Сумасшествие. Вот как это называлось. Чистое сумасшествие, и, глядя на кипы уголовных дел, которыми был завален кабинет, Бабкин пытался понять, как оно стало возможно и почему Давыдов согласился в этом участвовать.

Впрочем, со вторым вопросом более-менее ясно. В конце концов, в идее Макара имелось рациональное зерно. Короленко вступил в должность в две тысячи пятом. К этому времени человек, которого называли Скрипачом, мог уже выполнять заказы.

Его фигура внушала Бабкину чувство, близкое к страху. Насильники вроде тех, к которым Скрипач отправлял одурманенных детей, были ему знакомы. Он порядочно насмотрелся на них во время службы, и они не вызывали у него ничего, кроме тоскливого омерзения.

Но Скрипач был из другого теста.

Его, в отличие от заказчиков, не раздирало неутоленное желание. Он выходил на охоту, обычную охоту, и продавал свою добычу, как беличьи шкурки.

За этим стояло что-то такое, от чего у Сергея, человека немало повидавшего, кровь стыла в жилах.

Не Крысолов, а крыса сновала незамеченной по улицам его города и утаскивала человеческих детенышей. Крыса знала, что случится с детьми потом, но это ее не останавливало. Если бы выяснилось, что Скрипач – очередной садист, который таким извращенным способом получает свою долю удовольствия, Сергею стало бы легче. Но он знал, что это не так. Им противостоял холодный расчетливый ум. Быстрый. Точный. Практически совершенный в своей работе. Да нет, без всяких «практически». За столько лет – и никаких сведений о нем? Ни возраста, ни рода занятий? В том, что прозвище «Скрипач» ни к чему не привязано, Бабкин не сомневался. Такие люди не допускают глупых промашек.

Он пытался представить его лицо. Как выглядит человек, который заговаривает с детьми? С первой минуты он вызывает безотчетное доверие. К нему поневоле чувствуешь расположение, иначе дети отказывались бы с ним идти. Обаятельный, улыбчивый, доброжелательный…

Он посмотрел на Илюшина.

– Что такое? – спросил Макар, не отрываясь от уголовного дела.

– Опять подумал, что из тебя вышел бы идеальный Скрипач.

Давыдов выделил им кабинет, похожий на узкий пенал. Высоченный потолок и окно в торцевой стене несколько примирили Бабкина с их новым местом работы. Больше всего он ненавидел духоту.

Все свободные поверхности были заняты папками. В воздухе стоял характерный дух старой бумажной пыли, лежалого картона – он пахнет совсем не так, как свежий, этот картон, два десятилетия хранившийся в подвале под грузом десятков таких же папок. Это был запах прошлого.

Илюшин с силой потер загривок.

– Двадцать первый век, – удрученно сказал он. – Мы должны садиться за компьютер, как показывают в фильмах о полиции, и задавать программе условия, чтобы она отсеивала все ненужные дела. А что вместо этого? Торчим тут, как два древоточца.

– Ты скажи спасибо, что архив в этом здании, а не где-нибудь на выселках. В подвал спуститься-подняться. А отдельное спасибо – за этот кабинет. Сидели бы щас в подвале…

Бабкин выпрямился и потянулся до хруста в суставах. Они провели здесь уже два часа. Просмотренные дела образовали отдельную стопку. Но груды папок, казалось, не уменьшились ни на сантиметр. Эти бумажные сталагмиты прорастали из потертого линолеума и легко разваливались при любом неосторожном движении.

Илюшин запросил уголовные дела не только детей, которые числились пропавшими, а всех, кто обращался в полицию с заявлением о насилии с участием несовершеннолетних. Драки, избиения, хулиганство, кражи… Через два часа Бабкин вынужден был прерваться на перекур. Илюшин работал безостановочно, как машина, отбрасывая то, что им не подходило: дворовые драки, семейное насилие, кражи в троллейбусах, пьяных отчимов, агрессивных одноклассников… Ему нужен был след Скрипача. След, мимо которого прошел оперуполномоченный Короленко.

Отчего Макар так уверен, что этот след найдется в окружающих сталагмитах, Сергей не знал.

Он терпеливо открывал папку за папкой, читал фабулу и, если сталкивался с убийством, откладывал в сторону. Убийства предстоит разбирать позже. Сейчас необходимо провести предварительный отсев.

Бабкин занял единственный в комнате стул. Илюшин устроился прямо на полу. Время от времени к ним заглядывал юноша, на вид казавшийся Сергею младше его пасынка Кости, и застенчиво осведомлялся, не требуется ли им чего-нибудь. У Бабкина были с собой термос с чаем и бутерброды, но он приберегал их до того времени, когда станет совсем тяжело.

Тяжело стало к двум часам дня. Он покурил в открытое окно, наплевав на датчик под потолком. Подышал, походил по узкому пеналу, осторожно огибая терриконы папок. На него давило сознание бессмысленности их работы и ее неподъемность. Давыдов ухватился за предложение Макара, потому что они вызвались перебирать речной ил. И все это – в слабой надежде найти одну-единственную крупицу золота. Здесь хватило бы работы на целый отдел, но отдел занимался совсем другими делами, а не копался, как они, в застарелой грязи.

С утра Илюшину пришлось выдержать осаду Боричева. Клиент требовал информации, требовал полного отчета и в своих расспросах был терпелив, настойчив и даже неумолим. Собственно, он имел полное право знать обо всех их действиях – в конце концов, Боричев оплачивал каждый день их работы.

Однако о Скрипаче Илюшин ему не сказал. А ведь ради поисков этого человека они отбросили несколько более перспективных версий. Включая фигуру отца, о которой, по-хорошему, теперь надо было расспрашивать одноклассников Серафима. Наверняка где-нибудь мальчик да проболтался. Это от взрослых дети скрывают все, что только можно. С себе подобными таиться не обязательно.

Бабкин в очередной раз подумал о пропасти, пролегающей между миром взрослых и миром детей. Во времена его детства родители ничего не знали о повседневных похождениях своего сына. Все, что их интересовало, – это успеваемость в школе. Но как раз школа занимала ничтожную часть жизни маленького Сережи Бабкина. Она только время отжирала. Главное происходило вне ее стен.

Вчера от троих людей они услышали схожую историю. Захарченко, Короленко и Давыдов, по сути, рассказали им одно и то же. Но к словам журналиста Бабкин отнесся пренебрежительно, рассказ оперативника заставил его насторожиться, и лишь слова Давыдова он принял всерьез. Хотя источник информации мог быть общим. Да и журналиста следовало выкинуть из этого списка: все, что он знал, ему выдал Короленко.

Из приоткрытого окна тянуло прелой листвой, бензиновыми выхлопами и почему-то пирожками. Где-то в подвальной столовке выпекали пирожки, а скорее всего, даже не выпекали, а просто разогревали, но и обычному горячему пирожку, пусть даже вчерашнему, Бабкин сейчас был бы рад. Не потому, что хотел есть, а потому что еда, даже самая простая, всегда обозначала для него нормальность. Где-то ставили тесто и звучало таинственное слово «опара», отдающее баней. Вся эта суета повседневности, ежедневное муравьиное копошение казались бесценными и значимыми именно тогда, когда они с Макаром сталкивались с чем-то не поддающимся осмыслению. Вроде Скрипача.

«Да чего тут осмыслять, – грубо сказал себе Бабкин. – Как будто что-то новое. Публичных домов с детьми мы не видели, что ли? Прочей мерзости, которая в голове у обывателя не укладывается? А ты не обыватель, вот и нечего ахать». Он вернулся к уголовным делам и открыл верхнюю папку. У него включился внутренний механизм отстранения. Все эти дети, избитые, обокраденные, обиженные взрослыми или такими же детьми, перестали отдаваться болью в сердце каждый раз, когда он видел фото. Они превратились в истории, как будто не существовавшие по-настоящему вне старых папок с пожелтевшими листами.

В три часа они пообедали. Бутерброды и крепкий сладкий чай. Сергей вернулся к мысли о великой утешительной силе жратвы и о том, что есть люди, которым эта сила неведома. Они не едят, а питаются, потому что так нужно, чтобы организм вел себя прилично и продолжал хорошо функционировать. Да, им незнакома проблема лишнего веса, они не проводят часы, изнуряя себя на беговой дорожке. Но для них не существует и сакральной сущности домашних пельменей; магического воздействия селедки с луком; их никогда не подчиняли себе нежные вкрадчивые голоса эклеров. Бутерброды приготовила Маша, и на вкус они были совсем не такие, какие получились бы у Сергея. Ничего общего. Они были в тысячу раз лучше, и кроме того, они были не совсем уже бутерброды, как первая самостоятельно выловленная рыба – это не просто костлявый карась в сметане.

Однако домашней магии не хватило надолго. Даже неунывающий Макар выглядел измотанным. За полдня они одолели меньше четверти того, что им притащил помощник Давыдова.

К пяти вечера у Бабкина начались галлюцинации. Стоило ему закрыть глаза, перед ним вставал очередной ребенок. Его сменял второй, за ним третий… Дети мельтешили, словно рисунки в колоде, которую дугой разворачивает карточный шулер. Он даже не мог понять, видит ли фотографии из тех папок, которые уже проверены, или измученный мозг генерирует воображаемые лица. Наконец он сполз со стула, бросил куртку на пол и устроился сверху, прислонившись спиной к стене.

– А вот когда я работал в баре, – вдруг сказал Макар, – к нам часто захаживали довольно гнусные типы.

– Догадываюсь, – отозвался Сергей, постаравшись скрыть удивление. Мысленно он добавил этот факт в копилку не известных ему прежде. Илюшин – бармен!

– Не то чтобы они затевали откровенные скандалы. Но могли сидеть часами и, например, отпускать двусмысленные замечания в адрес девчонок-барменш. Или провоцировать на оскорбление. Рожи оплывшие, жирные. Некоторые до сих пор помню.

«Да ты, надо думать, всех помнишь».

– И вот сидит такое рыло, вроде бы ничего особенного не делает, но работать при этом мешает.

– А охрана?

– А ее обычно не было. А если и была, охранники, знаешь, тоже не всегда адекватны. Проще было самим научиться решать проблемы. У барменов есть общее правило нейтрализации подобных типов. Делаешь специальный коктейль, приносишь человеку: это, мол, бесплатное угощение от заведения. Смысл прикола в том, что емкость, в которую он налит, довольно большая, а трубочку суешь в него тонюсенькую. Условие такое: если вытянешь весь коктейль через трубочку, следующий нальем бесплатно. Убирать ее нельзя и через край пить – тоже. Коктейль был дешевый, но при этом густой. И все: на двадцать-тридцать минут товарищ занят делом. Высасывает свое пойло через трубочку. Старается, пыхтит, трепаться перестает. У него ж задача-максимум – получить следующую халяву… Этот способ нейтрализации намного дешевле и проще, чем звать охрану. А главное – никаких скандалов.

Бабкин переварил эту историю и спросил:

– А сейчас ты почему об этом вспомнил? Где мораль?

– Никакой морали. Вспомнилось само по себе. Может, пивом из окна повеяло…

Бабкин хотел сказать, что не надо бы отвлекать его всякой ерундой, закрыл глаза и обнаружил, что детские лица ему больше не являются. Макар со своими барменскими ухищрениями каким-то образом вытащил его из этой колеи.

Он потянул к себе очередную папку, открыл – и увидел Серафима Чаянова.

Его словно кто-то встряхнул за шкирку. Ладони мгновенно вспотели.

В следующую секунду Сергей понял, что это, конечно же, другой ребенок, да еще и гораздо младше – лет восьми, максимум девяти… Он посмотрел на год рождения. Десять.

Десять лет было мальчику по имени Иван Чистопалов, когда кто-то напал на него в лесу неподалеку от поселка, где он жил с мамой и бабушкой. Чем пристальнее Сергей вглядывался, тем меньше видел сходство, словно фотография неуловимо менялась. Нет, это совсем не Серафим. И все же мальчики были похожи.

Он углубился в изучение фабулы уголовного дела.

В конце августа две тысячи первого года Ваня Чистопалов строил в перелеске шалаш. Был он один, и когда услышал шаги, решил, что это кто-то из его приятелей. Но человек обхватил его сзади за горло и начал душить, а затем потащил за собой в кусты. Ваня сумел отбиться, убежал и выскочил прямо на мать, возвращавшуюся от подруги. Одежда на нем была порвана, на шее и на руках – синяки, потому что нападавший бил его в ответ, и мать решила, что мальчик подрался с друзьями.

В этом месте Сергей Бабкин даже из сухих официальных строк протокола сделал вывод, что Чистопалов был ребенком, во-первых, храбрым, а во-вторых, упрямым. Он накричал на мать и потребовал, чтобы та немедленно обратилась в милицию.

Все остальное выглядело чередой невероятно удачных совпадений. Прибежав в поселок, они наткнулись на милицейский наряд, вязавший пьяного бузотера возле местного магазина.

Это была удача номер один.

Удача номер два состояла в том, что, выслушав их рассказ, трое сотрудников наряда оставили бузотера в покое и бросились прочесывать лесополосу.

Сергей бегло просмотрел рапорты. «Задержаны… Не оказали сопротивления… Доставлены в участок…»

В перелеске и на дороге было схвачено пять человек. Патруль затолкал в «буханку» всех, кто ему встретился. Чистопалов никого не опознал: напавший был в самодельной маске с прорезями для глаз, а одежду мальчик не запомнил. В конце концов всех задержанных отпустили. В травмпункте выяснилось, что у Чистопалова перелом подъязычной кости. «Превертебральные мягкие ткани не утолщены, воздух в них не определяется, – читал Бабкин в приложенной справке. – Подъязычная кость на снимке четко не визуализируется. Рекомендации: обезболивающий гель, наблюдение у специалиста по месту жительства».

«Как же ты при такой травме еще и на мать накричал, бедолага».

– Макар, – неуверенно позвал он. – Возможно, у меня кое-что есть…

В следующий миг Илюшин оказался возле него. Он уткнулся в уголовное дело и не меньше минуты изучал обстоятельства нападения на мальчика.

Когда Макар поднял голову, вся усталость испарилась. Глаза его сверкнули, он облегченно прислонился затылком к стене и расплылся в улыбке:

– Серега, ты это сделал. Ты его нашел!

* * *

Удача, которая сопутствовала маленькому Ване Чистопалову, распространилась и на частных детективов. Только этим Сергей Бабкин мог объяснить, что Чистопалов, во-первых, проживал в Москве, а во-вторых, согласился встретиться, как только Илюшин начал объяснять ему по телефону, о чем идет речь.

К тому же он снимал квартиру в двух шагах от «Бауманской». Это выглядело совсем уж невероятным. По всем правилам невезучей сыщицкой доли Чистопалов должен был сопровождать туристическую группу где-нибудь в Парагвае, и чтобы связи с ним не было следующие десять месяцев.

Но выросший мальчик Ваня находился здесь, совсем рядом. Он не спился, не уехал, не сгорел от болезни. И он готов был разговаривать.

Когда детективы вошли в кафе, он уже ждал их и оживленно замахал рукой. Из худенького темноволосого мальчика с глазищами в пол-лица Чистопалов превратился в толстяка с лукавым прищуром. Даже воспитательнице, о которой рассказывал Короленко, не удалось бы узнать в этом заурядном человеке бывшего эльфа. Только цвет радужки остался прежний – зеленовато-карий. Бабкин испытал то же ощущение, какое охватывало его всякий раз при виде фотографий выросших Сыроежкина и Электроника: странное и необъяснимое чувство утраты.

Когда Макар еще раз объяснил, зачем он им понадобился, Иван покачал головой.

– Я этого урода хорошо помню… В смысле, помню, как он меня схватил и поволок, как я извернулся и в ногу его лягнул со всей силы… Но о нем самом не знаю ничего. Поэтому с опознанием не сложилось. Показали мне каких-то пятерых… Даже что-то вроде следственного эксперимента проводили: каждый должен был обхватить меня сзади за шею и слегка потянуть на себя.

«А вот об этом в деле и речи не было», – подумал Сергей. Однако серьезно же его коллеги отнеслись к рассказу поселкового мальчугана.

– Только я все равно ничего не смог сказать. – Чистопалов сокрушенно развел руками. – Надеялся, может, по запаху его узнаю… Не-а, не узнал.

– Он пах одеколоном? – спросил Макар.

– Нет, ничего такого. Просто по́том разил. А когда меня тащил, начал так остро вонять, что я почему-то сразу понял: если не отобьюсь – хана. Не выйти мне из этого лесочка. А потом – представляете, коза замемекала где-то рядом. Соседи держали коз, одна у них вечно отвязывалась и уматывала в лес. Самая отвязная. Ха-ха, каламбур! – Он перестал улыбаться. – У нее еще один рог отломан был. А я с этой козой, Машкой, можно сказать, дружил. Таскал ей огурцы, яблочки, даже ездить на ней пытался верхом. Скинула она меня, конечно… Ну вот, в общем, слышу – Машка мекает где-то рядом. Этот урод меня приотпустил на секунду, видно, зассал, что люди рядом. Может, пастуха испугался, не знаю. А какой пастух, Машка всегда одна бродила. Я и вырвался.

– Иван, вы были знакомы с кем-то из пятерых задержанных?

Бабкин с Илюшиным замерли. Нападают, как правило, те, кто имел возможность заблаговременно наблюдать за жертвой. Сосед. Приятель отца. Хозяин коровы, к которому пацана посылали за молоком. Кто-то, кто жадно приглядывался к улыбчивому мальчугану с веснушками. Кто знал, что он строит шалаш в ближайшем лесу.

– Ну а как же… Со всеми был знаком! Честно говоря, думаю, тот урод улизнул. Пятеро, которых взяли, они нормальные мужики. Обычные. Кто-то приезжал к родне в гости, кто-то вырос в нашем Метелино… Кого-то чужого занесло в лес, он и напал. Может, наркоман. Мало ли что ему привиделось по укурке!

Сергею показалось, что Чистопалов уговаривает сам себя.

– Мне, конечно, крепко аукнулся этот случай. – Иван криво усмехнулся. – Мать перепугалась до смерти, и из Метелино мы на следующий год уехали. Меня до шестнадцати лет пасли так, что одноклассники смеялись. Все нормальные, а за мной мать по дороге в школу тайком присматривает. Ну, это она думала, что тайком. Отовсюду я должен был отзваниваться: когда до дома дошел, до бабки доехал, до бассейна… Иначе скандал. А с меня – как с гуся вода. Ни кошмаров, ни страхов, даже людям доверять не перестал. – Он широко улыбнулся. – Горло только болело, этот урод так крепко меня схватил, что сломал там какую-то косточку… Но она сама срослась, как доктор и обещал. А я надеялся, что буду с загипсованной шеей рассекать по поселку, как гусь!

Илюшин насел на Чистопалова. Но даже при его навыках работы со свидетелями ему не удалось вытащить из Ивана ни единой подробности, которая могла бы хоть как-то помочь. То, что обещало быть несказанной удачей, обернулось пустой тратой времени.

– Хорошо, что на вас не отразился этот случай, – сказал Макар на прощанье. – Простите, Иван, а у вас дети есть?

– А как же! – Чистопалов снова расплылся в улыбке. – Пацаны, десять и двенадцать. Такого жару нам с женой задают, спиногрызы…

– Они у вас, наверное, совсем самостоятельные, – легкомысленно заметил Макар. – Одни гуляют…

Иван будто окостенел. Уставился на Илюшина исподлобья, и глаза у него яростно сузились, когда он отчеканил:

– Еще чего! До школы – со мной, из школы – с женой, а одним гулять им незачем, у них весь день расписан до минуты.

* * *

Давыдов не отвечал на звонки. Бабкин полагал, что им это только на руку: от мысли, что придется делиться информацией со следователем, в нем закипало возмущение. К точке, в которой они находились, их привела идея Макара. Не Давыдов, а Макар ухватился за кончик нити и вцепился в нее крепче, чем такса в лисий хвост, – нити, которая на первый взгляд казалась обрывками паутины. Путеводный, мать его, пунктир.

И все-таки они пошли за ней. Благодаря этой нити перед ними на столе лежал список из пяти фамилий. Все они были взяты из уголовного дела об умышленном причинении вреда здоровью несовершеннолетнего Ивана Чистопалова. Наряд милиции по жалобе мальчика и его матери задержал: Владимира Кораблева, двадцати пяти лет; Игоря Постышева, двадцати девяти лет; Алексея Азарченко, двадцати трех лет; Алексея Малявина, тридцати трех лет; Кирилла Валиева, тридцати восьми лет.

Сам Иван хорошо помнил троих из них. «Ну, Лешка Азарченко – студент, жил на соседней улице, к матери приезжал на каникулы. Я у него стрелял сигареты, а потом меня тошнило за сараем. Добрый веселый парень. Валиев Кирилл – известная личность был, на все руки мастер: от электрики до заготовки ивовых прутьев для корзин. Он, кстати, корзины и плел, влет уходили на рынке. Вовка Кораблев – сын продавщицы, он как раз незадолго до этого вернулся из армии, а чем занимался – не знаю. Кажется, без дела мыкался».

Постышева и Малявина Иван помнил смутно. Какие-то взрослые люди, гостившие у родственников. Кто-то из них однажды помог ему натянуть велосипедную цепь, с которой он не мог справиться сам. «Основательный такой мужик. Весь угваздался в солидоле, а потом говорит мне: подожди минуточку, надо проверить! Взгромоздился на мой велик – и покатил. А лицо-то довольное! Я уж, грешным делом, решил, что сейчас он так и умотает с концами. Но нет: сделал круг и вернулся. А вот как его звали – хоть расстреляйте, вылетело начисто».

* * *

Бабкин лег в два часа ночи, а проснулся в пять утра от тихого поскуливания. Цыган топтался возле кровати и прятал глаза.

– На живодерню отвезу, – шепотом пригрозил Сергей.

Пес завилял хвостом.

В сыром холодном воздухе неправдоподобно медленно падали кленовые листья. Это было очень красиво, особенно когда они заплывали в свет фонарей. Галсами, словно маленькие лодки, листья двигались сверху вниз и устилали асфальт: стежок за стежком, заплатка за заплаткой. Бабкин даже подумал, что ради такого зрелища стоило тащиться на улицу в шестом часу утра, но тут же поскользнулся на размокших листьях и чудом удержался на ногах.

– Твою ж дивизию! – с чувством сказал он.

Весь вчерашний вечер ушел на сбор сведений. Новые и новые факты ложились в общую картину, заполняя ее, как пазлы. За срочность Илюшин щедро доплачивал, и октябрьской ночью три человека в разных концах Москвы сидели перед мониторами, наверняка костеря Макара на чем свет стоит, но добросовестно выискивая вехи чужих биографий.

Утром поиски продолжились. Вернувшись с прогулки, Сергей уже не смог уснуть. К тому же в семь прорезался Макар, и по его тону Бабкин понял, что Илюшину тоже не спалось.

– Остались Азарченко и Постышев, – сказал он. – Остальные есть. Кораблев выбыл. Четыре человека. Серега, с этим можно работать, по крайней мере! Это тебе не сорок!

К одиннадцати утра в общую схему легли и последние двое фигурантов, Постышев и Азарченко.

К двенадцати Макар и Бабкин сидели в кабинете следователя Давыдова. Сергей чувствовал себя так, словно не ложился вовсе. И в то же время в крови как будто бурлили пузырьки газировки.

– Десять минут у вас, – уронил Давыдов.

Он выглядел все тем же недобрым хватким жучилой, который любезен только с вышестоящими. Но сегодня в его взгляде появилось что-то новое. Не уважение, нет. Возможно, заинтересованность.

– Мы предполагаем следующее, – заговорил Макар. – Один из заказчиков Скрипача – это человек с характерными сексуальными пристрастиями. Его возбуждает один типаж: мальчики от девяти до тринадцати лет, кареглазые, с каштановыми кудрями, с утонченными чертами. Прямые носы, острые подбородки, четко очерченные губы. Не самый распространенный тип внешности в наших широтах. Моя версия состояла в том, что до встречи со Скрипачом этот человек в поисках жертвы пытался действовать самостоятельно. Наш источник считает, что Скрипач вышел на рынок торговли детьми в две тысячи пятом. Что делал заказчик до этого времени? Как он удовлетворял свою манию? Возможно, он выпустил ее на волю с появлением Скрипача. Но что, если он предпринимал какие-то попытки и прежде? Это Скрипач действует чисто: он профессионал, причем единственный в своем роде. А обычный человек совершает ошибки.

– И какую, по-твоему, ошибку совершил заказчик? – поинтересовался Давыдов.

– Он пытался убить Ивана Чистопалова.

Илюшин выложил на стол уголовное дело. Давыдов открыл его, увидел фотографию, и по едва заметному движению бровей Бабкин понял, что они с Макаром достигли цели.

Снимки остальных легли перед следователем, точно карты выигрышной комбинации. В хронологическом порядке: от Чистопалова до Серафима.

– Да, мы основываемся на внешнем сходстве, – сказал Макар, опережая возражение Давыдова. – Пока это самое слабое звено. Но сходство бросается в глаза. Нападение на Чистопалова произошло в две тысячи первом, за пять лет до исчезновения Михаила Водоватова. И оно было неудачным. Чистопалов отбился, а случившийся поблизости наряд милиции задержал по горячим следам пять человек.

Давыдов полоснул по сыщикам острым взглядом.

– Поселок, где жил Ваня, называется Метелино, – продолжал Макар. – В двух километрах от него находится Кольцово. Поселки соединены дорогой, которая в две тысячи первом проезжей числилась разве что формально.

– Поэтому народ из Метелино ходил в Кольцово пешком, – добавил Сергей.

– Это что, очень важное уточнение?

– Важное, – кивнул Макар. – Те пятеро, которых задержали, попались либо на дороге, либо в лесу. И у всех нашлось убедительное объяснение, что они там делали. Один шел за хлебом в Кольцово, другой собирал грибы в лесу вдоль обочины, третий возвращался от родни… Придумать причину было несложно. Иными словами, мы не можем никого отсеять по этому признаку.

– А следы драки? Если мальчик отбивался, он должен был бороться отчаянно.

– У двоих были обнаружены свежие царапины, но оба сказали, что могли оцарапаться в лесу. Учитывая, что на нападавшем была то ли рубашка, то ли футболка с длинными рукавами – по крайней мере, так запомнилось Ване, – это выглядит вполне достоверно. Все попытки опознания провалились. Скорее всего, увидев людей, которые были ему знакомы, Чистопалов просто не смог совместить их с мысленным образом нападавшего. Мы нашли всех пятерых, – после паузы добавил он. – Один из них, Владимир Кораблев, погиб десять лет назад. Его исключаем. Остается четверо. Первый: Кирилл Валиев. Сейчас ему пятьдесят семь. За прошедшие девятнадцать лет успел два раза развестись и один раз отсидеть – пьяное вождение, сбил пешехода. Живет в Ногинске, трудится электриком. Есть жена и дети, которые проживают с ним. Валиева мы исключаем из списка потенциальных заказчиков Скрипача. Кто бы ни был этот человек, у него должны быть условия для содержания детей и средства для их покупки. Электрик с семьей – слишком хитрое прикрытие.

– Допустим, – уронил Давыдов. Он слушал так внимательно, что даже не мигал.

– Дальше: Игорь Постышев. Инженер-судостроитель, в разводе, восемь лет назад переехал во Владивосток. Если держаться предположения, что у всех похищений один заказчик, Постышев никак не может быть связан с Серафимом Чаяновым.

– Зато может быть связан с остальными, – возразил следователь.

– Поэтому мы не отбрасываем его окончательно. Следующий – Алексей Азарченко. Иван помнит его как веселого доброжелательного студента. Азарченко действительно был студентом, учился на юридическом, сейчас проживает в Москве. Он юрист со специализацией на бракоразводных процессах. Сорок четыре года, семьи нет, женат не был. За ним числятся штрафы и причинение легких телесных: подрался в баре. Наконец, последний: Алексей Малявин. Пятьдесят четыре года, бывший руководитель отдела закупок в крупной корпорации, последние десять лет официально нигде не числится. Трудовой путь товарища Малявина в целом кристально ясен. В отделе закупок Малявин награбастал откатов, на которые и живет. Из недвижимости – стометровая квартира в ЖК «Речной», которую он сдает, и собственный дом в коттеджном поселке Купатово неподалеку от одноименной деревни. Был женат, развелся в тридцать два, детей нет.

– Понимаю силу классовой ненависти к менеджерам крупных корпораций, – с неприятной ухмылкой сказал Давыдов. – Где-то даже разделяю. Но ты сейчас натурально передо мной вытанцовываешь пчелиный танец, ведущий к Малявину, лишь потому, что он разжиревший взяточник с хорошей квартиркой?

– Квартира – это деталь малозначительная, – поправил Макар. – Разжиревший взяточник с частным домом. Вот что важно.

Давыдов молча смотрел на него.

– Совершать длящиеся насильственные преступления может себе позволить только человек с загородной недвижимостью, – расшифровал Илюшин свою мысль. – В нашем списке земельные участки в собственности есть у Малявина и электрика Валиева. Но у Валиева это скворечник в СНТ: шесть соток, жена и теща. А у Малявина – коттедж с благоустроенным и звукоизолированным подвалом, и он живет там один.

– Насчет подвала – это предположение или факт?

– Предположение, – сознался Макар.

Давыдов откинулся на спинку стула и скрестил руки. Их десять минут давно истекли.

– Спесивцеву[2], например, загородный дом не понадобился, – отчеканил он. – Это и в целом спорный признак. Юрист – как его, Азарченко? Азарченко вполне может быть владельцем недвижимости, которая на него не записана. И по имущественному положению подходит.

– О криках из квартиры Спесивцева, которые заглушались громкой музыкой, дважды сообщала его соседка, – возразил Макар. – Она же пыталась привлечь внимание милиции, рассказывая о странном запахе. Ее обращения проигнорировали. Не получится незаметно протащить детей в квартиру. А на территорию коттеджного поселка при желании можно провезти даже атомную бомбу. И хранить ее в подполе рядом с солеными груздями. Что касается имущественного положения… Не те доходы у Азарченко.

Илюшин открыл на планшете фото, протянул Давыдову и проникновенно сказал:

– Егор Иваныч, я убежден, что Малявин стоит за всеми убийствами. Это он чуть не задушил Ивана Чистопалова в две тысячи первом. Потерял самообладание, не смог удержаться. С две тысячи пятого Малявин начал в буквальном смысле заказывать детей у Скрипача – как продукты из супермаркета, с доставкой на дом.

Бабкин не выдержал, встал и подошел поближе. Он хотел снова взглянуть на это лицо.

Голова, утопленная в широких плечах, обвисшие щеки, бесцветный прищур. Может быть, казенное паспортное фото вышло неудачным: на нем Малявин выглядел отекшим и рыхлым, как подтаявший снеговик. Он был совершенно обычным, типичным, неприметным… Сергей подумал, что есть какая-то злобная ирония в том, что именно человек с внешностью, которую невозможно запомнить с первого раза, выбирал мальчиков вроде Ивана и Серафима. Незабываемых.

Экран погас. Давыдов поднял взгляд на Макара и выдержал долгую паузу.

– Доказательства – косвенные, – наконец уронил он. – Настолько косвенные, что даже не доказательства. Задержание девятнадцатилетней давности и факт владения недвижимостью. Вы серьезно? И никакой связи с Чаяновым? Десять минут вышли.

– Кстати о Чаянове… – Илюшин забрал планшет и сел, не проявляя никакого беспокойства по поводу истекшего времени. – Вот какой любопытный факт, Егор Иванович, выяснился сегодня утром. В ночь с двадцать второго на двадцать третье октября Малявин попал в больницу с инфарктом.

Глаза Давыдова превратились в две прорези, из которых кто-то целился в Макара.

– Он провел в реанимации трое суток, прежде чем его перевели в палату, и до сих пор лежит в больнице. Вы понимаете, что это означает, если я прав и заказчик – Малявин? Что передача товара не произошла, – закончил Макар. – В таком случае Серафим Чаянов до сих пор жив и находится у Скрипача.

* * *

Приехав в квартиру Илюшина, Сергей лег на диван в его гостиной и мгновенно уснул. Он не слышал звонка курьера, доставившего трубку для капучинатора, не слышал гудения кофемашины и телефонных трелей. Он крепко спал, и ему снилась темнота. Она окружала его; в ней шевелилось что-то, дышало, вздыхало, как живое, однако живым оно не было, это он знал наверняка. Оно лишь имитировало жизнь.

Проснулся Сергей от ощущения направленного на него взгляда. Возле дивана на корточках сидел Макар и, подперев подбородок ладонью, умильно взирал на Бабкина.

– Что случилось? – хрипло спросил Сергей и сел. – У тебя запас крови кончился, и ты хочешь моей кровушки напиться?

– Сломалась кофемашина, – печально известил Макар. – Без кофе мне не думается.

– У тебя кафе внизу!

Бабкин с трудом поднялся. Тело было чужое, набитое отсыревшей ватой. В то же время, к своему удивлению, он чувствовал, что прекрасно выспался.

– До него двадцать пять этажей. Это далеко.

– Господи, ты ведь не отвяжешься… – пробормотал Сергей и побрел на кухню.

Часы показывали три. Он проспал два часа. Стол на кухне был завален изрисованными листами. Что бы ни говорил Макар, эти два часа он, похоже, работал без перерыва.

В кофемашине всего лишь забился поддон. Вытряхивая над раковиной жмых, Бабкин думал, что они только зря потратили время на поездку и беседу с Давыдовым. Сергей заранее знал, что это ни к чему не приведет, и Макару говорил, что Давыдов откажется им помочь. Но Илюшин уперся в свою идею: у Малявина в доме все должно быть готово к прибытию мальчика и на этом его можно взять. Сейчас самое подходящее время, твердил он, Малявин ждал, когда ему привезут Серафима, переволновался, и инфаркт у него случился, судя по всему, именно из-за этого… Так что надо делать обыск, а потом брать его тепленького. Инфаркт у него не обширный, без стентирования, а это значит, что его выпишут со дня на день.

Все это Илюшин изложил и следователю. Давыдов взорвался без предупреждения. Только что сидел и молча слушал, а вот уже бегает по кабинету, упругий как мячик, разве что от стен не отскакивает, и кроет их на чем свет стоит. Давыдов бесился, Давыдов орал и брызгал слюной, и в этой своей визжаще-плюющейся ипостаси почему-то был Бабкину намного симпатичнее, чем во всех предыдущих. «Я, что ли, по-твоему, поймать его не хочу?! – орал он. – Собери нормальную доказательственную базу! Что ты тут меня агитируешь? На каком основании я обыск проведу? Потому что тебе харя его не нравится? Иди работай, а то распелся тут, щегол!» Очевидно, войдя в раж, он совершенно забыл, что они не его оперативная группа.

«Надо ж было из органов уйти, чтобы пятнадцать лет спустя меня опять возили мордой по столу, – буркнул Бабкин, когда они вышли из кабинета. – Прямо ностальгия одолела!»

Ворчал он для проформы, потому что Давыдов был прав. На что рассчитывал Макар – непонятно. Однако у Макара за первым, видимым расчетом обычно скрывался второй, а зачастую и третий, и очень часто эти расчеты приводили Илюшина к цели, хотя и не самыми очевидными путями. Так что недолгим брюзжанием Сергей и ограничился.

– Любовь россиян к загородным домам объясняется именно тем, что они более пригодны для совершения и сокрытия преступлений, чем квартиры, – нравоучительно сказал за спиной Макар.

Сергей молча сварил кофе себе и ему, отыскал в дверце холодильника плавленый сырок и прихлебывал свой капучино вприкуску с сырком, щурясь в окно, пока сон не выветрился из него окончательно. Некоторые сны пропитывают тебя, точно вода пористую губку, и требуется время, чтобы выжать их из себя до последней капли. Он понимал, чем навеян кошмар про неживую темноту. Но легче от этого не становилось.

– Что-то новое появилось? – Сергей кивнул на исчерканные листы бумаги.

– Ничего. Я пытался найти бывшую жену Малявина, чтобы поговорить с ней. Вдруг она что-то знает. Но она уехала за границу еще в пятнадцатом, и в Испании следы ее затерялись. По крайней мере, с налета отыскать ее не удалось.

– И с налета, с поворота, – пропел Бабкин, – по цепи врагов густой… Все нормальные люди через исполнителей выходят на заказчиков, и только мы – наоборот. Может, Скрипач и тела для него утилизирует?

Макар подумал и покачал головой:

– Исключено. Он другого полета птица, виртуоз. Ему не с руки подчищать грязь за клиентами. Не говоря о том, что это очень опасно, а Скрипач крайне осторожен.

– Тогда где трупы?

– Вывозит в лес и закапывает? – предположил Макар. – Хотя всегда есть риск наткнуться на свидетелей. К тому же с ноября по март лопатой в лесу не помашешь. Земля или твердая, или под снегом. Нет, у него должен быть другой способ. Допустим, он прячет их на участке или под домом… Нам это по-прежнему ничего не дает. Для обыска Давыдову недостаточно доказательств, хотя сейчас самое удачное время. Вот ты тоже как-то с сомнением смотришь, а напрасно. Говорю тебе, Малявин должен был подготовиться к тому, что ему привезут Серафима.

– Это зависит от того, что он собирался с ним делать, – буркнул Сергей. – Может, ему для подготовки хватило кухонного ножа и двух мотков изоленты.

Илюшин взял чистый лист и изобразил на нем домик с треугольной крышей. Вокруг нарисовал ограду, поверх ограды – спираль колючей проволоки. Поднял на Бабкина задумчивый взгляд:

– Серега, мы в двух шагах от Скрипача. Расколем Малявина – выйдем на эту сволочь. Ребенок должен быть у Скрипача, и он живой. Передачу они никак не успели осуществить. А раз Серафим исчез, значит, Малявин не успел предупредить своего поставщика, что он временно вылетел из сделки.

– Почему ты считаешь, что Скрипач не грохнул пацана сразу же, как только сделка сорвалась?

– Серафим – слишком дорогой товар. Штучный. За Чаянова Скрипач должен получить очень много, и нелепо отказываться от этих денег, когда вся работа уже выполнена и осталось только отправить мальчика заказчику. Нет, он будет держать его на препаратах у себя или в каком-то логове, где может его навещать, не вызывая подозрений. Скрипач ждет только отмашки Малявина.

– Предлагаешь в отсутствие хозяина обыскать его дачку? – хмуро спросил Сергей.

Решение вполне в духе Макара. Бабкин прекрасно знал, что и подходящих для этой задачи людей отыскать для Илюшина не составит труда.

– Смысла нет, – с сожалением отозвался Макар. – К тому же обыскивать пришлось бы очень тщательно, можно полдома разворотить, а такой возможности нам не представится. Вокруг люди, поселок под охраной… Надо придумать что-то другое. Добраться в больнице до Малявина, допустим?

Сергей скорчил физиономию:

– И чего, электроды ему к яйцам прицепить? Это все фантазии. Не говоря о том, что Давыдов нас сожрет заживо за такие выкрутасы. Ладно, а если с другой стороны подойти? – Он взял карандаш и начертил волнистую линию, бегущую от нарисованного домика к краю листа. – Если мы правы, Чаянова должны каким-то образом привезти к Малявину, так? Не на вертолете же его спустят. Какие тачки юзает Скрипач? Фургончик доставки, например, питьевой воды…

– Запросто. Но скорее всего, машина будет самая неприметная – из тех, на которых разъезжают строители. Может быть, каршеринг?

– Каршеринг, доставка плова – неважно. Эту машину можно перехватить.

Макар запустил пальцы в волосы и посвистел.

– Черт, идея неплоха! Но как ты себе представляешь ее осуществление? Поставим засаду возле малявинского коттеджа? Допустим, остановили мы фургон доставки. Перегородили ему дорогу. И что дальше? Он заблокировал изнутри двери и в панике звонит в полицию с криком, что на него напали бандиты. А если у него в фургоне пицца, а не связанный ребенок? А если Малявин решит перенести доставку на две недели? Нет, это все какой-то Дикий Запад.

Бабкин посопел, но спорить не стал. Макар был прав: идея не стоила выеденного яйца.

Абсурдность происходящего не давала ему покоя. Они вычислили заказчика. Знают его адрес. Они практически уверены, что Серафим Чаянов еще не у него. И не могут ничего с этим сделать!

– Давыдов, собака! Перестраховщик… Чего он ждет, я не понимаю? Когда ему на блюдечке принесут извращенца? Или когда труп Чаянова всплывет по весне?

– Хладнокровнее, мой необузданный друг. У Давыдова могут быть свои соображения, в которые он не обязан нас посвящать. Ну хорошо, машина доставки отпадает. Какие еще могут быть доказательства причастности Малявина к убийствам детей? Теоретически?

Бабкин стал смотреть на рисунок, такой славный рисунок с домиком, вьющейся дорожкой и высоким заборчиком… Обустрой подвал, не пожалей средств на звукоизоляцию – и можешь предаваться порокам под собственной крышей. Слабость этого плана в том, что если тебя возьмут, уже не отвертишься. Но ведь никто из этих извергов не собирается попадаться. И отчасти их самоуверенность оправданна. Вот, пожалуйста: они ткнули пальцем в Малявина, вытащили поганое рыло на божий свет – и что?

Сколько за окном воздуха и старого золота. И эти золото и воздух в равной мере выданы и ему, частному сыщику, и человеку, который в эту минуту смотрит в окно больничной палаты. Или спит. Или лежит, зажмурившись, и под храп с соседних коек вызывает перед глазами образ мальчика, который вот-вот окажется у него в руках.

«Это у тебя был бы храп с соседних коек, – поправил себя Сергей. – А Малявин лежит в отдельной палате, светлой, чистой и просторной».

Он вспомнил себя несколько дней назад – как решил, что поиски Чаянова станут хорошей возможностью переключиться с предыдущего дела, – и невольно засмеялся. Поразительно: каждый раз, когда нам показывают себя прежних, видишь каких-то дураков.

И в это мгновение его осенило.

– Макар! Ты сказал, Малявин должен был подготовиться к приезду Серафима…

– Скорее всего.

– Как именно? – Сергей напряженно подался к нему.

– Не знаю… – Илюшин недоуменно взглянул на него. – Зависит от того, что он делает с детьми. Если это только съемки, ему даже камера не нужна: он может все писать на смартфон.

– А если не только? Что, если ему требуются какие-то атрибуты? Например, он играет роль, не знаю, Нерона. А мальчика заставляет изображать раба. Что ему тогда нужно? Допустим, венок и тога, да? Может быть, у него есть запас реквизита. А если нет? Где он его берет?

Взгляд Макара на мгновение расфокусировался.

– Серега, ты гений… – медленно сказал он. – Реквизит Малявин должен где-то купить.

Илюшин вскочил и быстро зашагал по комнате, с поразительной ловкостью избегая углов. Стулья как будто втягивали ножки при его приближении. Стол съежился и притих.

Бабкин каждый раз наблюдал за этим фокусом с неослабевающим восторгом. В свое время он настоял на том, чтобы Илюшин регулярно занимался с тренером по боевым единоборствам. Тренера Сергей выбирал с такой основательностью, с какой в прежние времена выбирали жениха для дочери. Бабкина, не склонного ни к тревожности, ни к пустому фантазированию, время от времени посещал страх, что Илюшин либо вывалится из окна своего двадцать пятого этажа, либо будет глупо и нелепо забит до смерти где-нибудь в подворотне пьяным отребьем.

Вместо того чтобы разбираться с происхождением этих страхов, Сергей первым делом поставил в окно пуленепробиваемое стекло. А Илюшина отправил на тренировки.

Результат занятий единоборствами оказался неожиданным даже для него. Макар всегда отличался ловкостью. Недостаток физической силы он компенсировал поразительной увертливостью. Сергей несколько раз приставал к нему с расспросами, не обучали ли его в детстве. Подобные ухватки он когда-то наблюдал у маленьких ворят. Этих детей могли начать бить в любую минуту – и свои, и чужие. Человек, с малолетства привыкший уворачиваться от ударов, обретает шестое чувство: он кожей ощущает, откуда ему прилетит.

«Бабушка полотенцем стегала, земля ей пухом», – со светлой улыбкой отвечал Макар.

После года тренировок Илюшин в любой схватке демонстрировал пластику речного угря. Или, может быть, ласки. Бабкин не знал, как дерутся ласки. Но на ум приходило именно сравнение с чем-то длинным, некрупным и неожиданно опасным. Илюшин выскальзывал из захватов, удары наносил внезапно и очень точно и вообще оказался крайне неприятным противником.

Он мерил комнату шагами, повторяя: «Реквизит, реквизит…» Наконец остановился и уставился на Бабкина, щелкнув пальцами:

– Для начала нам нужен Михаил Гройс!

* * *

Пришлось ехать. Ехать, а не обсуждать по телефону, хотя разговора было на десять минут. А все потому, что старый мерзавец внятно сообщил: если у них есть к нему дело, он готов обсудить его лично, а вот говорить по бесовской трубке – увольте, это не ко мне.

Так и сказал, между прочим: бесовская трубка. Глумливый черт! Правда, Илюшин предположил, что Гройс чего-то боится[3]. Но Сергей этому не поверил. Чего он там может бояться, на восьмом-то десятке…

Макар оделся щеголем. Футболку заменил на белоснежную рубашку и даже, к изумлению Бабкина, ловко продел в манжеты запонки в виде совиной головы.

– Ну ты еще галстук повяжи, – предложил Сергей.

В галстуке он видел Макара единственный раз в жизни – на своей свадьбе.

Илюшин сказал, что это глупости, нырнул в шкаф и вынырнул в серебристой жилетке, красивый, как молодой лосось.

– Может, панталоны наденешь? – предложил Сергей. – Шелковые чулки с завязками, не? Туфли с бантами? Тебе бы пошли! Ты в них был бы как кот на параде.

– А мне чужда пошлость функциональности, – сказал Макар, взглянув на него сверху вниз. Каждый раз эта его манера неимоверно раздражала Бабкина, поскольку прямо нарушала законы физики: Илюшин был на голову ниже. – Усложнение костюма, мой прагматичный друг, есть проявление уважения к мероприятию или, в нашем случае, к личности. Гройс как человек старой закалки должен это оценить.

Бабкин широко зевнул.

– Я усложняться не буду. Свои выкрутасы Гройс может засунуть очень глубоко. По телефону он, видишь ли, отказывается разговаривать! Без жилетки с золотой цепочкой к нему не являйся! Да не пошел бы он!

Илюшин невозмутимо выслушал эту отповедь, снова открыл шкаф, вытащил что-то гладкое, тонкое, густо-фиолетовое и вручил ему.

– Это чо? – подозрительно спросил Сергей. – Шкура убитого баклажана? Откуда она у тебя?

– Держал именно на такой случай, – кротко сказал Макар. – Надевай.

И Бабкин, негодуя, поплелся переодеваться.

Шкура села как влитая.

– Выгляжу как ярмарочный силач в балагане… – проворчал он, подумав, что надо и себе приобрести что-то подобное на выход с Машей.

* * *

Светло-желтое здание в длинном узком переулке было украшено барельефом. Цветы переплетались с травами, выпускали к балконам длинные стебельки. Эти крошечные балконы – только-только постоять одному человеку – напоминали Сергею кофейные чашки.

Он не удивился бы, увидев на одном из них Гройса с сигарой. И даже успел представить, как старикан стряхивает сверху пепел, злорадно хихикая.

Им открыла юная восточная красавица с неулыбчивым лицом. Под ногами у красавицы вертелся белоснежный шпиц.

– Проходите в гостиную, Михаил Степанович ждет вас.

Гройс стоял возле окна и почесывал огромного красно-зеленого попугая. Услышав шаги, он обернулся и с улыбкой пошел им навстречу – тонкий, элегантный, в брюках и сложносочиненной темно-серой бархатной курточке со шнурами, которая ему очень шла. Бабкин даже не представлял, что подобную одежду можно увидеть где-то, кроме как в кино.

– А-а-а, Сереженька! – проворковал старик. – И Макар Андреевич! Какие люди, какие гости… Айнур, мы будем есть твой божественный плов и пить чай с пахлавой. Как вы относитесь к пахлаве, друзья мои?

Девушка, оказывается, все это время стояла навытяжку у Бабкина за спиной.

– Михаил Степанович, у нас, к сожалению, дело срочное, – сказал Макар.

Гройс сощурился:

– Настолько срочное, что откажетесь даже от чая?

– Боюсь, счет идет на часы.

– Понял.

Дирижерским мановением худой руки Гройс предложил им сесть и сам опустился в кресло.

– Нужен хакер, – коротко объяснил Макар. – Номер телефона у нас есть. Требуются данные о покупках за последние полгода.

Гройс нахмурился и поправил очки в золоченой оправе:

– Отчего вы не в состоянии сделать это сами? Существуют программы, о них знаю даже я… Или причина в том, что они нелегальны?

– Они отстают, – сказал Макар. – Отстают от реального времени. Самостоятельно мы можем получить данные по сентябрь включительно. А нам необходимо знать обо всех последних приобретениях нашего фигуранта, буквально до вчерашнего дня. Нужно взломать почту, если получится.

– А с какой, собственно, целью? – осведомился Гройс.

Вот же старый черт, подумал Бабкин. Попробуй не ответить – посочувствует, что не в силах помочь, и отправит восвояси.

Илюшин это, несомненно, понимал.

– Мы расследуем исчезновение мальчика тринадцати лет, – сказал он. – Установили предполагаемого преступника. Доказательства его причастности только косвенные. Нужно еще хотя бы что-то, что может связать его с ребенком. Вернее, с детьми.

– Это серийный насильник?

– Мы так считаем. Надеемся, в почте что-то отыщется. Других зацепок у нас просто нет. Лучше всего было бы забраться в его дом и взломать компьютер…

Илюшин с надеждой посмотрел на старика, но Гройс покачал головой:

– Для подобных дел исполнитель подбирается заранее. – Он помолчал и вдруг добавил: – Мне доводилось слышать о человеке по прозвищу Скрипач. Он имеет отношение к вашему фигуранту?

У Илюшина стало такое лицо, что Гройс отпрянул.

– Что вам о нем известно? – резко спросил Сергей.

Старик перевел взгляд на него, снова посмотрел на Макара.

– Мне очень жаль… Но я бессилен вам помочь. Это неуловимая сволочь. До меня донеслись, по сути, только отголоски одного события…

– Что за событие?

– Грузовую «Газель» нужно было перегнать со склада на склад и разгрузить, – начал Гройс после паузы, словно рассказывал добрую сказку. – Внутри – то ли пять, то ли шесть ящиков с гипсовой лепниной. Лепнина для сохранности обернута в пузырчатую пленку. Грузчики должны были осторожно погрузить ящики в «Газель», доставить их в ангар на другом конце города и вытащить. Дел – на четыре часа. Но вместо того, чтобы выполнить работу как полагается, грузчики в середине маршрута напились.

– Серьезно?

– Надрались прямо на заправке, – подтвердил Гройс. – Эксцесс исполнителя наизнанку. «Газель» они бросили где-то на обочине, двое пьяных разбежались, а один забрался на водительское место и отрубился. В одном из ящиков спал ребенок. Где-то через полсуток он проснулся, выцарапался из пленки и ваты, выбил дно и вышел вон. Сам выбрался из ящика, слава богу, хватило сил. Перепуганный, но живой и невредимый. Грузчик, оставшийся в машине, к этому времени проспался, сумел сообразить, что происходит, и вскрыл остальные ящики. В них была гипсовая лепнина. Мальчишку он собирался отвезти в участок, но тот был напуган, к тому же действие наркотика еще не прошло; как бы там ни было, он удрал. Из обрывков разговора грузчик успел понять, что паренек – из неблагополучной семьи. Незнакомый мужчина пообещал ему денег, если он поможет перетащить книги из багажника его автомобиля. Мальчик подошел к машине, внутри которой, кстати, действительно были книги, а затем почувствовал укол и больше ничего не запомнил.

Гройс рассеянно погладил шпица, запрыгнувшего к нему на кресло.

– Этот случай меня чрезвычайно заинтересовал. Я понимал, что случайно открылся криминальный способ транспортировки детей. Ребенка нетрудно упаковать в ящик. Скорее всего, лепнина путешествовала со склада на склад, туда-сюда. Грузчики выгружают ящики, затем в ангар, снятый всего на сутки, приезжает новая машина – и вот она уже везет бесценный груз по назначению. Никто не догадывается, что в ящиках. Об этом знают только отправитель и получатель. Собственно говоря, так можно перевозить что угодно. Как выяснилось – и обколотых детей. Но все мои попытки узнать что-то, кроме этого, разбились о непроницаемую стену. Я сумел выяснить лишь прозвище. Когда вы заговорили о пропавшем ребенке, мне сразу вспомнилась эта история.

– Грузчик, – сказал Серей. – Надо с ним поговорить. Он свидетель, может что-то вспомнить.

Глядя на него из-за стекол своих пижонских очков, Гройс возразил, что грузчик не вспомнит ничего, кроме вышесказанного.

– К тому же Никита в Казани и вернется только через месяц. Уверяю вас, я рассказал все, что удалось из него извлечь. Этот инцидент произошел в пятнадцатом году. Скрипач, полагаю, должен был с тех пор изменить способ доставки своих жертв. Вариант с грузовыми перевозками себя дискредитировал. Он понял, что не должен полагаться на грузчиков. Они могут бросить машину, задержать доставку, в конце концов, неаккуратно обойтись с грузом… Он придумал что-то другое. Значит, взломать почту, – без паузы сказал Гройс. – Будьте любезны, отправьте мне имя-отчество вашего злодея и номер телефона. Я посмотрю, что можно сделать.

Он встал и вышел, оставив их одних. Снова тенью скользнула девушка, обогнула их, точно сквознячок, гуляющий по комнате. Когда она исчезла, перед Сергеем и Макаром остались пиалы с чаем.

Именно в этой светлой, со вкусом обставленной комнате, где книги соседствовали с изящными безделушками, а на кресле мирно дремал пушистый пес, Скрипач обрел тяжеловесную достоверность. До этого Сергей оставался во власти странной иллюзии, будто охотник за детьми пребывает в своем собственном мире, из которого лишь изредка прорывается в этот.

Существование в нашем мире Малявина Бабкин не ставил под сомнение. И не его одного, а необъятного скопища малявиных. Однако Скрипач находился здесь как бы неявно. Был лишь тенью, отделившейся от человека.

История, рассказанная Гройсом, окончательно вывела его на свет. Только тень не растаяла, а облеклась в плоть. В существо с лицом человека, повадками человека, с человеческими движениями и мягким человеческим смехом. Он выглядел нормальным мужчиной, и спал он с женщинами, а не с детьми, и они, наверное, отдавались ему по доброй воле и с удовольствием, потому что он был щедр и обаятелен, заботлив и галантен, в него легко было влюбиться и еще легче – довериться.

Не имело никакого смысла думать о нем. Его нужно было просто поймать. Выполнить свою работу, повторить то, что они уже делали прежде. Только и всего.

Бабкин отпил чая, который пах дегтем, и сжевал пахлаву. Вкуса он не почувствовал.

Вернулся Гройс и церемонно известил:

– Мой коллега постарается вам помочь. Я все ему переслал.

– Он не сказал, сколько времени это займет?

Старик с удрученным видом пожал плечами.

– И все-таки я рискну еще раз предложить вам отобедать. Возможно, вас соблазнит чечевичная похлебка?

* * *

Похлебкой они соблазнились. Не было никакого смысла куда-то бежать или ехать, искать иные способы добраться до Малявина. Расследование поставили на паузу.

В любом другом случае Сергей тихо злился бы про себя. Однако его поразило, что чистая случайность, – Илюшин мог обратиться за помощью к кому угодно, помимо Гройса, – вывела их, как верная тропа, к четвертому человеку, знавшему о Скрипаче. Бабкин был материалистом до мозга костей. Но он сказал себе, что нужно положиться на провидение, и безропотно согласился на похлебку.

Сергей оценил, какой чудный из Гройса хозяин и собеседник, когда поймал себя на том, что смеется. Старикану удалось отвлечь его, переключить с неотвязных мыслей о темноте и вздыхающей в ней нежити. Гройс рассказал уместный анекдот, вспомнил байку из прежней жизни, польстил илюшинскому жилету и заметил, что темный пурпурный оттенок Сергею к лицу. Бабкин пощипал баклажановую шкуру, которая знать не знала, что она пурпурная, и решил, что надо ее стырить.

У Гройса запиликал телефон. Старикан сразу вышел, а когда вернулся, был он точно такой же расслабленный и благодушный.

– Все готово.

Сергей не поверил своим ушам.

– Готово? Как? – напряженно спросил Илюшин.

– Вы позволите дать ваш номер телефона? Мой коллега все пришлет вам в удобном формате.

– Разумеется!

Файлы посыпались на илюшинскую почту, как новогодние подарки. Подожди, пытался урезонить себя Бабкин, мы еще не знаем, что внутри. Это может быть и пустышка. Он разом забыл об их занимательной беседе, о наемных экстрасенсах и о чем там еще рассказывал старикан… Илюшин заговорил об оплате, но Гройс нарисовал рукой в воздухе лаконичную фигуру, которая, как иероглиф, содержала массу смыслов: и его легкую обиду, и выражение глубокого расположения, и надежду, что они не оставят его в неведении, когда все закончится.

– В конце концов, я просто по-человечески рад хоть чем-то помочь, – сказал Гройс.

В машине Илюшин сразу же стал открывать файлы, один за другим. Тишина становилась все более тягостной, и наконец Бабкин не выдержал:

– Ну? Чего молчим?

– Не знаю пока, с ходу не могу разобраться, есть ли здесь что-нибудь для нас. Надо распечатать и посмотреть глазами.

Хакер Гройса отправил Макару полный список всех приобретений Малявина за последние полгода. В почте предсказуемо ничего не нашлось. Многочисленный спам, извещения с Госуслуг, редкие поздравления бывших коллег с праздниками. В соцсетях Малявин не был зарегистрирован. Вся переписка со Скрипачом, если она была, скорее всего, велась в даркнете – зашифрованной анонимной части Сети.

Илюшин потратил пачку бумаги, распечатав в двух экземплярах заказы Малявина. Макар занял свое канареечно-желтое кресло; Сергей обустроил логово на полу.

С первого взгляда ему показалось, что их ждет многочасовая работа. Но пробежавшись по списку, Бабкин обнаружил, что позиции повторялись. Этого и следовало ожидать. С маркетплейсов Малявину регулярно доставляли кофе, книги, в том числе альбомы по истории искусств, туалетную бумагу, бумажные полотенца, стиральные порошки, носки и белье, кремы и шампуни, чай, освежители воздуха, варенье и соусы, средства для уборки, минеральную воду, жидкое мыло, уголь для розжига камина, электрические лампочки, зубные пасты и щетки, шнурки, удлинители, шланги, таблетки для посудомоечной машины…

Другой маркетплейс привозил дорогие сыры, конфеты и хамон. Малявин оказался страстным любителем шоколада.

«Вилли Вонка, блин», – злобно подумал Сергей.

И наткнулся взглядом на новую позицию в списке.

Он отлистал перечень назад, до мая, и еще раз просмотрел его, водя пальцем по строчкам.

– Макар! Посмотри на заказ от двенадцатого октября!

– Уже смотрю! – мгновенно отозвался Илюшин. И после паузы добавил: – Серега, неужели он так банально прокололся?

Они уставились друг на друга.

– Вообще-то запросто. Именно так и прокалываются.

Бабкин пересел за стол и отчеркнул новые позиции в списке.

– Восемь бутылок детского шампуня с земляничным ароматом, – вслух прочитал он.

– Малявин скажет, что хотел облагодетельствовать неимущих соседей.

– Платья на девочку нарядные с кружевом. Детские колготки. Заколки в виде бантиков, атласные ленты разноцветные.

– То же самое. В соседней деревне живет нищая семья, он собирался порадовать детей.

– Интимная гель-смазка. А здесь он что скажет? Хотел облагодетельствовать нищего слона, который не мог сам себе купить лубрикант? Пятьдесят тюбиков, Макар! Все, хватит трепаться, звони Давыдову.

Всю дорогу Сергей думал о том, что новые позиции в списке покупок не доказывают абсолютно ничего с точки зрения закона, которому он служил, и доказывают абсолютно все с точки зрения здравого смысла, который в последнее время слишком часто вступал в противоречие с законом. Малявина нужно было задержать и колоть по горячим следам. А пока он будет сидеть в КПЗ, все силы бросить на поиски Скрипача.

Бабкин знал, что ни слова из этого не скажет Давыдову. А будет ползать на брюхе, чтобы убедить его хотя бы пристальнее посмотреть в сторону Малявина.

Однако все вышло не так, как он ожидал.

– Докладывайте! – сухо приказал Давыдов. – Рассусоливать не надо, давайте к делу.

Похоже, он не собирался избавляться от иллюзии, что они у него на службе.

Илюшин положил перед ним лист, где Сергей красным маркером подчеркнул пункты.

– Мы проверили список приобретений Малявина. Предыдущие пять месяцев его покупки довольно однообразны. Продукты, домашние расходники, книги. Двенадцатого октября, за одиннадцать дней до исчезновения Серафима, в его списке появляются: пышные платья на ребенка десяти-двенадцати лет, заколки и банты, восемь бутылок детского шампуня, детское фруктовое и овощное пюре – чуть ли не целый ящик, – а также пятьдесят тюбиков лубриканта.

Давыдов внимательно изучил список.

– Ну, сексуальная жизнь расцвела у мужика, – не поднимая глаз, сказал он. – Настроился на оптимистичный лад.

– Сексуальная расцвела, а кишечная завяла, – согласился Макар. – Отсюда детская пюрешка.

– Этому всему легко найти объяснение!

– Обязательно надо поискать объяснение, – вмешался Сергей. Он поднялся, подошел к столу и наклонился, прижав ладонями собственный список. – Обязательно! Чтобы за то время, пока ты ищешь, Малявин успел и заполучить пацана в личное безраздельное пользование, и в платьишки его обрядить, и смазку израсходовать…

– Сережа! – предостерегающе сказал Макар.

– …И пюрешкой его подкормить, чтобы не сдох раньше времени, и анальные трещины ему подлечить, – вон, у тебя в списке два тюбика с лекарством, но ты ведь сейчас мне заявишь на голубом глазу, что это Малявин для себя любимого приобрел, от геморроя, а шампунем будет яйца отстирывать! И ничего у тебя нигде не екнет, а, Давыдов? Шесть пацанов пропали, рыла как под копирку, Малявин среди задержанных, в покупках только подписки на снафф не хватает – а тебе все как с гуся вода! Хотя ты и снафф бы проглотил, не поморщился.

Он выдохнул и отодвинулся. В кабинете стояла оглушительная тишина.

– А вот орать – это лишнее, – сухо заметил Давыдов. – Орать ни к чему.

Сергей промолчал. Он очень устал – больше всего от того, что в этом расследовании они вязли, как в снегу, и приближавшаяся цель каждый раз оказывалась едва ли не дальше, чем была десять шагов назад.

– Лечащий врач Малявина сообщил, что пациента должны выписать завтра, – сказал Давыдов как ни в чем не бывало. – Врач организует все так, чтобы он вышел из клиники в половине первого.

Сергей крякнул про себя. Давыдов созвонился с больницей и договорился о конкретном времени. Выходит, их доказательства он воспринял всерьез, и перед ними все это время разыгрывалась клоунада. Малявин в разработке, за каждым его шагом будут следить, и вся их с Макаром партизанщина больше не нужна.

Оценив взгляд Бабкина, следователь удовлетворенно хмыкнул.

– А ты как думал? Израильский когдатошний министр обороны Моше Даян говорил: «Как только вы встанете на нашу точку зрения, мы с вами полностью согласимся». А ты сразу – в крик, в амбицию…

– Что вы собираетесь делать с Малявиным? – спросил Илюшин.

Давыдов сразу помрачнел.

– Пока только поговорим. Нечего ему предъявить. Вы сами это понимаете. Но мало ли что всплывет в разговоре… Это при самом хорошем раскладе, если он согласится на беседу. При пессимистическом он меня пошлет куда подальше или сразу вызовет адвоката. У таких гнид обычно по два-три человечка подвязано на быстром дозвоне, благо средства позволяют.

– Мы хотели бы присутствовать, – подумав, сказал Макар.

– При допросе? Спятил?

– Нет, при вашей встрече. Постоим в сторонке, полюбуемся на него.

– Ни к чему это, – отрезал Давыдов. – Без вас разберусь, а фигуранта мне пугать не надо.

– В половине первого, значит… – Илюшин придвинул к нему список. – Это вам, Егор Иванович, в подарок.

* * *

Сначала его очень долго не выписывали, хотя он был готов уже к одиннадцати. Но с документами что-то оказалось не так, затем проволочка за проволочкой, и в результате Алексей Малявин вышел из больничного корпуса только в половине первого.

Все утро псу под хвост.

Он злился. Однако физически чувствовал себя на удивление хорошо. Будущий подарок сиял хрустальным светом, Малявин так и представлял его – буквально, как гигантскую прозрачную призму, насыщенную внутри ледяной синевой. При одной мысли об этом его охватывала дрожь. Изредка он мысленно прикасался к тому, что произойдет через несколько дней. Не к самому событию – боже упаси, это было бы глупо и опрометчиво. Он упивался предвосхищением счастья.

О том, что произойдет, Малявин думал как о подарке. Хотя стоил тот, по правде говоря, немало. Но деньги не имели значения. Это был дар, бесценный дар – не от того человека, который принесет ему мальчика, точно кошка – пойманного мышонка, – а от самого мироздания. Все эти годы мироздание заботилось о Малявине. Все эти годы он получал что хотел.

От корпуса до проходной, за которой ждала машина, было не больше пяти минут – сквозь длинную узкую аллею, обсаженную боярышником. Листья устилали тротуар, и Малявин ступал по ним, как по красной дорожке. Это все в его честь. Он мог сдохнуть от инфаркта – но вышел почти неповрежденным. Мог довольствоваться двухмерными изображениями, убогими выдумками, оживленными чужим воображением, – а вместо этого через несколько дней обретет собственное чудо. Заполучит мечту.

Радость от обладания ею следовало растянуть подольше. Предыдущие заканчивались слишком быстро. Он не был осторожен.

Но теперь все будет иначе. В этом свете и его болезнь виделась не ударом, а добрым дружеским советом. Не торопись, Алеша. Не вычерпывай сладостный нектар полной ложкой. Наслаждайся не спеша.

Он миновал проходную, опустил разовый пропуск в щель. Вслед ему что-то сказал охранник, но Малявин даже не кивнул. Это все уже не имело значения. Окружающие его люди даже не были людьми в полном смысле этого слова – только декорациями, как охранник, или функциями, как водитель такси. Малявин видел, как мало в них по-настоящему человеческого. Рвущихся желаний, исступления, трепета, неизбежного опустошения, в конце концов! Пожрать, выпить, трахнуть бабу – вот и все их мечты. В предельном выражении – трахнуть чужую бабу.

Слепки, заготовки человека.

Малявин придержал дверь старухе с костылем и огляделся, высматривая свое такси. Перед ним остановился невысокий круглолицый человечек в плаще и озабоченно сказал:

– Алексей Петрович, здравствуйте, давайте в сторонку отойдем с прохода, чтобы не загораживать…

– Ну что такое еще… – скривился Малявин, почему-то совершенно уверенный, что перед ним очередной врач.

Круглолицый взмахнул удостоверением, как ножом-бабочкой, и задержал его перед глазами Малявина. С таким же успехом он мог ткнуть его кулаком в лицо. У Малявина в районе солнечного сплетения образовался ком и отчего-то страшно заломило зубы.

– Давыдов Егор Иванович, – вслух прочитал он, чтобы только заполнить образовавшуюся паузу.

Спокойно, спокойно! Это может быть что угодно. Скорее всего, по делам его конторы. Вскрывают какие-нибудь прежние делишки… У него имелась раз и навсегда выбранная манера для общения с подобными человечками, и сейчас Малявин последовал ей почти непроизвольно. Сытый, барственный взгляд, минимум движений. Он – человек, твердо стоящий на земле. Главное – имя он произнес хорошо, голос не задрожал. Он ничем себя не выдал.

– Так что вы хотели, Давыдов Егор Иванович?

Полностью повторенное имя звучит как завуалированная издевка. Он не раз пользовался этим приемом.

Следователь не успел заговорить, как от стоящего невдалеке черного джипа отделились двое. Первый выглядел как наемный убийца из плохого фильма. Гора мышц, упакованная в потертые джинсы и кожаную куртку. Коротко стриженный, с мясистым складчатым затылком и лицом, не отягощенным интеллектом. Он не сводил с Малявина глаз. Не глаза, а буркала – темные, глубоко утопленные под надбровными дугами.

Но почему-то настоящий ужас Малявин испытал, разглядев того, кто шел рядом с ним. Хотя худощавый парень лет тридцати с небольшим выглядел на первый взгляд безобидно. Когда он приблизился, Малявину бросилось в глаза, что у него очень светлая радужка, льдисто-серая, и обведен этот лед черной каймой. В том, как он смотрел на Малявина, было что-то странное и куда более пугающее, чем мрачный взгляд верзилы в кожанке.

Он смотрел так, словно пытался его узнать.

И вдруг Малявин понял. Этот парень с глазами цвета тающего льда был похож на тех, предыдущих. Хотя волосы русые, а не каштановые, и черты другие… «Посмотри, вообще ничего общего!» – мысленно заорал Малявин. Ни его любимого излома верхней губы, от которого у него замирало сердце, ни золотистой кожи с отливом в мед. Он попытался сбросить наваждение. «Тебя нет. Ты не тот. Ты мертвый!» Но живой мальчик смотрел на него, склонив голову набок. То, что он явился в обличье взрослого человека, ничего не меняло. Он все о нем знал.

Малявин почувствовал, как в сердце кто-то туповато толкнулся – словно соседская коза в запертую калитку. Белая коза с желтыми дурными глазами. Один рог скользнул мимо, но вторым его ударило точно в предсердие. Он попытался вдохнуть и ощутил, что не может. В горло, залитое свинцовой тоской, не просачивался воздух.

Двое остановились в пяти шагах, молча глядя на него. Давыдов их как будто не заметил. Скользнул по ним равнодушным взглядом – и отвернулся.

– Так побеседуем, Алексей Петрович? Много времени не отниму. Проедем к нам, здесь недалеко.

Малявину наконец удалось продышаться. Боль отступила. Нельзя, нельзя с ним идти, нельзя разговаривать, это хуже, чем ухнуть в полынью с головой. Но ему не удавалось выдавить ни слова, пока те двое стояли и смотрели.

– Я уже машину заказал… – беспомощно пробормотал он, не придумав ничего лучше.

– А у меня свой транспорт есть, ничуть не хуже, – дружелюбно возразил Давыдов. – Мы вас туда-обратно доставим, главное, адрес назовите.

Если б не было этих двоих, Малявин бы отболтался. Главное – выиграть время, а там он выкрутится, как и в первый раз… Но парень с русыми волосами испепелил его самоуверенность, и Малявин замер на виду у всех, перепуганный и пристыженный, точно подросток, которого застали за каким-то непотребством.

– Ну если только ненадолго… – с ужасом услышал он собственный голос.

Его стащила с берега и понесла ледяная волна. Он еще что-то мямлил про плохое самочувствие, но Давыдов, по-свойски подхватив под локоток, уже бережно вел его к машине, словно Малявин был глубоким стариком.

Двое за спиной так и смотрели ему вслед. Они не двинулись с места. Не произнесли ни слова. Именно от этого, а не от цепкой лапки следователя на рукаве своего пальто, его охватил стылый ужас, беспредельный и какой-то окончательный, как будто с ним, Малявиным, все уже было решено и это понимал абсолютно каждый. Даже водитель за рулем служебной машины.

И сам Малявин, подумав, с ними согласился. Он только не мог понять, как же так случилось: минуту назад он шел победителем по алому ковру осыпавшейся листвы – и вот уже сидит, трясущийся от страха, в чужой машине, пропахшей куревом. Молниеносность этой перемены ошеломляла. Словно его вздернули за шкирку и перевернули вверх ногами, и весь его мир перевернулся тоже.

Лишь две фигуры остались на своих местах: мрачный верзила с перебитым носом и худощавый парень с очень светлыми глазами. Малявин крепко зажмурился, но и тогда они не исчезли.

* * *

Больше всего Сергей Бабкин сожалел, что не может присутствовать на допросе. Он хорошо рассмотрел лицо насильника и понимал, что Давыдов его расколет. Малявин, что называется, поплыл. И случилось это не тогда, когда перед ним взмахнули корочками, а когда он увидел Макара.

Илюшин был странно молчалив всю дорогу. Да и потом, когда они сидели в его квартире, перебрасываясь изредка ничего не значащими фразами, в ожидании звонка следователя.

Давыдов не звонил. Допрос мог длиться очень долго. Бабкин прекрасно понимал: никто не станет в перерыве сообщать двум частным детективам о том, что успел рассказать Малявин. Скорее всего, следователь про них начисто забыл, едва машина отъехала от больницы. И это было правильно. Давыдов должен думать о своем свидетеле, который вот-вот перейдет в статус подозреваемого, и о том, где сейчас Серафим Чаянов.

– Макар, я поеду, – сказал он наконец. – Звони, когда этот гусар прорежется.

Илюшин молча кивнул.

Дома Сергей разогрел себе суп. Было непривычно тихо. Жена ушла гулять с Алисой, захватив Цыгана, и он пообедал в одиночестве, ни о чем не думая. За годы службы в нем развилось умение ставить мысли о работе на паузу. Он не гадал, что Давыдов к этому часу извлек из свидетеля, не пытался представить, где может быть мальчик… Написав Маше сообщение, Сергей открыл окно пошире, забрался под толстый шерстяной плед, который можно было вешать на стену в качестве ковра или шить из него валенки, – и сразу уснул, как засыпает человек, выполнивший трудный долг. Теперь, когда они пригнали Малявина прямо в лапы следствию, поимка Скрипача оставалась вопросом времени. «Хорошо бы пацан был жив», – успел подумать Сергей, прежде чем провалиться в сон.

Когда он проснулся, было темно. Он нащупал телефон и недоверчиво уставился на экран. Восемь вечера! За пять часов Давыдов не нашел времени на звонок?

Вошла Маша. Каким-то образом жена всегда угадывала, проснулся ли он.

– Алиса голосила. Боялась, тебя разбудит.

– Я вообще ничего не слышал, – сонно сказал Сергей. – А ну пошел вон, блохоносец! – Цыган пытался просочиться к нему под плед.

– Соседи родителей по даче подобрали бродячего кота и назвали его Блохоносец Котенкин. – Маша прикрыла окно и обернулась к нему: – Ты еще уедешь сегодня?

– Не знаю пока.

Бабкин поднялся, подошел к ней и облапил жену, принюхиваясь к ее макушке, пока за слабым запахом парфюмерных отдушек не уловил ее собственный сладковато-терпкий аромат. Тогда он затих и стоял некоторое время без всяких мыслей и даже без чувств, повиснув в невесомости, точно спящий кашалот, которого качает огромная живая вода.

Зазвонил телефон.

– Наконец-то! – Он неохотно выпустил жену, словно просыпаясь, поцеловал ее напоследок в маленькую морщинку над переносицей. И только потом взял трубку, не сомневаясь, что за пять часов накопились хорошие новости.

– Сережа, я только что разговаривал с Давыдовым, – мрачно сказал Макар.

* * *

По дороге Малявин еще пытался собрать воедино обрывки мыслей. Но в ушах шумело, а перед глазами то и дело вставала белесая муть, в которой он, как ни вглядывался, не мог различить ничего. Из машины Малявин вышел постаревшим на двадцать лет. Он весь был облит, как глазурью, холодным липким потом. Рубашка промокла насквозь. Малявин мимолетно удивился, что его организм способен производить эту дрянь в таких количествах.

Он мог признаться, что ему плохо, и потребовать врача. Но отчего-то при мысли о враче представилось, что придет парень с серыми глазами, и будет он в белом халате, и сделает он Малявину укол, от которого тот не проснется. Кроме того, он уже ничего не соображал. В кабинете следователя попросил воды, выпил, закашлялся и долго не мог прийти в себя.

Он сумел ответить, что детскую одежду и заколки покупал для маленькой дочери своей подруги. Но на вопросах об имени подруги, о возрасте девочки и дне ее рождения посыпался окончательно. Давыдов стиснул челюсти у него на горле. Малявин дергался, но ничего не происходило – кроме того, что ему становилось все труднее дышать. Он из последних сил имитировал хладнокровие, хотя и ему самому было очевидно, что он никого не может обмануть.

Эти попытки высосали его досуха. Он начал заговариваться, и тут уже Давыдов с той же фальшивой озабоченностью спросил:

– Алексей Петрович, вы уверены, что вам доктор не нужен?

– Уверен! – истерически выкрикнул Малявин. Слово «доктор» показалось ему противным, как лакричный леденец. – Уверен, – повторил он уже спокойнее. – Скрипач должен был передать мне… груз.

– То есть мальчика? – уточнил Давыдов.

Малявин на миг запнулся, потому что никогда не думал о своих подарках как о мальчиках. То есть да, формально они, конечно, были ими… Для всего остального мира. А для него чем-то совершенно иным.

Но посвящать в это следователя было, во-первых, глупо, а во-вторых, неуместно. Понять Малявина мог только такой же, как он.

– Да, мальчика…

– Как его зовут?

– Скрипача? Не знаю. Мы никогда не встречались.

– Мальчика!

– Я этим никогда не интересовался.

Чистая правда. Зачем ему знать имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет. Вместо розы ему вдруг привиделась глумливая морда однорогой белой козы, сунувшаяся прямо в окно следовательского кабинета. Горизонтальные зрачки – как прорезь, в которую нужно опустить то ли монетку, то ли талон. Совсем недавно он это проделывал… Где же? Ах да, в больнице, с пропуском.

Морда приблизилась. В прямоугольники зрачков теперь можно было бы просунуть, как письмо в дверную щель, целую энциклопедию. «Энциклопедия жизни Алексея Малявина», – подумал он ни к селу ни к городу. Коза пахнет козой, хоть Машкой назови ее, хоть Зорькой. В кабинете невообразимо воняло зверем, и запах становился все сильнее. Неужели следователь не замечает? Или это от него и тащит?

– … слышите? Алексей Петрович!

Давыдов, прищурившись, озабоченно смотрел на него.

– Должен был передать, вы сказали. Но не передал?

– Нет. Я заболел. Написал ему, что все откладывается. Он согласился ждать неделю.

– Вы уже назначили место и время? – быстро и жадно спросил следователь. – Как произойдет передача?

Никакой он был не пес, а пиявка. Охотничья пиявка.

– Злой вы человек, – неожиданно пробормотал Малявин. – Ну что вам от меня нужно?

Он наклонился вперед и уткнул лицо в ладони. Изнеможение накрыло его, как снежная лавина. Под снегом не хватало воздуха. Он снова не мог продышаться.

– Где состоится передача? Во сколько? – Его грубо тряхнули за плечи. – Где? Во сколько?

– В воскресенье…

Лицо следователя заволокло пеленой. Он настойчиво спрашивал что-то, но в голову Малявина ввинтился тонкий металлический звон. Звон заглушил все звуки, заглушил даже усиливавшуюся боль в грудине, которая растеклась в спину и в шею, словно армия врага, хлынувшая в брошенный на разграбление город. Малявин помотал головой, пытаясь избавиться от омерзительного звука. Его охватила паника. Он пытался дышать, пытался крикнуть, что врач все-таки нужен, только пусть будет пожилой, опытный, а не эти… И врач наконец склонился над ним. Малявин на мгновение облегченно перевел дух, но заглянул врачу в лицо и увидел темно-желтую радужку с горизонтальным зрачком. Глаза были веселые, смеющиеся, и от этого Малявина охватил ужас, подобного которому он не испытывал никогда в жизни и даже не представлял, что человеческое сердце способно такое выдержать.

Оно и не выдержало.