятку. Соврет, что взял у друга покататься! На какой-то риск ему неизбежно приходится идти. Но этот способ гарантирует, что он не будет встречаться с клиентом.

Они встали на светофоре, и Сергей огляделся. Всю дорогу его не оставляло странное ощущение. Он вел очень аккуратно, держал дистанцию вдвое больше привычного, и все равно не мог отделаться от смутного беспокойства.

– Если ты прав, талон мог остаться у Малявина от той поездки, когда он возвращал машину.

– Мог, – согласился Макар. – Но Скрипачу в жизни не найти такого же подходящего места, как эта парковка. Передача груза – самая уязвимая часть его плана. Он сообразил, как вообще ничего лично не передавать. Пригнал машину, прикрепил ключ магнитом к днищу, развернулся, ушел. Все!

Илюшин развел руками, как будто ждал аплодисментов.

– Хорошо, допустим. – Сергей тронулся, зыркая по сторонам с удвоенной внимательностью. – Допустим, все так, как ты говоришь. И что ты предлагаешь делать, когда мы окажемся на месте?

– Я думаю, сделаем так… – начал Илюшин и вдруг резко подался вперед. – Серега, это что там такое – перекрытие?!

Бабкин разглядел впереди две патрульные машины, пустой проспект за ними – и бессильно выругался.

* * *

Они потеряли не полчаса, как он опасался, и даже не час. Когда мимо пронесся кортеж, часы показывали половину третьего. Илюшин дважды порывался выбраться из машины, однако Сергей рявкнул, что никуда он один не пойдет, потому что это, мать твою, не мелкая криминальная шпана, как ты сам объяснил Давыдову, а опасный хрен с железными нервами, и одному там делать нечего.

Бабкин всерьез боялся, что они не вытащат мальчика живым. И не меньше этого – что Скрипач уйдет, как исчезал прежде.

Но намного больше он боялся потерять напарника.

Остаток маршрута он гнал как сумасшедший. Навигатор предупреждал, что они превышают скорость; на пятом потенциальном штрафе Сергей перестал их считать.

Но они все равно опоздали.

Не было никаких подтверждений тому, что Скрипач собирается передать Серафима Малявину в то же время, что и два года назад. Илюшин говорил, что люди типа Скрипача часто из суеверных соображений повторяют те же пути, которые один раз уже принесли удачу. На этом предположении и стояла его убежденность. На этом – и на старом талоне с полустершимися цифрами.

В том, что касается суеверности, Бабкин с ним не спорил. Но суеверность – это ритуалы. Поплевать через левое плечо перед выходом, захватить амулет, приносящий удачу… Какая-то часть его разума говорила, что нет смысла действовать, руководствуясь слабыми косвенными доказательствами. Время, отмеченное на талоне, – смехотворная зацепка. Прав, тысячу раз прав Давыдов.

Другая часть возражала, что выбора у них нет. Они всего лишь пытаются играть теми картами, которые им раздали. Вернее, теми, которые сумели выцарапать у провидения. Все строилось на случайности. В то же время одно совпадение цепляло другое, петля вытягивала следующую, и Сергей ощущал в стохастическом нагромождении событий внятный оттенок неизбежности. Непривычное чувство. «А Илюшин что же, постоянно так живет?» – подумал он и тут же выкинул эту мысль из головы.

Были дела и поважнее.

Издалека парковка выглядела как приплюснутая шляпка гигантского гриба. Старый бурый шампиньон с прогрызенными в нем ходами. Свет, который утром отсыпали им так щедро, совершенно исчез. Темнота еще не наступила, но вокруг установился какой-то световой вакуум. В нем не было теней. Даже предметы утратили объем. Они оказались в плоском сером мире, странным образом почти лишенном звука. По крайней мере, когда Сергей резко затормозил, он не услышал привычного визга шин.

Одним движением руля он швырнул машину поперек выезда, прямо перед шлагбаумом. Тяжелый черный джип перевалился через бордюры, как старый морж, выползший на берег по камням, и замер.

Идею Сергею подсказало расположение въезда и выезда. Они были с разных сторон здания. Заезжающие не могли увидеть тех, кто покидал парковку. Поняв это, Бабкин полностью перегородил выезд, заглушил двигатель и вытащил ключ из замка зажигания.

Илюшин быстро сказал:

– Вызовут полицию.

– Пока они сюда дотащатся, еще два часа пройдет.

– Патруль – да. А чоповцы прискачут сразу.

– Начхать! Разберусь как-нибудь. Топай.

Его по-прежнему не оставляло ощущение, будто он что-то упустил.

Макар нахлобучил кепку, возникшую у него в руках неведомо откуда, сунул рацию в карман и бросил:

– Ни пуха!

– Катись к черту! – отозвался Сергей. – Стой! Сигареты возьми!

Макар взял пачку, одернул куцую курточку, которую надел вместо своего пальто, и вышел. Огибая капот машины, Илюшин выглядел еще самим собой. Но чем дальше он уходил, тем сильнее менялся. Плечи ссутулились, голова ушла в плечи. Походка стала дерганой, подпрыгивающей. На свет явился суетливый ханурик – из тех, на которых никому не хочется бросать второй взгляд. Он нырнул в темный зев парковки и исчез.

Сергей знал, что произойдет дальше. Ханурик вынырнет на другой стороне. Он займет наблюдательный пункт возле шлагбаума, где притормаживают машины на въезде. Опустить водительское стекло. Протянуть руку. Нажать кнопку. Получить талон. Это занимает не меньше двадцати секунд. У незаметного паренька в кепке есть целых двадцать секунд, и он использует их с единственной целью – посмотреть на водителя.

Только Илюшин с его почти фотографической памятью мог выполнить эту задачу. Каждый, кто заезжает на парковку, будет занесен в его картотеку лиц, отпечатан на сетчатке, выжжен на изнанке век. Макар не забудет ни одной физиономии. Вряд ли Скрипач встревожится, увидев его. Курящий человек привлекает мало внимания. Нет ничего естественнее курильщика, который хочет подымить, прежде чем вернуться к своей машине.

И все это не имело никакого смысла, если Скрипач не приехал.

– Или приехал и давно ушел, – вслух сказал Сергей.

Его задача была и проще, чем у Макара, и в то же время сложнее. Ни один автомобиль не должен покинуть парковку, пока они не убедятся, что мальчика внутри нет. Было заведомо ясно, что это невыполнимо. Сколько он мог торчать здесь? Сорок минут? Два часа, если повезет и поблизости не окажется эвакуатора? «Простоишь сколько сможешь», – сказал Макар, и Сергей не стал возражать.

Что им еще оставалось?

Он с завистью подумал о Давыдове. У которого есть люди, ресурсы, время, в конце концов… Только Илюшина у него нет.

А Илюшин был убежден, что следователь ошибся, что он дурак, если купился на угонщика, не способного поделить с женой собственного ребенка. Илюшин сказал, что Скрипач не исчезнет, пригнав сюда машину, что в этот раз он обязательно должен остаться и проверить, состоится ли передача. «Это почему еще?» – спросил Сергей. Вместо ответа Макар ткнул в термометр.

«Потому что минус восемь, – сказал он так, словно это все объясняло. – А к вечеру обещают минус двенадцать. Ты понимаешь, что это означает? В машине будет холодно. Через час температура с двадцати понизится до десяти градусов. Еще через пару часов упадет до нуля. Задача для третьего класса: через какое время в багажнике автомобиля спящий подросток замерзнет насмерть? Серафим стоит дорого. Если Малявин не явится вовремя, Скрипач увезет Чаянова и продаст другому клиенту».

«Тогда он и на предыдущих передачах должен был оставаться поблизости, – возразил Сергей. – Даже если было бы плюс двадцать. Если заказчик не приходит, парень просыпается в чужой машине – и что дальше?»

«Вот именно, – сказал Макар. – Он выбирается наружу и рассказывает о милом дядечке, который попросил его о какой-то мелкой услуге, после чего мальчик потерял сознание, а очнулся уже в багажнике. А также описывает его физиономию. Я ошибался. Скрипач не уезжал, пока клиент не забирал свой груз. Он постоянно крутился где-то поодаль. Если бы Малявин не умер так не вовремя, рано или поздно он вспомнил бы этого человека».

К шлагбауму подкатился темно-синий «рено» с вмятиной на бампере. На водительском месте сидела женщина лет сорока – короткая стрижка, недовольное выражение лица, – а рядом, судя по такому же недовольному лицу, ее муж.

Женщина сунула талон в прорезь. Шлагбаум открылся. Она изо всех сил засигналила, требуя, чтобы Сергей убрался с дороги.

Он вышел и направился к «рено». Все это время она не переставала отчаянно сигналить.

– Извините. Застрял, – сказал Сергей, наклонившись к ее окну.

– Как это – застрял? Вы издеваетесь, что ли? Отъезжайте в сторону, мужчина, мозги мне не делайте!

Салон грязный, на заднем сиденье валяется куча шмотья, в том числе потертая куртка маленького размера. Детского сиденья нет. От ее спутника разит перегаром.

– Серьезно, что-то с коробкой, – виновато сказал Сергей. – Извините.

– Я что, из-за твоей коробки должна тут торчать? – возмутилась женщина. – Мы опаздываем!

– Вызвал эвакуатор, жду, – соврал он.

Толстяк не без труда выбрался из «рено» и сфокусировал на Бабкине мутный взгляд.

– Ну открывай капот, что ли. Поглядим, что у тебя стряслось.

* * *

Скрипач крутился не поодаль. Скрипач переходил в бизнес-центр, где даже по воскресеньям работала кофейня, улыбался девочкам за стойкой, медленно цедил в течение часа свой кофе вприкуску с чизкейком, возвращался на парковку, проверял, что машина с грузом исчезла, и спокойно уезжал. Эта схема никогда не давала сбоев.

Прозвище он придумал себе сам. Взял, между прочим, в честь любимого фильма. «Скрипач! Клептоманщик ты мой! Ты же гравицапу свистнул!» Перед тем как выйти из дома с грузом, всегда повторял вслух: «Пошли, Скрипач, в открытый космос».

Сегодня, кстати, забыл сказать эту фразу. Задумался. Накануне вечером клиент не подтвердил воскресную встречу, и это его беспокоило.

Клиент называл себя Бенуа. Претенциозно и вычурно. «Художник», – презрительно думал Скрипач. Презрение относилось не к профессии, а к выбранному нику. Зачем палиться? Зачем вообще выдавать хоть какую-то информацию о себе? Люди идиоты.

Сам он, например, не то что скрипки в руках не держал, – даже нотной грамоты не знал.

Однако в остальном Бенуа вел себя безупречно. Никогда не торговался. Груз забирал вовремя. Ему можно было выкатить любую цену – он соглашался на все. Скрипач старался не зарываться, но, в конце концов, заказы действительно были неординарными. Не просто малолетка, а малолетка со специфическим экстерьером. Благодаря своей профессии – официальной, под которой его знали в обычном мире, – он имел возможность ежегодно отсматривать сотни детей. Те, к которым питал пристрастие Бенуа, встречались редко. Очень редко.

Настолько, что, увидев Серафима Чаянова, Скрипач не поверил своим глазам. Это была даже не улыбка Фортуны, а ее звенящий смех, адресованный только ему одному. Он отправил фотографию мальчика клиенту и широко ухмыльнулся, получив в ответном сообщении единственное слово: «Сколько?»

Обычный ценник Скрипач умножил на три. А мог бы и на пять – Бенуа заплатил бы. Скрипач глубоко презирал своих клиентов, но не за то, что они творили с детьми, а за их беспомощность. Эти инвалиды не в состоянии были даже кошку увести с улицы! Они прибегали к его помощи, они умоляли его о новой дозе своего дурмана; им недостаточно было фильмов или реалистичных кукол, они мечтали вмазаться, ничего для этого не делая. Дегенераты… Кто хочет свежее мясо, тот сам добывает себе мясо, – так обстояли дела в том мире, где вырос Скрипач. Он принимал от этих людей деньги, на которые безбедно жил до следующего заказа, и про себя называл их «моя голубятня».

Когда поступал заказ на конкретного малька, он начинал подготовку загодя. У Скрипача за годы выработался собственный словарь. Первый этап – примерка. Он выяснял о жертве все, что только можно: вес, рост, привычки, увлечения, характер… Подготовительная часть могла занять месяц, а могла и полгода.

Как-то раз ему достался прекрасный заказ. Милейший малек: стеснительный первоклассник, похожий на девочку. Пугливый, робкий, послушный. Такому скажи командным тоном: «Меня прислала твоя мама, садись в машину», – и он уже в салоне. Мамаша тоже была загляденье. С утра поддатая, вечером – в хлам. Про сына она вспоминала, кажется, только когда он появлялся в поле зрения. Подарок, натурально подарок! У Скрипача ушло всего две недели на примерку. На третью он был полностью готов. Выемку назначил на вторник. В этот день малек шел в школу к третьему уроку – меньше зрителей на улице.

И надо же было такому случиться, что в понедельник малек не появился в школе. А во вторник, когда Скрипач уже ждал его во всеоружии возле школы, рядом с мальком нарисовался какой-то патлатый задохлик в галстуке-удавке. Этот же задохлик встретил пацана и после школы. Отменив первоначальные планы – а что поделать? – Скрипач выяснил, что это, оказывается, родной папаша малька. Принесла нелегкая! Он ожидал, что родительский энтузиазм вот-вот схлынет. Однако патлатый мало того, что встречал и провожал малька повсюду, вскоре еще и увез его с собой! Скрипач сунулся было следом, но пескарь так трясся над своим чахлым отпрыском, что повсюду водил его в буквальном смысле за руку. За плечики обнимал! Таращился на него такими сияющими глазами, будто сам его родил! «Ты когда работать-то успеваешь, папаша?» – злился Скрипач. Некоторое время обдумывал идею подчистить пескаря, но по здравом размышлении решил, что овчинка выделки не стоит. Пришлось вернуть клиенту аванс. Уплыл малек, только хвостиком вильнул на прощание.

Но такие случаи были исключением. Обычно все получалось без напряга.

После примерки наступал этап подготовки мормышки. Не каждый раз. Если удача была на его стороне, он заранее прикидывал, что справится один. Но иногда попадались такие мальки, по которым с первого взгляда становилось ясно, что без мормышки тут никуда.

Сильнее всего Скрипач жалел, что нельзя обучить одну-единственную мормышку и заморозить ее навсегда в нужном возрасте. Питер Пэн – вот кто ему требовался. Когда Скрипач прочитал книгу Джеймса Барри, он хохотал как полоумный. Барри изобрел идеальную мормышку! А забавнее всего, что его Питер лучше всего делал именно то, для чего и задумана мормышка: пачками заманивал детей на свой остров мертвых.

Главное в поведении мормышки – естественность. Эта естественность давалась немногим. Несколько раз ему везло, и потом он с грустью, очень напоминавшей, как он сам полагал, отцовскую, наблюдал за неизбежным взрослением своих детей. Одно время он был так зациклен на идее заморозки, что присматривался к лилипутам. Сразу же стало ясно, что лилипут способен обмануть только другого взрослого, да и то издалека. А детям требуются другие дети. Только рядом с ними они расслабляются. Только другие дети могут подбить их на самые нелепые поступки.

Мормышка болталась возле малька столько, сколько нужно. Они трещали, играли, обменивались секретиками. Тайком отходили в сторону от взрослых. А затем Скрипач подсекал. Хлоп – и малек уже в банке.

Мормышку он отвозил обратно в логово. Конечно, вначале каждому обещали, что их отпустят. Но Скрипач полагал, что некая условность этого обещания заведомо ясна абсолютно всем. Так что крики и плач, когда помощник понимал, что его обманули, он расценивал как ритуальный спектакль, чтобы набить себе цену. Хороший ужин и кое-какие послабления в режиме – вот на что они могли рассчитывать, а это уже немало. Так он и объяснял этим милым мордашкам, этим сладким приманкам, глупеньким и очень старающимся выслужиться.

Серьезный провал с мормышкой произошел один-единственный раз. Да такой, что все его дело было поставлено под удар. Скрипач не любил об этом вспоминать. Серафима Чаянова он рассматривал как искупление за тот случай. Мироздание было перед ним виновато – и вот много лет спустя таким образом оно приносило свои извинения. Искупительную жертву.

Скрипач охотно ее принял. С Чаяновым все прошло до того легко, что временами это казалось неправдоподобным.

Оставалось выпить кофе и убедиться, что Бенуа забрал свой трофей. Скрипач огляделся, присел возле заднего колеса, прикрепил ключ и направился к лестнице. Сердце колотилось лишь чуть сильнее обычного. Он нацепил на лицо отработанное выражение легкой задумчивости, потренировал губы – растянулись в улыбке! посильнее! а теперь вернулись в почти исходную позицию, но уголки все-таки чуть-чуть приподняты! – расправил воротник пальто (к мужчине в пальто всегда больше доверия) и свернул к лестничным пролетам.

* * *

Скандал разгорелся быстро и неожиданно даже для Сергея.

А ведь все шло нормально. Возле приоткрытого капота топтались двое мужчин, обмениваясь отрывистыми репликами. Женщины в стороне сначала обсуждали, как скоро приедет эвакуатор, а затем стали делиться историями о многочисленных мерзавцах, запиравших их когда-то во дворах, к которым никакой эвакуатор не приезжал и ничего им за это не было. Все сводилось к тому, что простому человеку негде найти управу на обнаглевшую сволочь. Женщины осторожно, но в то же время с любопытством поглядывали на Сергея, а начав ругаться, понизили голоса.

Роль у Сергея была простая: виноват, очень сожалею, поделать ничего не могу. Он извинялся, разводил руками, и первые десять минут казалось, что этого будет достаточно.

Ему не повезло. Второй раз за этот день, а если считать Давыдова, то и третий. Стоило запереть выезд, подъехали три машины, одна за другой. Минуту спустя им в хвост уткнулась четвертая. Оказалось, все владельцы – сотрудники одного офиса: вышли на работу в воскресенье, оттрубили полдня и очень хотят домой. Всех ждали гости, родители, дети, невыгулянные собаки, непросмотренные фильмы, замаринованные курицы. Они наперебой объясняли Бабкину, чего он их лишает, вываливали свое возмущение, а недовольная тетка даже показала ему фотографию своего бульдога, как будто это могло чем-то помочь, – отличный бульдог, между прочим: ноги кривые, сопли до колен. Все, кроме женщины в последней машине. Она подошла к ним, узнала, почему никто не едет, и, ни слова не говоря, вернулась на свое место. Вытащила бумажную книгу и стала читать. Сергею был виден ее склоненный над страницами профиль.

Никто из этих людей не был Скрипачом. В их багажниках лежали аптечки, аварийные знаки, подстилки для собак, запасная одежда и обычное водительское барахло. Связанного ребенка там не было. Сергей был уверен в этом на девяносто восемь процентов. И разумнее всего, конечно, было бы выпустить их, притворившись, что разобрался с зажиганием, а потом снова перекрыть выезд.

Но оставались два процента. Целых два процента, которые, например, включали в себя вероятность, что Скрипач работает в паре. Или что Скрипач все-таки женщина. Скажем, та, молчаливая, с книгой. Почему нет? Быстро оценила происходящее, мгновенно приняла решение, не тратила слов, конфликт не обостряла и занялась своим делом. С остальными в разговоры вступать не стала – тоже показательно. В подобных ситуациях люди обычно сбиваются в стайки. Маленький отряд, осаждавший Бабкина, именно так и поступил.

И мужичок непритязательного вида в третьей машине тоже был одиночка. С ним ехали две коллеги – «Мы упали Васе на хвост, что ж теперь, не бросать же его!» – но, возможно, они оказались удобным прикрытием. Сначала он тоже пошумел, но быстро остыл и принялся несмешно балагурить.

Сергей мог бы сказать: открывайте багажники – и я вас выпущу. Можно было все переиграть на ходу! Объяснить, что им достаточно показать содержимое багажников, – и они будут свободны. Пожалеть этих людей. Пощадить, в конце концов, кривоногого бульдога. Но Бабкин еще в юности усвоил, что правильно – выбрать сторону и твердо ее держаться. Он сочувствовал бедолагам, но это не означало, что он станет играть за них. Играл он за Илюшина и Серафима Чаянова, а их интересы требовали, чтобы он оставался на месте.

Он как раз подумал, что хорошо справляется с ситуацией. Даже охранник из бизнес-центра с пониманием отнесся к его «беде» и убежал с обещанием вызвать эвакуатор. Намечалось настоящее пришествие эвакуаторов, которые должны были драться за не вовремя заглохший БМВ, как аллигаторы за антилопу.

Но тут на сцене появилось новое лицо.

– О, начальство подтянулось, – негромко сказал один из мужчин.

Остальные сразу замолчали.

Начальство носило кургузый пиджак, зауженные джинсы и золотую печатку на среднем пальце. Разглядев его физиономию со впалыми щеками и оценив, как притихли члены отряда, Бабкин понял, что проблем не избежать.

Так и вышло.

– Чево-о стоим? – совершенно базарным голосом закричал подошедший, словно призывал замешкавшихся покупателей разбирать у него моченые яблоки. – Двадцать минут из окна смотрю, вы сиськи мнете – чего? Зачем? Дятлы…

Ни тон его, ни вранье насчет двадцати минут Бабкину не понравились. Но хуже всего – кургузый верещал так, что его было слышно на другой стороне парковки.

– Валер, да куда ее толкать-то, в кювет, что ли? – беззлобно спросил один из мужчин. – Она враскоряку стоит.

– Рулевую колонку, похоже, заело, – поддержал его второй.

Было очевидно, что оба они внутренне заняли сторону Бабкина.

– Мозги у вас заело, – отбрил кургузый. – Взяли его за шкинарник, – и пусть выталкивает свое корыто. Вон бегемот какой вымахал.

Бабкин прищурился и внимательнее посмотрел на кургузого. Тот быстро взглянул ему в лицо и бесстрашно оскалился. Глаза у него были красные и круглые, как у взбесившегося койота.

Произнести эту мотивационную речь в присутствии Бабкина мог либо псих, либо наркоман. Никто в здравом рассудке не предложил бы взять Бабкина «за шкинарник».

– Ты упоротый, что ли? – лениво осведомился он. – Мужики, у вас шеф обдолбанный – это обычное дело? Или только в честь праздничка?

– Ну так-то Валерий Олегович прав, – хмуро сказал один из водителей, только что защищавший Сергея. – Ты заблокировал, тебе и выталкивать. Расселся, как барин…

Балагур тут же притерся к кургузому, изучил навигатор и сообщил, что в городе перекрытия, эвакуатора можно до-о-олго ждать. Слово «долго» он протянул прямо-таки сладострастно.

– Выталкивать ничего не буду, – флегматично сказал Бабкин. – И вам дурить не советую.

– Сука-сука-сука, – быстро сказал кургузый. – Мужики, да чего ждать! Надо у него ключ забрать и самим завести.

– Валерий Олегович дело говорит. Он нас, это, удерживает здесь. Незаконное удержание. Имеем право бороться! – Балагур оглядел всех, ища поддержки.

Бабкин неторопливо потянулся до хруста в спине. Потенциальные экспроприаторы непроизвольно отшатнулись.

– Слышь, ты, агитатор… – начал Сергей.

– Что вы с ним разговариваете! – высоким голосом вскрикнула женщина с другой стороны джипа. – Время на него тратите! Валерий Олегович, да он специально нас тут держит!

– На кой вы мне сдались?

– Давно бы все вместе вытолкали! – Женщины сбились в кучу, кроме той, последней, – она бросила взгляд в окно и вернулась к книге. Бабкину на миг даже стало интересно, что она читает.

– Вы же мужчины! – пискнула другая. – Вы способны на мужские поступки или нет?

– А мы поможем! – Недовольная женщина хлопнула по капоту, как по крупу коня.

Бабкин даже восхитился бы ими, если бы перемена в их настроении была вызвана бульдогом. Но он хорошо понимал, что они просто искренне вошли в роль перед кургузым. Чтобы понравиться припадочному, надо быть еще более припадочным.

– Зря вы на эти баррикады лезете, – сказал он. – Поцарапаете покрытие – взыщу до копейки.

– Жлоб! – бесстрашно выкрикнула недовольная и отошла на два шага.

– Вы посмотрите, девочки, он нам еще угрожает!

– Охрану давно пора позвать!

– Мы здесь уже сорок минут торчим, сколько можно!

По часам Бабкина, от появления первой машины прошло ровно двенадцать минут. Он все еще не терял надежды угомонить их. Проще всего было бы взять начальственное лицо за горло, но тогда остальные поднимут крик. А крик сейчас был совсем лишним. В любую минуту Скрипач мог подъехать к шлагбауму, опустить стекло – и расслышать шум на другой стороне. Сергей готов был поставить весь свой опыт сыщика на то, что в этом случае Скрипач быстро сдаст назад, наплевав на деньги, на клиента, вообще на все, – и свалит. Не станет разбираться, что происходит. Даже из машины не выйдет.

Они его спугнут.

Он поднял руки в примирительном жесте и забубнил:

– Товарищи, чего вы кипиш поднимаете? Скоро меня отбуксируют! Вы думаете, я сам рад здесь куковать? Я на ремонт вообще-то попал, страшно даже подумать сколько. Мне завтра к теще ехать, забирать ее с дачи, а поездка обломилась. А теща у меня такая… Зверь, а не теща. Вы поймите, я тоже со всех сторон пострадавший. Не нарочно я, ну чесслово. Давайте, не знаю, моральный ущерб вам компенсирую, что ли… Посчитаем, сколько я вам должен, моральный ущерб ваш прикинем…

Наверное, его речь подействовала бы. Во всяком случае, при упоминании о компенсации с мужчин разом слетела воинственность. На это Сергей и рассчитывал. Хочешь отвлечь людей – загрузи их переводом своих тягот в денежное выражение.

Но вмешался кургузый.

– Ключи давай. – Он протянул ладонь и приглашающе похлопал по ней другой рукой. – Давай-давай! Сами проверим, чего там у тебя не заводится.

Он больше не визжал, а говорил с быстрым напором, но глаза у него покраснели еще сильнее. Со стороны могло показаться, что человек долго кого-то оплакивал.

– А он у вас, я смотрю, инициативный, – сказал Сергей, обращаясь к остальным. – Сочувствую. Инициативный дурак хуже наркомана! А хотя подождите-ка…

Кто-то не выдержал: раздался смешок. Смех лучше всего разряжает обстановку, и Сергей даже успел мысленно выдохнуть. Но кургузый схлопнул ладони, точно прищемил в них бабочку, и той же бешеной скороговоркой произнес:

– А, ну, короче, понятно всё, кончать надо с этим, чего я вас слушаю, дебилов, давно надо было кончать…

Он нервно сунул руку за пазуху и начал там возиться. Это выглядело так, словно он пытается вытащить упирающегося котенка. Бабкин должен был раньше сообразить, что сейчас произойдет. И все-таки он до последнего не мог поверить.

И только когда кургузый вытащил пистолет, Сергей осознал, что перед ним действительно конченый псих. И что сейчас начнется пальба.

Он только успел подумать: «Невезение номер четыре».

* * *

Макар прикурил вторую, стараясь не морщиться. Лет тридцать назад были популярны магазины приколов, где можно было приобрести прыгающие фаллосы, собачье дерьмо, которое рекомендовалось положить под елочку хозяевам на Новый год, а еще фальшивые сигареты. Когда в сумерках на них падал свет, они вполне убедительно поблескивали на кончике красной фольгой, словно и правда тлели.

За то время, что он дежурил у шлагбаума, на парковку заехали три машины. Водители – мужчины. Среднего возраста. Все трое какие-то истертые, как монеты, долго бывшие в употреблении. Любой из них мог быть Скрипачом, и Макар, делая вид, что отворачивается от ветра, внимательно «сфотографировал» взглядом каждое лицо.

Ветер и правда задувал свирепый.

Четвертая машина притормозила перед поворотом, но водитель передумал и уехал. Макару не то чтобы повсюду мерещился Скрипач… Но если уж ставить на кого-то из четверых, он поставил бы на этого, уехавшего. Слабый укол интуиции – и вот он уже сворачивает свою операцию.

Ветер относил звуки в сторону. Пока Бабкин пытался сообразить, как успокоить скандалистов, Илюшин находился почти в полной тишине. Это было даже странно. Город всегда набит звуками, как матрас войлоком. Он читал, что за пятьдесят лет звуковой ландшафт Москвы изменился полностью. Машины издают не такой шум, как прежде, потому что используются новые материалы для шин, и сигналят они мягче, и моторы их работают тише. По-другому гудят трамваи, по-другому хлопают двери автобусов, иначе звучат сирены. Гул трансформатора, шум кондиционеров, телефонные звонки, даже звон гремящей кастрюли – все новое.

Только церковные колокола говорят прежними голосами. И птицы поют все так же.

«Если поменялся состав асфальта, дождь, наверное, тоже звучит по-другому». Странно думать, что полвека назад шум дождя был не таким, как сейчас. Макар вспомнил знакомого звукорежиссера: тот говорил, что больше всего на шум дождя похож треск яичницы на раскаленной сковородке.

Серега, между прочим, до сих пор пользуется чугунной сковородой. Кажется, это единственное его наследство. «Не так уж мало. Некоторым, как известно из классики, достается только кот в мешке». Макару всегда казалось, что в изменившемся мире именно Бабкин останется хранителем традиций. У него наверняка и кнопочная «Нокия» где-то припрятана. «Где-где… Возле сердца, за партбилетом». Когда-то он в шутку завел дурацкую тему: допустим, мировая катастрофа, океаны смывают города, вулканы извергают лаву, земля черствеет и трескается, но на космодромах заранее приготовлены ракеты. Они увезут всех желающих на присмотренную загодя планету, которую человечеству предстоит осваивать. Но лететь придется десять лет, и можно этот срок провести в анабиозе, а можно – изучая их будущий мир. Макар тогда сказал, что предпочтет нормально выспаться, чем торчать десять лет в замкнутом пространстве. К тому же метод обучения через полное погружение в среду никто не отменял. «А ты, разумеется, будешь каждый день штудировать отчеты колонистов-первопроходцев». Бабкин посмотрел на него, пожал плечами и сказал, что, разумеется, никуда не полетит.

Извергающиеся вулканы и ревущий океан неожиданно из дурацкой фантазии переместились в область подлинного. До первого извержения оставалась неделя, Макару нужно было как-то уговорить своего лучшего друга последовать за ним, а не кончать жизнь растянутым во времени самоубийством… Но он не понимал главного – почему? «С какой радости ты останешься? Боишься прилететь туда дряхлой развалиной?» Сергей покачал головой. «Не в этом дело. Мой мир, моя земля. Все гибнет, а ты смотришь на это сверху из иллюминатора космического корабля? Такое не для меня. Помирать надо здесь. Не хочу быть наблюдателем. Есть в этой роли что-то… – Он слегка поморщился. – В общем, не мое». Океан надвигался на них, необъятная стена воды сносила город за городом, вокруг сновали посетители, небо заволокло тучами пепла, бариста варил кофе, звякал колокольчик на входной двери… На космодроме ждала ракета, в которую Сергей – теперь это было окончательно ясно – не поднимется, не войдет, останется со своим гибнущим миром: часть его, выросшее дитя, плоть от плоти. Илюшин решал, провести время во сне или в бодрствовании, а перед Сергеем даже выбор такой не стоял. Макар пытался подобрать аргументы, найти подходящие слова – и не находил. Его охватило редкое для него чувство полного бессилия. «А как же Маша?» – спросил он наконец.

И Бабкин вздрогнул.

А через три года после того разговора родилась Алиса, и временами Макар, легко соскальзывавший в воображаемые миры, утешал себя тем, что уж собственного ребенка Сергей бросить не сможет. Бабкину даже в голову не могло прийти, что Илюшин обрадовался девочке в том числе потому, что в одном из вариантов будущего Сергей, Алиса и Маша улетели вместе с ним в сверкающей ракете к неизведанной планете. Бабкин, пожалуй, счел бы его психом, узнай он об этих размышлениях. Ну так Илюшин и о трубке капучинатора ему сообщать не стал, хотя самолично – по неведомым соображениям, но дико хохоча при этом, – перекусил нежный пластик ножницами в четыре приема. Каждый раз, когда Бабкин осыпал проклятиями соседскую кошку, он ржал про себя как гиена.

Дорога опустела. В завываниях ветра Макару почудились крики. Он вытащил рацию, постоял, раздумывая, не помешает ли вызов Сергею, чем бы он в этот момент ни занимался…

И тут грянул выстрел.

* * *

Скрипач сбежал на три пролета вниз и распахнул дверь, ведущую на стоянку. Отсюда было рукой подать до перехода в основное здание. Но он замер, привлеченный странной картиной. У выезда собралась цепочка машин – они так тесно уткнулись друг в друга, что первым делом ему пришла в голову мысль о нелепой аварии. Но затем Скрипачу бросился в глаза черный джип, перегородивший выезд. Вокруг него творилась какая-то суматоха. Насторожившись, он подошел ближе, держась в тени.

По капоту джипа был распластан оскалившийся человек с прилипшей ко лбу челкой. Левой рукой он скреб по нему с такой силой, словно умирал от жажды и надеялся через слой металла дорыться до воды. На пальце поблескивала золотая печатка. Вторая рука оскаленного была сильно заломлена за спину. Оценив угол, под которым она торчала из корпуса, Скрипач понял, что оскаленному вывихнули плечо, а не воет он только потому, что от боли способен лишь хрипеть. Вон и пена на губах пузырится.

Вокруг суетились люди, какая-то дура верещала «Господи, господи, да сделайте же что-нибудь», и в этом бессмысленном гаме тот, кто держал оскаленного, рявкнул:

– Рубашку давай сюда!

Стоявший ближе остальных испуганно стал выдираться из рубашки, как карась из сети. Скрипач беззвучно сделал шаг назад.

Мужчина, вывихнувший плечо оскаленному и потребовавший рубашку, был ему знаком. Частный сыщик! Громила с перебитым носом и пугающе цепким взглядом. Его появление здесь не могло быть случайностью.

В следующий миг Скрипач уже скользнул на лестницу. Скачками он помчался вверх – быстрее, быстрее… Сыщик наверняка здесь не один, где-то рядом и другие, может быть, они уже вызвали полицию и с минуты на минуту начнется досмотр выезжающих машин. Поэтому громила и держит очередь.

Скрипач запыхался, но хладнокровия не утратил. В голове пульсировала мысль, яркая, как вывеска в кинозале, извещающая о запасном выходе: «Надо избавиться от пацана». С тачкой его не свяжут, отпечатков нет – в этом он всегда был скрупулезен. Волосы под шапочкой, как у хирурга, руки в перчатках. Вечно в кожаных перчатках, чтоб не делать отпечатков… Ха-ха, это прямо-таки про него. Но вот пацан, если его найдут живым, – это свидетель, к тому же знающий о Скрипаче практически все. Убить его – и концы будут оборваны, он уйдет невидимым. А если и случится так, что его задержат, доказательств причастности не найти.

Единственное доказательство спит в багажнике старого «Вольво».

Скрипач выскочил на своем этаже и остановился, чтобы перевести дух. Выровнять дыхание, вот так, хорошо… Если на парковке ему кто-то попадется, его не должны выделить. Но хорошо бы никто не попался: его собственная тачка, на которой он собирался свалить, осталась на втором этаже. Про нее можно забыть навсегда. Этот план рухнул. Клиента взяли, и Бенуа его сдал. Возможно, где-то здесь уже поджидает засада.

Надев на лицо озабоченное выражение, словно он что-то не может найти, Скрипач двинулся по направлению к «Вольво». Он крутил головой по сторонам и выглядел как человек, забывший, где припарковался. Такое случается сплошь и рядом. Он морщился, бормотал себе под нос: «Зря не сфоткал», хотя асфальт и несущие колонны не были размечены не то что цветом – даже цифрами. Сырость, грязь и запустение. Пакостное место. За это Скрипач его и любил.

В бардачке – шприц с препаратом. Он всегда оставлял для Бенуа подарок: нечто вроде бонуса за долгое сотрудничество. В правильной дозировке препарат всего лишь продлял медикаментозный сон. Можно было усыпить пациента и на сутки, и дольше. Если высадить в вену все содержимое шприца, малек издохнет в считаные минуты. И никому ничего не успеет рассказать.

* * *

Серафима Чаянова разбудил выстрел. Эхо заметалось в узком проеме между двумя зданиями, похожее на обвал в ущелье, и ворвалось в его сны. Он разлепил веки.

Последние сутки он находился на зыбкой границе небытия и яви, то проваливаясь глубже, то вновь выныривая на поверхность. Он почти проснулся, когда его грузили в багажник, но затем дорога вновь его убаюкала.

Какой-то частью сознания Серафим понимал, что происходит. Он рос на улицах, а затем в детдоме, и истории, которые многие более благополучные сверстники считали страшилками, для него были частью реальности. Кое-что из того, что заставило бы усомниться даже взрослых, он молча принимал на веру. Жизненный опыт научил его: нет такой мерзости, которая не могла бы обрести человеческое лицо.

Он встречал эти лица. Видел, как смотрит на него старший сын в первой приемной семье. Серафиму велено было называть его братом, но он только молча таращился исподлобья, закусив губу, а на ругань взрослых принимался мычать и вываливал язык, изображая идиота. А вот сынишка, семнадцатилетний козел, как раз любил использовать слово «братик». «Иди сюда, братик. Ложись со мной, поговорим по душам». Ну, Серафим был не дурак и прекрасно знал, чего от него хотят. Так что при себе он таскал маленькую отвертку и был готов пустить ее в ход. Правда, необходимости так и не возникло. Козел оказался ссыклом.

Иллюзий Серафим лишился очень рано. Родная бабка однажды провела ликбез, доходчиво объяснив, что его может ждать, если он пойдет смотреть с улыбчивым соседом щенят или котяток. Бабка донесла всю картину целиком буквально двумя метафорами, и пока потрясенный Серафим недоверчиво пялился на нее, еще и влепила ему оплеуху – чтобы крепче запомнил. Сработало. Он и запомнил, и поверил. Тем более его приятели по уличным играм позже подтвердили бабкину правоту и дополнили несколькими живописными подробностями.

В детдоме воспитатели следили и пресекали на корню все сексуальные поползновения. И все равно кое-что просачивалось, ил поднимался со дна: и анекдотцы ходили грязные, и не дай бог было заслужить какое-нибудь поганое прозвище – будут зажимать в сортире и щупать под мерзкие хохотки.

Серафим попытался поднять руку – и не смог. Его как будто отключили от собственного тела. Он чувствовал лишь холод и ощущал, что укрыт одеялом.

В ушах у него стояли какие-то горячие пробки, словно ушные ходы залило кровью. Застонав от усилия, Серафим поднес руку к голове. Крови не было. Глаза пока не успели привыкнуть к темноте, вернее, к полумраку, но пальцы остались совершенно сухими. Невыносимо хотелось пить. У коробки, в которую его бросили, как котенка, то и дело куда-то смещались стены. Он подвигал глазами, покрутил головой и понял, что это никакая не коробка, а внутренность багажника. Детали начинали проступать из полумрака. Серафим дотронулся до холодного пластика сидений, провел пальцами по ворсистой поверхности, на которой лежал сам. Повозился и с негодованием осознал, что на него нацепили памперс.

Он попробовал приподняться, но стукнулся головой о легкую крышку, которая подлетела вверх и снова ударила его по макушке. Втянув голову в плечи, мальчик испуганно притих. Куда его привезли? Где он вообще? Ясно одно: надо нахрен валить отсюда. Никто не придет и не спасет – вот что Серафим выучил твердо за свою недолгую жизнь. Единственный человек, который может это сделать, – дядя Ян. Яныш, как Серафим его называл.

При мысли о дяде его охватила тоска, которая была сильнее ужаса. Яныш, должно быть, ищет его, а найти не может, и если Серафима прикончат, он так никогда и не узнает, что произошло. А еще он старый, ему пятьдесят четыре года, у него может просто сердце разорваться пополам – и все. Лупоглазый санитар скажет: «Отпрыгал свое дедок», а потом начнет, облизываясь, шарить по его карманам. Бабушка умерла от инфаркта, Серафим хорошо помнил, как все происходило.

«Кровью у меня будете харкать, суки», – пообещал мальчик в адрес уродов, из-за которых он здесь оказался. Их было двое. Пусть даже второго мальчик видел недолго, его поганую харю он запомнил накрепко. Покажи ему хоть тысячу уродов, своего он узнает всегда.

Злость придала ему сил. Он завозился и как-то так собрал себя, что сумел сесть на карачки. Затем плюхнулся на зад, по-прежнему весь скукожившись, и наконец попробовал аккуратно сдвинуть крышку над головой. Сначала ничего не получалось. Крышка подпрыгивала и возвращалась, словно издеваясь над ним. Обозлившись, Серафим врезал ей снизу кулаком, и она тут же улетела куда-то с грохотом.

От ужаса он оцепенел. Но он был храбрым мальчиком, к тому же его ждал Яныш, который, может быть, не умер, а только лежит в реанимации и мог бы выздороветь, если бы увидел Серафима живым и невредимым, потому что сам же ему повторял: «В протекании болезни очень многое решает правильный настрой пациента». Лицо у Яныша при этом делалось ужасно важное, и Серафим каждый раз начинал гыгыкать, потому что из детдома его как-то угораздило залететь в больничку с отитом, и там взрослый пацан на соседней койке с выражением читал длинную поэму, которая начиналась словами: «По асфальту злобно полз страшный ухогорлонос, а за ним, ругаясь матом, шел патологоанатом». Еще он научил мальчика заклинанию «Трындец не лечится, а фигня сама пройдет», но это великое знание Серафим держал при себе.

Мальчик привстал и попытался что-нибудь разглядеть. Сквозь затемненное стекло багажника он видел только невнятные очертания. А в лобовом показывали что-то свинцово-серое. От попыток разобраться у него заболела голова, и Серафим велел себе прекратить это. Сейчас он выберется наружу, и все станет ясно.

Он перевалился через спинки задних сидений, съехал на кресло, трясясь как в лихорадке, и сдвинул в сторону крышку. Вот она где… В кожаном кармашке прямо перед собой он вдруг увидел бутылочку с водой. Во рту у него было так сухо, что щеки, казалось, потрескались изнутри, а язык превратился в щепку. Серафим дрожащими руками вцепился в бутылочку. Только бы не пустая! Не с первой попытки, но ему удалось открутить крышку, и он принялся пить – жадно, захлебываясь, чуть не плача от облегчения.

Он не успел опорожнить бутылку, как его стошнило. Серафим резко подался вперед, чтобы содержимое желудка выливалось не на собственные колени, а на коврик.

А затем послышались шаги, и возле машины выросла темная фигура.

* * *

В этот раз Скрипач использовал «Вольво» – кроссовер с тонированными задними стеклами. Хорошая машина, надежная. А главное, входит в число автомобилей, которыми почти не интересуются ни менты, ни угонщики.

Именно из-за тонировки Скрипач не разглядел, что на заднем сиденье кто-то есть. Пока он доставал из тайника ключ, Серафим соскользнул на коврик прямо в лужу собственной рвоты и съежился между передним и задним сиденьем.

Скрипач открыл переднюю пассажирскую дверь. В машине воняло – малек в багажнике обделался, что ли? Он бросил ключ на сиденье и распахнул бардачок. Шприца не было. Черт, неужели забыл его дома? Придется кончать пацана шилом, а это означает кровь, следы, грязную работу… Но тут пластиковый цилиндр с тонким поршнем выкатился ему прямо под пальцы.

Он снял защитный колпачок, выпрямился и услышал сзади недоуменное:

– Ты здесь какими судьбами?

Скрипач обернулся и увидел Яна Боричева.

* * *

Бабкин скрутил запястья уроду чужой рубашкой – за наручниками надо было лезть в салон, а выпускать из виду эту психованную мразь он не собирался. Пистолет улетел под машину. Туда немедленно полез один из мужичков – тот, что обещал разобраться с коробкой передач.

– А ну жопу свою принес сюда, дебила кусок! – прорычал Сергей.

Хуже оружия в руках обдолбанного урода может быть только оружие в руках нормального человека, который видит его впервые в жизни.

На его рык все вытянулись по струнке. Кусок дебила торопливо пополз обратно, стукнулся головой и начал оправдываться, причем не вылезая из-под капота.

– Тронешь пушку, я тебе руки узлом завяжу, – пообещал Бабкин.

Все дружно посмотрели на хрипевшее начальство, которое уже закатывало глаза от боли.

– Я полицию вызвала, между прочим! – дрожащим голосом сказала недовольная женщина. – Вы самоуправством занимаетесь!

– Ему же больно! – поддержала вторая.

И тут появился Илюшин. Бабкин перед этим как раз успел стащить кургузого с капота и уложить его мордой в асфальт, а сам присел рядом, прикидывая, как бы ловчее вытащить его пукалку – «Стечкин», елы-палы, это вам не кот начхал, откуда только у всякой мрази хорошее оружие… Поэтому Макар, пробежавший парковку насквозь, обнаружил небольшую взбудораженную толпу, а Бабкина не обнаружил – только ноги, торчащие из-за колеса.

Первой его заметила женщина из последней машины. Она все-таки вышла на шум, так и не выпуская из рук свою книжку, причем сделала это только тогда, когда стало ясно, что больше стрелять не будут. Это была умная и сообразительная женщина. Именно поэтому, увидев лицо парня с очень светлыми глазами, она выронила книгу, попятилась и юркнула в свою машину. Остальные обернулись.

– Серега, – хрипло позвал парень.

Случилось удивительное – каждому из собравшихся пришла в голову одна и та же мысль: если Серега сейчас не откликнется, им конец.

Балагур сориентировался быстрее остальных.

– Ты это, ты не думай, он живой! Он нашего руководителя там это… пытает, короче.

Бабкин услышал голоса, выпрямился и уставился на Макара.

– Ты чоповца не видел? – спросил он, как будто все происходящее было самым обычным делом.

– Чоповца?

– Охранника. Офигеть, у них пальба во дворе – и ни одной рожи в прямой видимости. Где у нас пакеты? Там ствол валяется, надо прибрать.

Макар подошел и посмотрел на выгнувшееся тело.

– Я так понимаю, это не Скрипач?

– Вряд ли, – согласился Бабкин. – Кокаиновый дегенерат обыкновенный, одна штука.

– А эти? – Макар двинул подбородком в сторону отряда.

– А это его крепостные.

– Тоже кокаиновые?

– Тоже дегенераты. Что у тебя?

Илюшин бросил на команду поддержки Валерия Олеговича короткий взгляд, под которым все скисли и начали переглядываться.

– Три человека, мужчины, один за другим, последний заехал шесть с половиной минут назад. Больше ничего.

Сергей наконец защелкнул наручники на запястьях начальства. От здания бизнес-центра вдалеке отделились три фигуры в форме и побежали в их сторону.

– Они бы еще понедельника дождались, – пробормотал Сергей. – После такого шухера я очень удивлюсь, если Скрипача не спугнули.

– Серега, мы про лестницу забыли, – сказал Макар, глядя куда-то наверх.

– Что значит забыли? Я по ней лично спускался.

– Когда я сюда бежал, по ней кто-то рванул, причем довольно быстро. Я слышал топот.

– А зачем ты бежал, кстати? – осведомился Сергей.

– Стреляли, – флегматично отозвался Илюшин.

Невдалеке завыла сирена.

Бабкин внимательнее посмотрел на Макара, затем перевел взгляд на приближавшихся охранников и прикинул, как скоро экипаж с сиреной окажется здесь.

– Короче, так: я пробегусь по этажам, а ты встречай этих гусей. Если свидетели начнут гнать, что я кого-то ущемлял, напомни, что у меня регистратор в машине. И не забудь им сказать, что этот – упоротый. Я мигом.

Главным в их тандеме был Макар, но за то, что по внутреннему ведомству проходило как военные операции, отвечал Сергей. Поэтому Илюшин молча кивнул.

Отряд рассыпался в разные стороны, как воробьи, когда Бабкин быстрыми шагами направился к парковке. Он мельком выцепил взглядом название книги на асфальте: Том Клэнси, «Все страхи мира».

* * *

– Ты какими судьбами здесь? – удивленно спросил Боричев.

Скрипач перехватил шприц так, чтобы его не было видно, и расплылся в широкой радостной улыбке.

– Какие люди! Я насчет сантехники договорился, прораб должен был подъехать, две недели меня обещаниями кормит… А мне по кругу надо все менять, я уже замучился, честно говоря. Столько денег отдал…

Он знал, что нужно нести любую чепуху, главное – сдобрить ее деталями. Нечистый на руку прораб – это достоверно. Вот и Боричев, который до этого что-то подозревал, глуповато улыбнулся в ответ.

– А я-то удивляюсь, как тебя сюда занесло… Подожди, а разве тут есть магазины?

Дверь «Вольво» распахнулась, ударив Скрипача по спине, и мальчишеский голос отчаянно заверещал:

– Яныш! Это он, Яныш!

Боричев изменился в лице. Он замахнулся, но Скрипач был и быстрее, и моложе, не говоря уже о подготовке; Боричеву и не снились те драки, в которых тот участвовал. Скрипач отклонился назад, перераспределил вес и пробил по прямой «двойку» – сначала правой, затем левой.

Оба удара достигли цели. Бил он в нижнюю челюсть, и Ян даже не успел закрыться. Боричев покачнулся и упал на спину. Всего несколько секунд спустя игла вошла в его шею. Скрипач действовал напористо и грубо: все покатилось к чертовой матери, и теперь его единственным спасением было поскорее избавиться от свидетелей.

«Минус один», – сказал он себе, отшвырнув пустой шприц.

* * *

Яныш все-таки пришел за ним. Серафим считал, что дядя в больнице, а он был здесь, он искал его и нашел, и за это его убили. От удара внутри Яныша что-то ужасно хрустнуло, и Серафим взвизгнул, как маленький зверек. Он видел, как у дяди закатились глаза и тот обмяк на грязном бетонном полу.

Любой другой ребенок бросился бы бежать. Особо отчаянный вцепился бы в убийцу.

Ничего из этого Серафим не сделал. Пока Скрипач сидел над телом его дяди, он запрыгнул на водительское сиденье, схватил брошенный ключ и вставил в замок зажигания. Яныш потратил немало времени, обучая его.

Скрипач выпрямился и оценил положение дел. Боричев уже потерял сознание. Его можно считать отработанным материалом. А вот малек сидел на водительском месте, вцепившись в руль, и мордашка у него была совершенно безумная.

– Не глупи, дуралей, – спокойно сказал Скрипач.

Больше себе сказал, честно говоря. Хотя пацан его слышал – водительская дверь осталась распахнутой. Подойти, вытащить, свернуть ему шею. Если повезет, его никто не заметит. Затем он уйдет пешком, как и планировал, только не через бизнес-центр, а спустится на другую сторону и перейдет через дорогу. Там начинается промзона, затеряться легко. Правда, обеими тачками придется пожертвовать, но это небольшая плата за свободу.

– Выходи, надо Яну помочь, – громко позвал Скрипач и двинулся к автомобилю. – Мне нужна твоя помощь, один не справлюсь.

Серафим едва не купился. Такое огорченное и доброе лицо было у убийцы, что он едва не выскочил с криком: «Чем помочь? Как? Только скажи!» Ему было очень страшно. Он не думал, что убийцы могут выглядеть – так. Безобидными, сокрушенными, мирными. Убийца обращался к нему, словно не брал в расчет, что Серафим видел все своими собственными глазами.

– Ты Яныша убил! – выкрикнул мальчик, плача.

– Ну что ты, глупый… У него эпилепсия, он просто тебе не говорил, а у меня лекарство было с собой, он сейчас очнется, только нужно вдвоем… – Скрипач был уже в шаге от машины.

Выцарапать гниду из консервной банки и свернуть башку. Сильнее всего Скрипача почему-то взбесило, что малек завладел его тачкой.

* * *

Сергей Бабкин решил начать с третьего этажа. Он вывалился на парковку и невдалеке увидел человека. Тот стоял возле серой машины, за рулем которой сидел мальчик.

Бабкин узнал обоих. Но, прежде чем он успел вытащить пистолет, или крикнуть, или хоть как-то обозначиться, «Вольво» резво покатился назад.

Серафим переключил рычаг скоростей, как учил его Яныш, и втопил педаль газа. Его с силой мотнуло вперед. «Вольво» задним ходом пронесся насквозь через всю парковку. Убийца побежал за ним, и от страха мальчик вильнул рулем. Раздался скрежет, когда автомобиль, изменив траекторию, врезался распахнутой дверцей в одну из колонн. Искореженная дверца сначала повисла, скрежеща о бетон, а затем отвалилась окончательно и осталась на полу, похожая на смятую детскую ледянку. Серафим стал тормозить, но к этому моменту он разогнался слишком сильно. Задним бампером изуродованная машина воткнулась в морду белого «ниссана». Завыла сигнализация – сначала включился обиженный «ниссан», за ним соседние машины.

Скрипач укоризненно покачал головой, по-прежнему идя к мальчику, и развел руками, как бы говоря: ну что же ты наделал, глупыш? Даже издалека он видел, что пацан сидит с ошарашенным видом. Если б не оравшие сигналки, из-за которых вот-вот сбегутся местные бараны, Скрипач бы даже обрадовался. Слишком уж резво говнюк начал крутиться по парковке. А теперь осталось всего лишь…

* * *

Серафим выпустил руль. Он видел какую-то фигуру неподалеку от выхода – издалека она казалась гигантской, – видел убийцу, от которого его отделяло тридцать метров. Тот неторопливо шел к нему. Вокруг орали на разные голоса сирены, мигали фары… Из фильмов он знал, что следует делать, и попытался пристегнуться. Но ремень то ли заклинило, то ли он слишком торопился – они с Янышем учились на других машинах, а в этой все было огромным и непривычным. Серафим подумал, что должно получиться и без ремня, потому что фильмов он смотрел много, и во всех эти сцены заканчивались одинаково. Ну, почти.

* * *

В отличие от Скрипача, Сергей догадался, что сейчас произойдет. Он увидел, как мальчик рвет на себя ремень безопасности, и его осенило. Если бы он был тринадцатилетним подростком за рулем, существовал только один маневр, для которого ему понадобился бы ремень.

Он пальнул бы в воздух, чтобы привлечь их внимание, но среди бетона и железа стрелять было безумием. К тому же с этим Сергей опоздал. «Вольво» уже тронулся.

Не просто тронулся – он будто подпрыгнул на месте, а затем помчался вперед. Скрипач отскочил с центральной линии, чтобы не попасть под колеса, и замер между двумя машинами, выжидая. Выезд был с другой стороны, и он не беспокоился, что мальчик уедет с парковки. Бабкина он видеть не мог – тот бежал вдоль бетонного ограждения, молясь, чтобы подушки безопасности не сработали.

Серафим разогнался, выкрутил руль и прибавил газу. Едва не опрокинувшись, «Вольво» с визгом повернул на девяносто градусов и оказался прямо перед Скрипачом.

Серафим много раз видел, как это делается. Жаль, конечно, что не получилось с ремнем…

Скрипач слишком поздно осознал, что он в ловушке. Кинувшись в сторону, он попытался перевалиться через грязный капот какого-то джипа, и в этот миг его снесло двухтонной машиной, которой управлял Серафим.

Расстояние от того места, где мальчик повернул, до внешнего края парковочной платформы было слишком коротким: его не хватило, чтобы затормозить и остановиться. Сминая капот, «Вольво» влетел в бетонное ограждение.

Плита покачнулась и рухнула вниз.

Даже в этот момент Скрипач был еще жив. Даже когда его ноги расплющило между бампером и плитой и голени превратились в осколки, а обе берцовые кости треснули. И когда он летел с третьего этажа под крики наблюдателей, он был еще жив. Но затем он приземлился спиной на бетонную плиту, и хотя та раскололась при падении на несколько кусков, это ничего не могло изменить. Некоторое время человек, называвший себя Скрипачом, еще видел небо между парковкой и зданием бизнес-центра и даже мог понять, что именно он видит, но затем кровь из разорванной селезенки хлынула в брюшную полость, и Скрипача не стало.

Когда «Вольво» ударился о бетон, у Бабкина осталась даже не секунда, а секундная доля: узенькая прорезь в ткани реальности. Микроскопическая. Почти ничтожная.

Если бы сработали подушки безопасности, эта доля была бы бесполезна. Но старый «Вольво» и раньше попадал в аварии: заводские подушки выстрелили при каком-то давнем столкновении, а заменить их владелец не удосужился.

Поэтому свою микроскопическую долю Сергей Бабкин использовал на полную. Когда машина вмялась в бетон и человек, взмахнув руками, полетел следом за ограждением, в то ничтожное окно, когда автомобиль замедлил движение, а мальчика швырнуло грудью на руль, Бабкин, стоя на краю бетонной платформы, схватил его за руку и дернул на себя с водительского места. А затем отбежал в сторону, прижимая к себе кашляющего, захлебывающегося ребенка.

«Вольво» выкатился мордой наружу, задержался, словно в задумчивости, крутя передними колесами, и застыл. Снизу пронзительно закричали.

Оказавшись подальше от края, Бабкин отпустил пацана. Мальчика вырвало – одной водой. Серафим вытер губы и вдруг поковылял куда-то в сторону. Озадаченный Сергей пошел за ним и наткнулся на тело.

«Боричев?!»

Он выругался про себя, приложил пальцы к сонной артерии их клиента и обнаружил, что пульс есть.

– Он его шприцом вмазал, – дрожа, сказал мальчик и плюхнулся рядом на колени, не отрывая глаз от дядиного лица. – Вот сюда, прямо в шею.

Сергей вытащил рацию:

– Макар, нужна скорая. Мы на третьем этаже. Серафим тут, живой. Боричев без сознания, ему что-то вкололи. Я буду здесь. Отгони людей от тела. И проверь, в каком он состоянии…

* * *

Сложнее всего пришлось с пацаном, когда тот понял, что дядя не умер. Он закричал на Сергея, что нужно спасать Яныша, сам пытался сделать ему массаж сердца, и все это время Сергей боялся, что у пацана есть какие-то внутренние повреждения после удара и он вот-вот стихнет, отойдет в сторону, сядет спиной к колонне и умрет у него на глазах. Успокоился Бабкин только после приезда скорой. Вернее, двух скорых. Черт его знает, что наговорил диспетчеру Макар, но бригады к ним приехали укомплектованные по высшему разряду. Сергей был готов к худшему, но Ян пришел в себя.

Когда Боричев открыл глаза, мальчишка, жавшийся к колонне, кинулся к нему с жалобным поскуливанием. Он держал дядю за руку и грязно ругался на врачей, пока ему не пообещали, что возьмут его с собой. Тогда он замолчал и послушно отполз в сторону. Им занялся молодой врач, которому Сергей вкратце обрисовал положение дел.

На парковку ввалились люди в оранжевых жилетах и, не обращая внимания на бригаду скорой, засуетились вокруг «Вольво».

Посмотрев на происходящее, Бабкин перевел дух и направился к лестнице. Предстояло еще разбираться с вывихнутым наркоманом.

Он топал по ступенькам, и внутри него все пело. Они спасли мальчишку. Отыскали и спасли. Останься Чаянов в машине, грохнулся бы вместе с ней как пить дать. Лежали бы рядышком, похититель и жертва.

А вместо этого он сидит на полу возле дядюшки – надо еще выяснить, как здесь оказался Боричев, – и выглядит поразительно здоровым для ребенка, который трое суток провел в отключке.

Даже понимание, что он разговаривал со Скрипачом час подряд и ни разу всерьез не заподозрил в нем похитителя детей, в эту минуту не могло омрачить радости Сергея. После он себя, ясное дело, поедом съест, да и Макар откусит несколько кусков. Но все это будет потом. А прямо сейчас – Чаянов был жив, и Боричев был жив, а самому Бабкину предстояли нормальные рабочие хлопоты: проверить Илюшина, вернуться наверх, помочь перетащить Боричева в скорую, разобраться с трупом, дать показания… «Хорошо если к полуночи вернусь домой».

Выезд с парковки был ярко, точно сцена, освещен фонарями. Джип Сергея оттащили в сторону – а он начисто забыл про него, – однако никто не уехал. Отряд в полном составе топтался неподалеку, взволнованно переговариваясь, и курил. «А что ж бульдог? – хотел спросить Бабкин. – Рассосался?» Но плюнул и решил не тратить усилий на этих болванов. Охранники мельтешили невдалеке, и двое ринулись к нему. Игнорируя их, Бабкин направился к Макару.

Илюшин сидел возле тела на корточках.

Скрипач лежал на спине, сильно выгнувшись на бетонном ограждении.

– Это Илья Кармашев, – сказал Бабкин, присев рядом, и тяжело вздохнул. – Фотограф. Давний приятель Боричева. Чаянов цел. Довольно борзый, надо сказать, пацан, я уж не говорю о том, что он Кармашева грохнул – вытолкнул машиной и сам чуть не свалился, я его еле успел выдернуть с водительского места…

Илюшин даже не поднял на него глаз. Он смотрел на мертвого Скрипача и не говорил ни слова.

– Если бы Чаянов пристегнулся, грохнулся бы вместе с тачкой. Хотя черт его знает – может, сидел бы щас на водительском месте, над бездной, как в фильмах…

Илюшин по-прежнему не отвечал, и Бабкин даже слегка обиделся.

– Слышь, Макар? Я пацана спас, говорю! Не то чтобы я претендовал на медаль…

Макар перевел на него взгляд, и Сергей осекся.

– В чем дело? – спросил он.

Макар смотрел на него, не говоря ни слова, и Бабкин вдруг понял с болезненной ясностью, что случилось что-то небывалое.

– Я знаю этого человека, – очень медленно проговорил Илюшин.