Снилось, что он мышонок. Серый хвостик, облезлые бока, и грызет цементную стену, а она под его острыми зубками крошится, как твердый сухарь. По длинному лазу, по извилистому ходу он ползет, застревает, снова ползет, проталкивается, словно вот-вот родится где-то в новом небывалом месте – и вываливается в очередной камере. Внутри другие мыши, смотрят на него. Одна точит что-то длинными резцами и не прекращает своего занятия, даже когда он кидается к другой стене. Снова грызть, снова ввинчиваться в бетонный лаз – а там, за удушливой теснотой, не свобода, а новая камера. А за ней и еще одна, и еще, и везде по три мыши: смотрят на него, но в их черных глазках он ничего не может прочесть. Стена за стеной, лаз за лазом, и вот ему уже кажется, что они нанизаны, точно бусы, на прогрызенную им нить, и он лишь пробивает новые ходы по кругу, и это будет длиться бесконечно…

Как вдруг из очередной дыры он вываливается прямо в свою комнату. Сидит на ковре, ошеломленный, притихший, и прижимает уши.

Вот его шведская стенка. Вот витрина с машинками. Вот кровать с голубым покрывалом. Он принюхивается – не обман ли? Но пахнет родным, теплым, всегдашним, и проплешинки на ковре – его собственные, он их выбрил папиной бритвой, когда готовил трассу для гонок, мама очень смеялась.

Дверь распахивается – и входят родители. Мама в платье. Папа в домашней рубашке. Он цепенеет, и горло сковывает ужас: а вдруг морок? Вдруг родители растают, как дым, и на их месте вырастут знакомые жуткие фигуры…

– Господи, Андрюша, это что? – говорит мама, но в голосе ее вместо счастья узнавания сгущается омерзение. – Ты посмотри! Откуда в нашем доме крыса?

Она визжит, она бьет по ковру, его подбрасывает вверх, и вот он летит, а папа пытается попасть по нему тапочкой, и оба они кричат, перекрикивая его умоляющий шепот:

– Крыса! Крыса! Пошла вон, грязная крыса!

– Мерзкий крысеныш!

– УБИРАЙСЯ В СВОЙ ПОДВАЛ!

Он несется прочь, одуревший от ужаса и горя, и стена принимает его как родного, сжимает, шепчет ему на ухо загадочки, подбрасывает цементные крошки, и в ее норах, как в сотах, ворочаются еще десятки мышат.

* * *

– Если вы меня слышите… Пожалуйста, спасите нас. Мы сидим в подвале, нас тут трое: Гена, Макар и я. Меня зовут Саня Симонцев, мне тринадцать лет. Макару – четырнадцать, Гене – пятнадцать. Его фамилия Рудной, Геннадий Рудной. Он жил в селе Бережковое. Моя мама – Марина Симонцева, папа – Андрей, а бабушка – Нина Аркадьевна, мы живем на улице Максимова, дом тринадцать, строение три, квартира двадцать восемь. Найдите их, пожалуйста. Нас тут бьют и скоро могут совсем убить. Если вы меня слышите…

* * *

– Когда вырасту, хочу, чтобы у меня был такой кореш, как Генка, – сказал Макар.

Рудной дежурил, а они болтали о том, что станут делать, выйдя отсюда.

Как-то само собой утвердилось, что это обязательно случится, просто не скоро. Все трое часто фантазировали об этом отдаленном будущем. Генка с уверенностью говорил, что уедет в город. «Там хорошо – сам себе хозяин. А на земле пахать… Ну нафиг. Напахался уже». Илюшин вдохновенно обсуждал тачки, которые купит неизвестно с каких денег. Симонцев слушал. Все его мечты заканчивались на том, что он выходит из этого дома и стоит почему-то босиком на пыльной грунтовой дороге. А вокруг лето, Чума с Кабаном исчезли навсегда, и он просто ждет неизвестно чего, перед тем как пойти в любую сторону. Это мгновение – за миг до выбора, до первого шага – было наполнено счастьем, которое он не мог описать. И не видел смысла.

Саня приподнялся и поправил сбившуюся складку. На пол стаскивали одеяла со всех коек, ложились голова к голове и рассматривали потолок. Илюшин пообещал нацарапать на нем солнце, но, когда уломал Рудного подержать его на плечах, вместо солнца получилась странная фигура, напоминавшая дерево с пышной кроной. Постановили считать, что это атомный гриб.

– Кореш типа Гены? Шутишь?

– Ни разу. Сам подумай: он здоровый, сильный, не особо умный… И делает все, как я скажу! – Илюшин негромко засмеялся. – Плохо, что ли? Его малость поднатаскать – и готовый телохранитель.

Теперь уже засмеялся Саня:

– Энд а-а-а-а-ай вил олвейз лав ю-у-у-у! – провыл он, дурачась. – На фига тебе телохранитель?

– Пригодился бы, – уронил Макар.

Обычно Симонцев старался не приставать к другу с расспросами. Но тут не смог удержаться:

– Серьезно, зачем? Ты вроде бы и так можешь отбиться от любого.

– Не в том дело, чтобы отбиться.

Илюшин замолчал надолго. Саня уже решил, что продолжения не последует, но тут Макар снова заговорил:

– Артур постоянно ставил меня в пару с Ваней Беленьким… Костя-химик при Артуре оставался, у Сереги были свои дела, я в них не лез… А мы с Беленьким квартиры обносили.

– Не… страшно тебе было? – В последний момент Саня заменил «стыдно» на «страшно».

Илюшин хмыкнул – похоже, догадался об умолчании.

– Сначала страшно. Потом как-то… Не знаю, противно, наверное. А потом привыкаешь. Когда тебя в наш подвал принесли, ты был как щеночек. Глазищи по пять копеек, перепуганный и весь трясешься с ног до головы. А теперь смотри какой волчара! – Илюшин шутливо ткнул его кулаком в плечо.

– Да уж прям – волчара! Это ты Кабану скажи. А то он не знает и Пузырем меня зовет. – Саня отшучивался, но ему было приятно. – Так что про Беленького?

– Ваня был… Как бы тебе его описать… Невысокий, крепкий, голова круглая, лопоухая… И говорил ласково, как старушка на рынке. А, еще глаза у него голубые – короче, чисто ромашка. Он вор был отменный. Тайники всякие влет находил, у него чуйка на них. Однажды в морозилку полез. Вот буквально мы только вошли – а он к холодильнику скачет. Я ему говорю: ты чего, пельменей захотел? А он выдвигает ящик и начинает оттуда пакеты метать. Смотрю, в третьем блестит что-то. Оказалось, нычка хозяйская: золото, камешки, даже монеты вроде бы… А замки вскрывать не умел. Я разведывал, намечал хату, потом нырял – ну, то есть пробирался через форточку – и открывал ему дверь. Так и работали. И вот однажды потрошим хату, а там ерунды много: хрусталь, сервизы… Их на горбу особо не унесешь: все бьющееся, шумное. А чтобы какую-нибудь чашечку выгодно продать, надо знать правильного человека. Мы с этим не связывались. Беленький обшаривает хату, и я вижу, что рожа у него недовольная. Ты, говорит, куда меня привел? А хозяйка там была богатая старуха. Я за ней давно наблюдал. Шубы меняла: неделю в одной красуется, неделю – в другой. Обе длинные – разве что подолом грязь не метет. Своими ногами не ходила, только на такси. Перспективная бабуля, одним словом. Она никогда в жизни форточку открытой не оставила бы, хотя на втором этаже жила. Но к ней домработница ходила, и вот она-то лопухнулась. А я знал, что так и будет, – похвастался Макар. – Домработница толстая, а таким всегда жарко, даже когда у нормальных людей зуб на зуб не попадает.

– А как ты попал в квартиру на втором этаже?

– Сначала в подъезд, пешком по лестнице, с лестничной площадки через окно – на козырек подъезда, пока Беленький кругами ходил и бдил. А уже оттуда – по трубе и в форточку. Если свое дело знаешь, полминуты на все про все. Потом открыл дверь Беленькому. Он сразу в спальню и стал рыться в шкафах. Высовывается из комнаты – морда злющая! Он рассчитывал, что сейчас легко урожай соберем и смоемся. А у старухи, оказывается, всех богатств – только шубы да хрусталь. От злости он попытался на меня наехать, я ему ответил, слово за слово – разве что не сцепились. Понимаешь, он ведь нормально там набрал. Просто ему жадность глаза застила. Ваня-то уже видел, как мы при хабаре возвращаемся и неделю ходим в героях. А вышло, что обычное дело. Не пустое, но и ожиданий не оправдало. И вдруг кто-то как зарычит на нас! – Макар усмехнулся. – Слушай, сейчас смешно рассказывать, а тогда мы чуть в штаны не наложили. Подпрыгнули оба, смотрим друг на друга, глаза квадратные. Оборачиваемся – а в кресле под шмотками лежит малю-юсенькая сабашка! Меньше буханки. Пипка курносая, зенки слезятся… И рычит! Боится нас, но рычит, аж из брюха. Меня на ржач пробило. А Беленький окончательно озверел. На него иногда находит, как на Химика, я даже думал, Ваня тоже балуется какой-то дрянью. У него при себе всегда лисичка водилась, и вот он на моих глазах достает ее…

– Лисичка? – перебил Симонцев.

– Ножик такой небольшой, складной. Беленький с ним ловко обращался. Достает лисичку, лезвие выкинул – и к этой собачонке. А она не убегает, только глубже в кресло забилась и зубы скалит. Ну, какие зубы… Десны. От старости все клыки повыпали. У нее башка – меньше Ваниного кулака, и вся седая. Вань, говорю, ты чего это? А он вдруг оскалил зубы, точь-в-точь как это недоразумение в кресле, только, знаешь, пострашнее.

Макар замолчал. На цементном потолке над ними расплывался ядерный гриб.

Симонцев боялся спрашивать, что было дальше. Он вдруг преисполнился веры в то, что Илюшин сочинил эту историю. Что не было ни комнаты, ни собаки, вернее, комната была, а вот собака – нет, и никто не собирался ее убивать только за то, что она испуганно рычала на каких-то незнакомцев. Ему сразу стало спокойнее. Если собака выдуманная, то все в порядке. Безжалостный вор с голубыми глазами может расправляться хоть с десятком воображаемых животных. Говоря начистоту, Сане было жалко даже бумажного песика, которого прихлопнул Чума. Про несчастную старую живую собаку он и думать не мог.

– Я ему не позволил, – сказал наконец Илюшин, словно почувствовав его состояние. – Ты сейчас, наверное, говоришь себе, что лажа это все, как так: Беленькому – и не позволить. Он старший, его Артур назначил. А у нас с дисциплиной не шутят. Не подчиняешься? Вольному воля. Топай на все четыре стороны и живи своим умом. А знаешь, что самое глупое? Собака эта была такая уродина… – Он хмыкнул. – Я Беленького ударил по руке, он такой подставы не ожидал, и лисичка у него на пол упала. Пока он нагибался, я его обошел аккуратненько и встал между ним и креслом. Беленький мягко так журчит: подвинься, Макарушка, я ей тявкалку прикручу.

– А ты чего?

– А я стою и прикидываю: щас она мне как вцепится в задницу!

– У нее ж зубов нет…

– Ну, присосется! У таких шавок, знаешь, когда не надо, зубы вполне себе отрастают! Вот тогда Беленький и ее порежет, и меня заодно. Говорю ему: нам валить надо, а не собакой заниматься. Он лыбится! Да тут дел-то, отвечает, на две секунды! Пусти меня к ней. Что она тебе, родственница?

– А ты?

– Я говорю: во-первых, ты не живодер, у тебя опыта нет. Она визг поднимет, соседи всполошатся, зачем нам такая радость? А во-вторых, хозяйка вернется, а ты ее любимчика прирезал. Она последнее продаст и ментам отсыплет, чтобы они всех на уши поставили. Разве Артур такому раскладу обрадуется? Беленький прищурился и тянет: а мы Артуру и не скажем. Зачем его грузить? Не, говорю, я под это не подпишусь. Дело надо чисто делать, так Артур учил. А ты хочешь неаккуратно сработать.

Макар поерзал и перевернулся на живот.

– У него такой взгляд был… Я всерьез думал, что он меня пырнет, если не отойду.

– И все равно не отошел? – с замиранием сердца спросил Симонцев.

Он и без того восхищался Макаром каждую минуту – за исключением, пожалуй, только драки с Рудным, потому что плевки в лицо Саня одобрить не мог ни при каких обстоятельствах. При разнице всего в год Илюшин был не просто умнее – он находился на недосягаемой высоте буквально во всех отношениях. Симонцев не настолько потерял голову от своего кумира, чтобы одобрять квартирные кражи. Но все его представления о хорошем и дурном были основательно поколеблены. Плохо ли обкрадывать чужие квартиры? Да. А если это делает Макар? Все равно плохо, но… За этим «но» начиналась терра инкогнита, на которую Саня боялся вступать. Он не собирался подбирать для Макара оправдания. Илюшин ни в каких оправданиях не нуждался и их не просил. Но разум Симонцева был слишком загружен, чтобы еще добавлять этические вопросы. Он занимался выживанием – а об остальном решил поразмыслить потом.

– Понимаешь, таким, как Беленький, уступать нельзя. Если он один раз тебя прогнул – все, уважать перестанет. А вора должны уважать. – Саня явственно расслышал, что Макар повторяет чужие слова. – Да и просто: не по-человечески это было, – с какой-то обидой добавил он. – Ну как так – собачонку резать ни за что. Она же не лаяла, не кидалась! Сидела себе под одеялами и тряслась.

– Прямо как я поначалу, – невесело пошутил Симонцев.

Он надеялся на опровержение, но вместо этого Макар сказал:

– Допустим, поменьше, чем ты. Но все равно! Зачем? Просто от злости? Тупость какая-то. Даже где-то и подлость. Она вообще ничем не мешала. Мы могли уйти и даже ее не заметить.

– Что Беленький тебе ответил?

– Его задели мои слова про неаккуратную работу. Ваня гордился тем, что оставляет за собой чистую квартиру. Обычно же после домушников как – все трусы наизнанку, все вывернуто, как будто ураган прошелся. А он даже шторы вспарывал так, что пока не подойдешь, не заметишь.

– А шторы-то зачем? – удивился Симонцев.

Илюшин глянул на него из-под полуприкрытых век:

– В них постоянно делают тайники, зашивают купюры. Цветочные горшки, морозилка, шторы – первые места, где надо искать. Я сглупил тогда. Надо было дать Беленькому как-то почувствовать, что он все равно главный. А я не сумел. Беленький лыбу прибрал, пошутил про отважного гринписовца, лисоньку спрятал… И вроде как все рассосалось. Ну, это я так решил. Наверное, в конечном счете из-за этого я тут и оказался. Потому что облажался.

Симонцев не успел выяснить, что именно произошло: вернулся Генка, и Макар замолчал.

* * *

– Если вы меня слышите… Помогите нам. Пришлите кого-нибудь, чтобы нас спасли!

В этот раз пришлось свернуться раньше. Он успел найти новую волну, но его что-то беспокоило все время, что он нырял по тонким зеленым линиям. Словно било слабым током. Наконец Саня неохотно отошел от приемника и приоткрыл дверь.

Чума возился. Симонцев успел выскользнуть за мгновение до того, как тот очнулся. Чума тут же уставился на Саню. Глаза у него спросонья были мутные, бычьи, залитые безадресной злобой.

– Чево стоишь тут, стоишь-то чево? Зенки пялишь… Козел.

– Сам ты козел, – окрысился мальчик.

Он страшно устал – от кошмаров, от загадочек, от существования взаперти, от придирок Чумы… Но сильнее всего – от своих бессмысленных криков о помощи «на берегу океана».

К оплеухе Саня был готов. Однако Чума в этот раз изменил своей привычке. Он с удивительной проворностью сделал подсечку, и Симонцев грохнулся на пол. Чума пнул его в бедро – мальчик взвыл от боли, – и попытался пнуть еще раз, но Саня перекатился, вскочил и схватил стул, загородившись от него.

Это была плохая стратегия. Хуже некуда. Чума не выносил противодействия. Макар и Гена вбили в Симонцева еще в первые две недели его пребывания: что бы ни происходило – не сопротивляйся. Он утихомирится, только если не будешь давать отпор.

Но Саня по горло был сыт тычками и пинками.

Изумление, выразившееся на глупом лице Чумы, рассмешило бы его, не будь он в таком бешенстве.

– Хватит! Меня! Бить! – выкрикнул он в лицо своему мучителю. – Понял? Хватит! Ведешь себя как сволочь! Мы с тобой играем! Загадки твои отгадываем! Помогаем тебе каждый день! А ты… Ты хуже всех, понял?

Чума остановился.

– Все бьют, – рассудительно протянул он. – Мальчишки плохие били Стасика. Палками били. Ногами били. Всегда бьют.

– Это не мы были, ясно тебе? Мы тебя пальцем не тронули!

– Стасик то-о-же никого не трога-ал! – возразил Чума. – Бьют не за то, что трогаешь. А потому что хочется.

– Нельзя, чтобы такое хотелось!

– Не мы-ы такие, жизнь такая.

Последняя фраза принадлежала Кабану. Перед ней Саня был бессилен.

– Нет, это вы! – с отчаянием сказал он. – Это вы, вы такие! И жизнь себе такую сделали!

– Мне моя жизнь нра-авится! – запальчиво возразил Чума.

«Еще бы тебе не нравилось, полоумный ты скот. Это не тебя держат в цементной коробке. Не тебя дубасят без всякой провинности».

Ничего этого Саня не произнес. Он и без того удивлялся, что Чума до сих пор не переломал ему ноги.

– Чего ты сейчас на меня взъелся? – теряя запал, спросил он. – Что я тебе такого сделал? Я тебе молока с медом сварил, как ты просил. Полы вымыл. Трусы твои вонючие постирал.

– Ничего не вонючие!

– У меня уже руки облезают от порошка! Вон, кожа сходит, как у ящерицы!

В подтверждение своих слов Саня оторвал с пальца сухой кусочек кожи и швырнул в направлении Чумы. Кожа никуда не полетела, а упала ему под ноги. Но Чума взвизгнул и отскочил.

– А-а-а! Заразное! Фу, убери!

– Пару перчаток нам пожалели, жлобы! – снова входя в раж, выкрикнул Саня. – А ты еще глотку дерешь на ровном месте!

– Заразное! Заразное! Убери! А-а-а-а!

– Что ты щас-то орешь?

– Но-ос провалится! Не хочу! А-а-а!

И Чума перепуганным жестом закрыл лицо.

– Господи…

Саню разрывали на части три желания: засмеяться, зарыдать и лечь на пол лицом вниз, чтобы больше никогда не двигаться.

– Хватит выть, – сказал он, чувствуя себя старшим братом, который учит младшего недоросля. – Нос от сифилиса проваливается (этому его успел научить Рудной). У меня сифилиса нет.

– Правда нету?

– Правда. Но если ты мне перчатки не выдашь, то будет.

Чума притих, опасливо поглядывая на него. Саня выпустил стул, который все еще держал перед собой, подумал – и сел.

Кажется, в этот раз обошлось.

Но когда Чума пихнул его в камеру, на Сане лица не было.

– Запалили тебя? – встревожился Рудной.

Единственным, у кого был доступ к радиоточке, оставался Симонцев. При Макаре и Гене Чума ни разу не ложился вздремнуть днем. Илюшин пытался подогревать для него молоко, но что-то он делал не так, и Чуме его варево не нравилось. «Три ингредиента! Три! – выл Симонцев. – Что там может не получиться?»

Макар спрыгнул с койки и заставил Симонцева поднять поочередно руки и ноги.

– Вроде все цело. Реально, что ли, спалили?

– Не. Чума взбесился и стал орать. Вроде бы ерунда… Но меня тоже понесло.

Саня пересказал их разговор.

– …Пальцем не тронул, – закончил он. – Может, сифилиса испугался. А может…

– Ну? – поторопил Макар.

– Может, что-то человеческое в нем проснулось? Понял что-то, а?

– Осознал, ага. – Илюшин тяжело вздохнул. – Тыщу раз повторял: нет в нем ничего человеческого. Плесень, гниль и срань. Вот хитрость звериная – есть. Хорошо, что он тебя не тронул в этот раз. Но как бы тебе это боком в будущем не вышло.

Саня отмахнулся:

– До будущего еще дожить надо. Задница, блин, болит. Ген, глянь – синяк уже вылез?

Он стянул трико, и Рудной изучил предъявленную ягодицу.

– Хо-хо, синячина будь здоров!

– Учитесь, слабаки! Иду на рекорд! Макар, занеси в протокол.

Каждую неделю в камере подводились итоги соревнования, кому больше досталось от Чумы. «Занести в протокол» означало, что Илюшин должен измерить кровоподтек на начальной стадии и зарисовать. На прошлой неделе победителем был Рудной. В понедельник им с Макаром досталось одинаково, но за два дня у Генки синяк так растекся, что залил половину спины. «Полторы распальцовки!» – провозгласил Илюшин, померив его расставленными большим и указательным. Саня твердил, что это пядь, но его никто не слушал.

Полторы распальцовки были весомым достижением. Однако в итоговой таблице учитывались и яркость, и редкость окраса, и даже форма.

– Он тебя пнул? Ногой не считается! – Рудной заволновался: его пьедестал мог пошатнуться. – Только ручная работа!

Илюшин и Симонцев покатились от смеха.

* * *

Это был редкий случай, когда Макар ошибся.

Новая неделя ознаменовалась тем, что им выдали перчатки. Перчатки! Громадные, ярко-желтые, твердые, словно картонные. К стирке в них надо было приноровиться. Но зато у всех троих понемногу стали заживать ранки на ладонях.

Чума не зверствовал. Не отыгрывался на Сане, как предсказывал Илюшин. Он даже реже бил их за промахи с загадочками.

А главное, Кабан добавил в их рацион сосиски.

Гена и Макар разом повеселели.

– А чего, жить можно! – говорил Рудной, откусывая от сосиски, с которой эротично сползал целлофан. – Пахнет-то как… – Он зажмурился. – Как от бабы!

– Ген, у тебя хоть одна баба мытая была?

И только Саня по-прежнему думал, что жить так нельзя.

После добавления сосисок на ужин дважды в неделю (вторник и среда) Макар и Гена, казалось, утратили интерес к его возне с «Океаном». Не расспрашивали жадно, о чем он вещал в эфир на этот раз. Не советовали, что еще добавить в обращение. Может, потому, что все уже было сто раз обговорено. И все же Симонцеву было тревожно.

Он не выдержал и бросил в сердцах:

– Эх вы! За сосиски продались!

– Во-первых, не продались, а радуемся, – флегматично ответил Илюшин. – Во-вторых, что-то я не наблюдаю, чтобы ты гордо швырял сосиску в лицо Кабану. Наворачиваешь быстрее всех, аж за ушами хрустит!

– В следующий раз возьму и не буду есть, – густо покраснев, сказал Симонцев.

Он теперь жил от одного радиоэфира до другого. У него было всего пять минут, чтобы включить радио, найти нужную волну с внимательной тишиной и бросить бутылку с посланием. Саня раз за разом повторял одно и то же. Называл адреса. Имена родственников. Приметы Кабана и Чумы. Он не знал, что к этому еще можно добавить, и однажды беспомощно сказал: «Вознаграждение гарантировано». В приемнике что-то благожелательно прошипело в ответ, словно невидимый океанский бог принял его подношение.

* * *

В тот день все было как обычно. Только ливень полил, и, поднимаясь в дом из своего подвала, Саня расслышал громкий шорох дождевых струй.

Он все бы отдал, чтобы оказаться там, под дождем.

Приготовив Чуме молоко, Саня размешал в нем мед и кусочек масла и сел у окна. Если бы они попытались сбежать втроем, у них бы получилось. Просто он слишком глупый и не может ничего придумать один. Но Генка и Макар не очень-то этого хотят. Необъяснимо…

Например, можно было бы устроить пожар. Плита на кухне электрическая. Но от Кабана пахнет сигаретами. Значит, спички точно где-то имеются. Раздобыть их… А там поджог – и волей-неволей Чуме придется отпереть наружную дверь.

Или забить канализацию. Правда, этот способ вроде бы работает только в многоквартирном доме… Но не станет же Кабан бегать по нужде во двор. Он вызовет сантехников. А в комке засора обнаружится послание.

Или облить Чуму кипятком. Они постоянно что-то варят. Вон картошка закипает на плите.

Саня спохватился, что надсмотрщик давно уснул. Значит, у него осталось совсем мало времени.

Он подошел к радиоприемнику, встал перед ним на колени…

И вспомнил слово «передатчик». Оно вспыхнуло у него в голове, словно прожектор, и со слепящей ясностью Саня увидел в его свете все, что происходило в последний месяц. Он увидел Кабана, который, обнаружив антенну, ни капельки не обеспокоился, что Саня кого-то дозовется, а лишь обозлился, что тот лапал его вещи. Увидел свои попытки докричаться до океана – такие же бесполезные, как идея заговаривать землю в надежде прорастить из нее пшеницу.

– Радиоприемник, – забормотал он, как помешанный, – радиоприемник, радиоприемник…

Приемник лишь принимает сигнал. Чтобы этот сигнал куда-то передать, нужен передатчик.

В «Океане» передатчика не было.

На случайно найденных далеких волнах Саня слышал шорохи. Иногда слова на чужом языке. Часто – музыку. Но никогда – такого же, как он сам.

Все это время он говорил не с океаном. Он говорил с пустотой.

Стоя на коленях перед своим божком, оказавшимся заброшенным ульем без пчел, Саня думал, что какая-то его часть всегда об этом знала. Целый месяц ему удавалось не подпускать эту мысль. Целый месяц он жил надеждой. Мастер по созданию несокрушимых конструкций из мыльных пузырей.

Кабан ни о чем не беспокоился, потому что никакой угрозы не было.

Саня повернул ручку выключателя. Положил ладонь на кнопку антенны и медленно утопил в гнезде.

Закрыл дверь спальни, даже не бросив взгляд на спящего Чуму, и прошел на кухню. Кастрюля с картошкой тихо булькала на плите. Возле раковины лежал картофельный нож, который они почему-то называли лягушкой.

Саня взял его, попробовал пальцем лезвие. Тупой… И маленький.

«Совсем как я».

Мальчик смотрел на лезвие и представлял, как подходит к спящему Чуме, наклоняется над ним и чиркает по его горлу слева направо. Сейчас только два часа дня. Кабан вернется к вечеру. Они снимут ключ с мертвого Чумы и сбегут.

Саня зачем-то выключил нагрев под картошкой, постоял, глядя в зарешеченное окно… И вышел, сжимая нож.

Чума по-прежнему спал. Из приоткрытого рта вырывался сиплый храп. Он лежал, повернув голову набок, и его горло с выпирающим адамовым яблоком было все в складках кожи, как у индюка. Рудной рассказывал, как они забивали индюков. Надо перерезать яремную вену, отступив чуть ниже мочки уха. Почему-то было очень странно слышать про уши у индюка. Рудной показывал на Симонцеве, в какой точке приставить нож. «Главное, – учил Генка, – за сутки птицу не кормить, иначе мясу хана».

«А Чума ведь поел только недавно», – мелькнуло у Сани.

На мгновение он сбился с шага и чуть не выронил нож. Зачем Чума поел? Не надо было ему обедать…

А вообще есть конусы для забоя, сказал Генка, только дядька жлобился их покупать.

Для Чумы, конечно, лучше бы конус, думал Симонцев. Для гусей, например, можно сделать из пожарного ведра… Но Чума намного больше гуся. Надо за лапы подержать и сразу кровь слить, иначе не дело, сказал Генка. Ты научишь сейчас, сказал Макар. Ну сам научи, раз такой умный, сказал Генка. А чего тут учить: втыкаешь заточку на полную чуть ниже кадыка и отскакиваешь подальше, чтобы кровью не заляпало, сказал Макар. Ты этот, как ево, сказал Генка. Теоретик.

Я тоже теоретик, думал Симонцев, до Чумы оставалось три шага, и его кислый квасной запах бил в нос с такой силой, словно Чуму защищало химическое оружие. Ты лучше режь, а не коли, посоветовал Генка, тока глыбже старайся. А вот Илюшин молчал, Илюшин полагался на Саню, хотя в чем можно положиться на человека, который месяц подряд молился металлическому ящику…

Он мысленно нарисовал линию от уха до уха – чуть-чуть отступив вниз от мочки, как учил Гена, – перехватил нож удобнее и наклонился. Чума, не просыпаясь, детским жестом прижал ладонь к щеке. Основание большого пальца было замотано грязным пластырем. Тканевый пластырь из катушки, давно пора было его поменять.

Целую минуту, не меньше, Саня смотрел на этот пластырь, который сам же и приклеивал. Затем отступил.

Вернулся на кухню.

Положил ножик возле раковины.

Включил плиту.

Дождался, когда картошка закипит.

Снял шумовкой пену.

Когда Чума проснулся, он сливал горячую воду.

Они закончили приготовления к ужину, Чума отвел его в шахту. Когда дверь закрылась, Саня взглянул на Илюшина, попытался что-то сказать – и потерял сознание.

* * *

– Давай, нарисуй! – Рудной придвинул к Сане листок и карандаш. – Зря, что ли, этот с тобой возился… – Он мотнул подбородком в сторону Макара. – Или не помнишь ни фига?

– Все я помню! – огрызнулся Симонцев.

Он принялся рисовать на развороте расположение всех кнопок, рычажков и крутилок на радиоприемнике. Илюшин понаблюдал за ними, а потом сказал, что надежда умирает последней, и ушел в угол разминаться. Они теперь при каждом удобном случае тренировались.

– А вот эту ты дергал? – нудел Генка. – А эту? А сюда нажимал?

– Ген, да на все я нажимал, – устало ответил Симонцев. – Ну как тебе еще объяснить… Нельзя через радио ничего передать. Только слушать можно.

– А вот дядька мой однажды говорил чего-то в приемник, я сам видел!

– Да он просто бухой был в зюзю, дядька твой, – отозвался Илюшин, стоявший на «мостике». – Он бы и с тазиком поговорил.

– С тазиком он потом поговорил, – буркнул Рудной.

– Ну вот! Чего ты к Саньке пристал? Видишь же, не до тебя человеку…

– Да нет, я нормально, – вяло отозвался Симонцев. – Просто… Ген, мы правда облажались. Особенно я. Вы-то этот приемник даже не видели. А это радио обычное. У нас в квартире такое же, только раза в четыре поменьше. Мама побудку включает по утрам.

– Здравствуй, мир, здравствуй, друг, здравствуй, песен щедрый круг! – прохрипел Макар. Физиономия у него налилась красным, отросший вихор полоскался возле пола.

– Раза в четыре! – Генка с силой хлопнул себя по ляжкам и выставил ладони перед Симонцевым, словно ожидал, что ему прочитают судьбу. – Понял? А я чо говорю!

– А ты чо говоришь?

– Кабанов-то ящик зачем больше? Чего там вчетверо внутри понапихано?

Саня понял Генкину мысль. Он вообще обратил внимание, что за последние месяцы Рудной стал выражаться грамотнее. Макар тоже это заметил, бросив в своей обычной язвительной манере: «Небывалый прогресс обезьян в Сухумском заповеднике!»

– Не знаю, Ген. Может, он больше радиостанций ловит. Даже наверняка. Я чего только не слышал, пока шарился по волнам. Забугорные всякие, музыку, французов, англичан… А наш домашний четыре волны знает – и все. Как резиновая лодчонка – и морской корабль.

– А если нет? – упорствовал Рудной. – Ну чо ты как этот… Надо все проверить. А если ты ошибся? И чего, такой шанс профукаем…

– Да нету, нету у нас шанса!

Вид у Генки стал такой, словно Саня предрек ему жизнь в родном селе до скончания века. В воспоминаниях Рудного Бережковое имело явственные черты рая. Он ностальгически вспоминал своих буренок, птичник, сенокосы и отзывчивых мягких баб. Притом между возвращением туда и жизнью в подвале Гена, скорее всего, выбрал бы подвал. У Сани не укладывалось это в голове.

Но Генка не отступал, наседал со всех сторон, нудел и в конце концов стал тыкать карандашом в переключатель на правой панели, убеждая, что он наверняка работает на передачу, а не на прием.

Саня посмотрел на переключатель внимательнее. Он и правда щелкнул им только один раз. Но ничего не изменилось, абсолютно, и он больше им не интересовался.

– Надо попробовать, – бубнил Рудной. – Последний раз хотя бы. Если не получится, не будешь больше. А щас надо. Это, короче, знаешь как что… – В отчаянной попытке убедить Симонцева он прибег к самой изысканной метафоре, на которую был способен: – Как корову надо дочиста выдаивать. Чтобы молока ни граммулечки не оставалось.

И в Сане вдруг всколыхнулась чахленькая надежда. Он сам себя за нее презирал. Но ведь он и правда переключателем этим почти не пользовался…

Он не хотел думать о том, что Гена ничего не понимает в радиоприемниках. Что принцип действия металлического божка был вполне ясен. Божок только издавал звуки. Молитвы он не принимал.

– Ладно, рискну, – сдался Саня. – Но это последний раз. Сам Чуме молоко вари и пенки снимай!

* * *

Про пенки он, положим, наврал. Пенку Чума обожал. А еще больше – медовую гущу, сладкий ил, оседавший на дне стакана.

Пока он пил, Саня издалека посматривал в окно. Дозволенное расстояние до стекол – полтора метра. Кабан перед каждым окном приклеил на половицу длинную полоску изоленты. Заходить за нее запрещалось. Чума засыпал только при Сане, а за Макаром и Генкой надзирал по полной. Симонцев давно перемещался по верхнему дому без веревки. А вот у Рудного уже и потертости появились на шее от петли.

Саня хмуро улыбнулся. Смешно! Из них троих о побеге ежечасно думал только он. Как раз-таки на Генку с Макаром Кабан мог положиться куда крепче.

Изолента появилась не сразу – всего месяц назад. Они втроем гадали, что изменилось. Въехали новые соседи? Кто-то стал шнырять по двору и мог заметить мальчишку возле окна? Саня слушал гипотезы Макара, а про себя думал, что Кабану просто стрельнуло в одно место. Вот и все объяснение.

В промежутках между своими радиоэфирами он успел облазить все подоконники.

Когда в первый раз прижался носом к стеклу, боялся, сердце разорвется. В одном шаге – руку протяни – махала ветками раскидистая сирень. Саня просидел свои пять минут, не сводя с нее глаз, а потом метнулся за тряпкой и еле успел оттереть отпечатки носа и ладоней, прежде чем проснулся Чума.

За спальнями близко к дому подходил забор. Вдоль него поднимались здоровенные, как подсолнухи, стебли с некрупными желтыми цветами. Что это за растение, Саня не знал. Разглядеть за густой порослью, что там у соседей, было невозможно.

Перед большой комнатой был разбит яблоневый сад. Старые корявые деревья с побеленными стволами были ниже стеблей. Через кухонное окно Саня рассмотрел какие-то грядки, небольшой сарайчик и фрагмент забора из зеленого профнастила.

А что было с другой стороны, мальчик не знал. Как раз там находились, по рассказам Генки, свинарник и еще какие-то технические строения, включая гараж. Это все Саню очень занимало.

Без окон он был слеп.

А когда Чуме надоест молоко, ему и на яблони больше не поглазеть.

В последние две недели листья пожелтели. А яблоки словно бы появились из воздуха, как по волшебству. Не было ничего – и вдруг вот они, висят на ветках, сверкают полосатыми красными боками. И как много! Кабан уже несколько раз угощал их своим урожаем – хвастался. Даже недозрелые, яблоки были как из райского сада. Макар с Генкой потом швырялись огрызками. А Саня свои три яблока сжирал подчистую, с косточками и жестким хвостиком.

А ведь дома он за год ни одного не съел. Мама чистила, предлагала ему – отказывался.

Заточение в подвале поменяло не только вкус плодов. Оно поменяло саму их суть.

Саня мимоходом задумался, во что превратился он сам. Илюшин как-то уронил, что Генка за год изменился меньше, чем Симонцев за три месяца.

Сам он замечал, что у него чрезвычайно обострился слух. Им приходилось постоянно быть настороже. Как Чума отпирает дверь? Как идет – пошатывается или ступает твердо? От этого зависело, в каком он настроении, а от настроения зависели его игры, а от игр зависело, кому из них достанется. Вот еще одно словечко из его нового лексикона. «Мне выдали», «умыл меня Чума», «раскрасил» – они изощрялись как могли, но не употребляли слова «избил» или «избитый». «Оформил так оформил», – говорил Илюшин, разглядывая красные полосы на теле Рудного – Чума отходил его веревкой.

Саня с Макаром сильно отощали. А вот Генка даже небольшое пузо ухитрился отрастить, хотя ели все одно и то же. Бутерброды с яичной скорлупой по утрам. В обед – бадейка супа. На ужин картошка или рагу с хлебом. Иногда от Кабановых щедрот им доставались мозговые кости, и мальчики вгрызались в них, как собаки.

Голод был их постоянным спутником. Правда, в забое всегда можно что-то перехватить, а то и притащить в шахту, если нет шмона. Этот навык Саня быстро освоил. Он умел виртуозно выкрасть кусок колбасы из тарелки прямо под носом у Чумы. С Кабаном такие фокусы никто из них проворачивать не осмеливался.

Илюшин лучше всех видел в темноте. Уверял, что однажды ночью просто открыл глаза – и сумел разглядеть очертания предметов в непроглядной тьме. Ни Симонцеву, ни Рудному эта способность не досталась. Если ночью кто-то из них вставал по нужде, до туалета он шел, негромко ухая, как сова. Оказалось, по звуку можно ориентироваться. Он распределялся по-разному в разных местах. Но Саня ухал скорее для собственного развлечения. Топографию шахты он выучил мгновенно и знал в ней каждый скол.

Вот, кстати, Макар… Умный, непредсказуемый, временами откровенно жестокий, с языком как бритва – он ведь здорово смягчился за последнее время. Скажем, раньше Гена его побаивался. Саня ясно понимал, что это был именно страх. А теперь они друг друга запросто задирают, и Рудной чувствует себя в безопасности.

Насмешливая безучастность Макара завораживала. Илюшин вел себя так, словно очутился в камере по собственной воле, и хотя происходящее ему не слишком нравится, сам решает, когда все прекратить. Саня этой манере страшно завидовал и даже пытался подражать – само собой, безуспешно.

«Это тоже, наверное, способ справляться со всем этим… – подумал Саня. – Просто у каждого свой. У меня вот какой? В железяку поныть, чтобы пришел кто-то взрослый и забрал нас отсюда».

Его размышления прервал негромкий храп. Чума уже раскинулся и сопел.

Саня поднялся, прокрался в спальню и устроился перед радиоприемником. Переключатель, говорите… Ну допустим!

Он щелкнул им, наблюдая, как это отразится на зеленых линиях, и принялся крутить ручку настройки. Добравшись до волны, на которой тишина звучала многообещающе, остановился.

Он сидел, как ребенок перед нарядной коробкой с бантом, о которой точно известно, что внутри ничего нет.

Но, в конце концов, он дал Генке обещание. К тому же это в последний раз.

Саня подался к решетке и сказал:

– Это Александр Симонцев. Если вы меня слышите… Нас похитили и держат в подвале. Нас трое: я, Макар и Гена. Похитителя зовут Дмитрий, он нас украл для своего брата, Стаса. Мы не знаем, где находимся…

Скрип половиц за спиной он расслышал слишком поздно.

Чума схватил его своими ручищами за плечи и дернул вверх.

– А-а-а! Шепчет чего-то! Чего туда бормочешь, козе-ол? С кем говоришь?

Он швырнул мальчика на пол. Саня перевернулся и отполз, как таракан.

Но в этот раз убежать не удалось. Разъярившийся Чума сцапал его за ногу и потащил на себя.

– Врал! Врал мне! Отравил меня, козел!

– Стасик, я тебя не травил, мамой клянусь! Ну хочешь, я сам молока выпью? И в радио я не шептал! Я… Я молился! – Саня с лихорадочной поспешностью изобретал оправдание. – Молился, чтобы ты и Дима были здоровы! Чтобы у вас все было хорошо! С кем я там мог говорить, сам подумай!

– Ты оттуда людей звал! На по-омощь звал!

– Да нет же! Я для вас помощи просил!

Чума перехватил Симонцева за руку, развернул спиной к себе и как-то мгновенно скрутил, словно банное полотенце, отчего мальчик оказался спеленат собственными руками. Саня даже не понял, как это произошло. Спина заныла.

Но он все еще надеялся, что ему удастся Чуму заболтать.

– Стасик, зачем ты это! Я тебе больше молока готовить не буду, учти! И дяде Диме пожалуюсь. Это разве честно? Порядочные мальчики так не поступают!

Он молол всякую чепуху, потому что Чума стал нехорош. Он как будто распух вдвое, и лицо его налилось чернотой. Он куда-то волок Симонцева, точно покойник, выбравшийся из могилы и возвращающийся к другим мертвецам с добычей.

Чума тащил его, как неудобный сверток, под мышкой. Перед входной дверью он ненадолго остановился и запыхтел. А затем наклонился – Саня чуть не тюкнулся макушкой в пол – и отпер дверь.

Мальчик от изумления замолчал. Его несли наружу!

Чума прошел через прихожую, отпер вторую дверь – и они оказались на крыльце. Симонцева обдало волной прохладного осеннего воздуха. До безумия остро пахло яблоками. Где-то вдалеке посигналила машина.

Дикое, невозможное предчувствие охватило мальчика. «Он меня отпустит. Я ему надоел, и он меня вышвырнет из дома». У него пересохло во рту.

Чума огляделся, просипел что-то и спустился с крыльца. Великанские ступни в грязно-белых носках прошлепали по дорожке, и они свернули к деревянным постройкам.

Тут Саня понял, что надо орать. Но не успел – его уже затащили в какую-то низкую темную постройку, где стоял невыносимый дух. Пахло зверями, навозом, перегнившими опилками, какой-то гнилью…

Чума опустил мальчика на землю и захлопнул за ними дверь.

В углу, за загородкой, что-то завозилось. Там ворочались огромные китообразные твари, и когда Саня расслышал хрюканье, очень похожее на послеобеденное рыгание Кабана, до него дошло, что это свиньи.

Он оцепенел. До этого ему доводилось встречать только книжных свиней, из сказок и детских стишков. Анна-Ванна, наш отряд хочет видеть поросят. В фильмах про природу показывали кабанов, но даже в них самым страшным были длинные острые клыки. В этих зловонных тварях, которые бились о крепкие доски, пытаясь добраться до него, страшным было все.

Чума подтолкнул его к ним.

И тут до Сани дошло, что его скормят свиньям.

Он дико заорал, метнулся к стенке, лягнул Чуму, пытавшегося снова сгрести его в охапку, а когда тот зажал ему рот, вцепился зубами в ладонь, ничего не соображая от ужаса. Заворчав, как медведь, Чума выдернул ладонь, двинул ему по уху, и на несколько секунд Саня вырубился.

Этого времени Чуме хватило, чтобы дотащить его до загона. Едва придя в себя, Симонцев начал верещать и извиваться. Чума сунул кулак ему в живот, так что звуки у Сани разом закончились, и швырнул мальчика на землю.

Нет, под ним была не земля, а густая жижа. Зловонное месиво, в котором барахтались свиньи. В свете, падавшем сквозь крошечное окошко под потолком, он разглядел крохотный раскосый глаз и мясистое длинное рыло. Рыло потянулось к нему.

– Вот ты свинья какая, хрюшка-врушка! – крикнул Чума. – Пога-анец! Все Диме расскажу!

Саня хватал воздух ртом.

– Купаться у меня будешь! Рыло! Тра-авил меня! Молоком! Молоком!

Чума, как Кинг-Конг, ударил себя кулачищем в грудь. Свиньи внизу захрюкали.

Саня собрался с духом. Внутри ныло и жгло, словно его заставили проглотить ведро кипятку. Он твердо решил, что лучше погибнет от рук Чумы, чем будет сожран свиньями.

– Если они меня съедят, тебя Кабан убьет, – сумел выдавить он. – У них от человечины мясо портится.

– Дурак! Дура-ак! – крикнул Чума. – Идиот тупой, зачем тебя мать родила, иди убейся об косяк, недоумок! Рот закрой!

Даже сквозь охвативший его ужас Саня понял, что у Чумы включилась программа воспроизведения. Это был не его голос.

– Верзила вырос, ума нет! Дефективный! Зачем меня обманул? Свинья! Будешь за такие плохие поступки как свинья тупая!

Чума схватил Симонцева за шиворот и приподнял. Второй ладонью, как ковшом, зачерпнул свиной навоз и принялся планомерно обмазывать свою жертву, точно хозяйка – цыплячью тушку перед запеканием.

В нос Симонцеву ударила волна смрада. Он оторопел – и только затем до него дошло, что его никто и не собирался убивать. Чума притащил его сюда для урока.

Первым его чувством было облегчение. Следом пришло отвращение. Как и предсказал Чума, он неотвратимо превращался в третью свинью. От вони у него заслезились глаза. Но единственное, что он мог в своем жалком унизительном состоянии, – зажмуриться и покрепче стиснуть губы, чтобы его не накормили навозом.

Чума то ли не додумался до этого, то ли решил, что для начала хватит.

– Будешь врать еще? Жаловаться в радио будешь? – прогундосил он.

Не открывая рта, Саня помотал головой.

– Дурацкий человек, – с чувством сказал Чума. – Убить тебя мало. Живи в свина-арнике. Не пущу тебя к на-ам.

* * *

Вопреки угрозе Чума приволок мальчика обратно. Когда его, вонючего, покрытого коричневой слизью, впихнули в подвал, сделалась немая сцена. У Макара отвисла челюсть, а затем, когда до него дошел запах, он клацну зубами, сглотнул и прижал к лицу футболку.

Саня хорошо понимал его реакцию. Сам он вообще перестал чувствовать какие-либо запахи. Милосердный мозг отключил ему обоняние.

А вот Рудной его удивил. Увидев сокамерника в таком виде, Гена не отскочил, не кинулся зажимать нос. Он привстал, уставился на Чуму, шевеля губами, и негодующе спросил:

– Ты опять за свое?

Поразительнее всего, что Чума стушевался.

– Ох тебе и достанется от Димы, – констатировал Рудной.

При упоминании Кабана Чума завизжал, что первый пожалуется брату и глупых мальчишек будут бить ремнем и гвоздем. В другое время Саня вздрогнул бы. Не с потолка Чума взял этот гвоздь. Но в эту минуту, пошатываясь на пороге комнаты, точно пугало, выбравшееся из огородной грязи, он даже не отреагировал. Гвоздем так гвоздем. Чума некоторым образом выбил из него способность изумляться.

Но не до конца.

Генка вел себя как хозяин положения. Вот что было невероятно. Он подошел к Сане, обнюхал его, хотя это было явно излишне, и уставился исподлобья на Чуму.

– Ну ты э-это, – с осуждением протянул он. – Ты вообще уже, что ли?

– Глупый мальчишка! Глупый! – закричал Чума и замахнулся.

Рудной не дрогнул.

– Душ иди включай и одежду сменную ему неси!

– Я тебя слуу-у-шаться не обязан!

– Хочешь, чтобы глисты вас объели?

Они препирались на равных. Илюшин наблюдал за ними с таким же недоверчивым изумлением, что и Симонцев.

На глистах Саня испытал слабое подобие интереса. Однако рот он по-прежнему боялся открывать.

– Не-ету глистов! Я их не вижу!

– Когда увидишь, поздно будет! – зловеще пообещал Рудной.

Чума по-бабьи ахнул, выскочил из камеры, не заперев дверь, и вскоре до них донесся шум воды.

Грязные шмотки Саня запихал в пакет и завязал узлом. Стоя под горячими струями, он чувствовал, что к нему постепенно возвращается способность соображать. Следуя инструкциям Рудного, он намылился четыре раза. Когда Чума втолкнул его обратно, Гена, как охотничья собака, обнаружившая неизвестную дичь, снова обнюхал его со всех сторон.

– Ну немного есть еще, – констатировал он.

– Пованивает конкретно! – Макар перебрался на нижнюю койку. – Сань, говорить-то можешь? Чего он с тобой сотворил?

Симонцев не сразу разомкнул губы. Получилось с третьей попытки. Тогда он смог рассказать, что произошло.

– От человечины у свиней мясо портится? – переспросил Илюшин. – Мощно. Как ты вообще до такого додумался?

– От страха.

– Я бы от страха додумался только, может, заорать «Слава Родине». А у тебя еще мозги работали!

– Ты погоди, погоди… – Симонцев обернулся к Рудному. – Ген, он тебе уже такое устраивал, да?

Генка пожал плечами:

– Ну, пару раз.

– Фигасе.

– Обалдеть!

– А нам-то чего не рассказал?

– Да чего… Это до вас еще было. А они хрюшек, ты видал, как держат? – Рудной вдруг утратил обычную вялость и заговорил энергично и возмущенно. – Как свиней! Ну в смысле… Ну вы поняли. А потом берут и навоз ихний – прям на грядки. Дебилы рукожопые. Картоплю сожгут же, ну. Я Кабану талдычил, а толку-то… Он тугой напрочь. С навозом же как? Специальные отстойники нужны, год чтобы отстаивался, а если еще соломой переслаивать или листьями, то вообще огнина, и вонь пропадает, и для огорода – зашибись!

– Геныч! – позвал Макар.

– А нам, главно дело, когда первый раз привезли, – воодушевленно продолжал Рудной, – там целый прицеп, блин, этого свиного навоза, а мы вообще не знали, чо везут, дядька бухал, а я малой был, и мы, короче, тупо вывалили его между домами, а вонища стояла – мы чуть не околели, и, короче, всю зиму этот прицеп там пролежал, а потом у нас все деревья загнулись.

– Во всем селе?

– Не, зачем. Которые рядом росли.

– Ген, что еще за глисты? – вмешался Симонцев.

– А! Ну в свином навозе которые. А в нем еще азот, он может так воду загрязнить, что мало не покажется. Короче, идиоты они, гоблины, – подытожил Рудной и ушел на свою кровать.

На два голоса запротестовали и Макар, и Саня:

– Ты куда? Тебя-то за что в свинарнике полоскали?

Гена пожал плечами и рассказал.

Тогда он еще жил в шахте один. Загадочек было куда меньше, но и отгадывать одному их было труднее. Раз за разом Чума выходил из себя, и в конце концов, когда Гене досталось особенно сильно, он не выдержал и дал сдачи.

Чума в бешенстве дотащил его до свинарника и искупал в отходах. Однако вернувшийся Кабан к этой мере наказания отнесся без понимания. Во-первых, в камере и даже во всем подвале установился тошнотворный запах. Во-вторых, пришлось трижды перестирывать белье, потому что вымазанный в навозе с ног до головы Генка без малейших колебаний повалился на свою шконку и все провонял. В-третьих, пока его волокли обратно, с него капало.

– Свиной навоз – он въедливый, – с каким-то удовлетворением сообщил Рудной. – Хрен выведешь. Хорошо, Сань, что мы тебя сразу погнали на эту, как ее…

– Дезинфекцию, – подсказал Макар.

Второе наказание не отличалось от первого. Только в этот раз Генка пострадал за правду. Его привели кормить хрюшек, и он в сердцах наорал на Чуму, что с животиной так обращаться нельзя.

– А с людьми, типа, можно? – покивал Саня.

Его поражала Генкина невозмутимость. Что у Рудного другой порог брезгливости, он понял давно. Но ведь это наказание было неимоверно унизительно, вот в чем дело! Унизительнее, чем избиения. Чем хождение в хомуте.

Однако никакого унижения Генка не испытывал. Он бы преспокойно обменял дневное дежурство в котле на сидение по горло в навозе. «Главное – оттереть это все, – объяснял он, – а вонища-то чего, ничего, чай не триппер – само выветрится».

– Вот практичный подход к делу! – сказал Макар. – Одобряю! Сань, ты как?

Симонцев не ответил. Он не знал, что сказать.

С одной стороны, было ясно, что Илюшин через несколько дней сделает из этого анекдот. И все вместе они будут ржать, как кони, а в их сленге появятся новые словечки.

С другой, он, по правде говоря, не мог это переварить. Его искупали в свином дерьме. Обмазали с ног до головы. Он думал, что его отдадут на съедение свиньям. Свиньи могли сожрать младенца или объесть пьянчужку, Саня об этом где-то читал… Или Генка рассказывал? У него все как-то перепуталось в голове.

Он заставил себя отвлечься от собственных переживаний. «Развел, понимаешь, драму… Всех делов – на полведра навоза». Было кое-что поважнее.

– Слушайте сюда! Я кое-что заметил. Во-первых, меня Чума тащил по двору. Понимаете?

Они молча смотрели на него.

– Елки, ну вы чего! Когда Генку в свинарник гоняли, он говорил, что был переход между домом и сараем. Так?

– А, ну да.

– Все три раза, что ты там был?

– Ага.

– Ну вот! А меня Чума вытащил на улицу. Мне кажется, у них крыша обрушилась в переходе. Дом-то старый, Кабан его не ремонтирует. Я не особо успел разглядеть…

На самом деле он успел разглядеть немало. В него за прошедшие месяцы вбилось намертво: что бы ни происходило – наблюдай. Никогда не знаешь, что сможет пригодиться. Чума тащил его вдоль подгнившей черно-бурой стенки, снизу которой росли грибы, а сверху торчали ломаные доски. Место это выглядело запущенным, будто здесь давно никто не жил.

Он отмотал в голове пленку. Длина стены – пять шагов Чумы. Значит, десять шагов нормального человека. Длина его шага – полметра. Илюшин часто повторяет: размеры свои надо знать! И ширину ладони, и расстояние от локтя до кончика безымянного пальца… Они с Генкой ни черта не знали, естественно, и вычислили свои параметры только с помощью Макара. В процессе не обошлось без шуточек Рудного о том, какие еще органы и в каких состояниях тот измерял линейкой.

– Пять метров стены, получается, – сказал Саня. – Мимо нее меня и волокли. Я вот что думаю: если как-то навести Чуму на идею, что мы и в свинарнике можем работать, он будет нас гонять через двор.

– Кабан не даст, – возразил Макар.

– Все равно надо обмозговать это. А еще… – Он запнулся. – Там яблоня-китайка посреди двора.

– Ну и что?

Саня помедлил.

Яблоня поразила его. Он увидел ее мельком, но она словно отпечаталась у него на радужке. Красно-розовое облако, опустившееся на древесный ствол. Крошечные яблочки пылали алым. В ней было что-то мистическое. Сказочное дерево с волшебными плодами.

– Китайка – дрянь, – подал голос Рудной. – Редко когда вкусная бывает.

– Ты погоди, – остановил его Макар. – Сань, так что с яблоней?

– Не знаю, – признался Симонцев. – Просто она как с картины. Из окон ее не видно, она на полпути между калиткой и крыльцом.

– Раз Кабан нас китайкой не кормил, значит, несъедобные они…

– Ты и калитку успел рассмотреть?

– Там такая калитка – танком не пробьешь, – хмуро отозвался Саня. – Ладно, не знаю, чего я эту яблоню вспомнил. Красивая она очень. Я редко китайки видел.

– Так-то из них варенье варят, – сказал Гена.

* * *

Однако Макар от Симонцева не отстал. Иногда Сане казалось, что в голову с русым чубом встроен рентгеновский аппарат, на котором видны все его нехитрые мысли, точно содержимое чемодана на таможенном досмотре в аэропорту.

– У тебя какая-то идея появилась насчет яблони? – спросил Илюшин.

Никакой идеи у Сани не появилось, в чем он честно и признался. Дело было в другом. В нем зародилась необъяснимая вера, что дерево каким-то образом может им помочь.

После свинарника с Симонцевым произошло кое-что странное. Прежде он считал, что привык, насколько возможно, к заточению в подвале. Освоился в уродливом жутком мирке, где они служили куклами для развлечения великовозрастного дебила. Их подвал был вовсе не шахтой. Он был сундуком, из которого Чума доставал свои игрушки.

Свинарник отбросил Симонцева далеко назад – к растерянности и беспомощности первых недель. Правила исчезли. Он больше не был уверен ни в чем. Даже в том, что завтра или послезавтра его не потащат на веревке в котел.

Оказывается, все это время в глубине души он полагал, что для Чумы существуют какие-то ограничения.

Эта мысль его даже развеселила.

– Чего смешного? – спросил Макар, внимательно глядя на него.

– Смешно то, что я идиот.

Они разминались, пока Гена пахал в забое. Судя по всему, Чума ни словом не обмолвился Кабану о том, что застал Симонцева возле радиоприемника. И следы своего наказания подчистил. Эта мысль доставляла мальчику смутное удовлетворение.

Саня начал отжиматься, не глядя на друга. Вместо того чтобы присоединиться, тот уселся на ковре по-турецки. Со своим чубом голый до пояса Макар напоминал казака.

– Будешь письмо писать турецкому султану? – пропыхтел Симонцев.

– Почему ты идиот?

– Потому! Чуму за человека держал! Ты с самого начала был прав. Он даже не животное! Хуже любой гниды. – Слова выплескивались из него толчками. – Гнида и есть! Дрянь бесполезная!

– Ну, для нас-то от Чумы большая польза, – вставил Макар.

Симонцев так удивился, что плюхнулся на живот.

– Серьезно? И какая же?

Илюшин прищелкнул языком.

– Сань, мы живы только благодаря ему. Если Чума завтра откинет копыта, как думаешь, что с нами будет? Кабан нас закопает в своем огородике.

Симонцев резко сел. Ему никогда не приходило в голову посмотреть на вещи с такой точки зрения.

– Ты не заметил, что он с нами старается бережно обращаться? – Илюшин смотрел на него, как на несмышленого ребенка. – При его-то силище у нас даже руки-ноги не переломаны.

– Это Кабан его настроил. – Симонцев сам не знал, откуда взялась в нем эта уверенность. – Игрушки ломать нельзя.

– Но Чума же послушался.

– У нас ребра у всех переломаны. Генка две недели нагибаться не мог. Ты сам говорил, это из-за ребер.

– Ну да, – согласился Илюшин. – Только ты вот о чем подумай: он тебя за ноги поднял, как цыпленка. Представляешь, что он с нами мог бы сделать? У нас не то что ребер, у нас ни одной кости не осталось бы целой.

Симонцев молчал. Чума Сдерживающийся, Чума, Рассчитывающий Силу, чтобы не изувечить их, – это была новая мысль. Его охватило чувство, будто он проглотил камень и пытается его переварить.

– Вот кстати о гнидах… – без улыбки сказал Макар. – Помнишь, я тебе про Ваню Беленького рассказывал?

– Помню, конечно!

– Я думал, после того случая с собакой он меня сожрет. Но как-то все шло нормально, и я расслабился. Ухо завесил. Где-то через месяц мы с Беленьким работали одну хату… Не буржуи, но далеко и не босота. Золотишка у них хватало. Беленький вскрыл заначки – одна в розетке, другая в диване под обивкой, и спохватился, что шкатулки-то на трюмо не осмотрел. А там ерунда копеечная. Серебро-деревяшки. Мы такое вообще никогда не брали. Это как рухлядь сыроежечную таскать из леса, когда уже полная корзина боровиков. А тут гляжу: Ваня копошится, перебирает чего-то… Выудил из этой груды какую-то мелочовку – и в карман, а остальное в пакет сгреб. Я его спрашиваю: это что такое? А он не ожидал, что я замечу, – даже дернулся. Ухмылочку выдавил, а у самого глаза бдительные, как у служебной собаки. Ты что, говорит, уже решил, что я крысить начал? На, любуйся. И выкладывает крестик православный.

– Что, золотой? Старинный?

– Ты не поверишь! Бросовый! С ноготь размером, на зеленом шнурке – похоже, детский. Дешевенький совсем, но с тоненьким чернением: веточки-листочки. Красиво сработано. Я посмотрел на этот крестик и Беленькому говорю: давай выкладывай обратно. Он такой с оттяжечкой: не много на себя берешь? Распоряжаться начал – с чего бы? Ты не Артур, ты шестерка. Я сделал вид, что шестерку пропустил мимо ушей, и объясняю: ценности в этом крестике никакой, но для хозяев – память. Зачем лишнее забирать? Мы и так их обчистили. А Беленький языком чесать был мастак. «Не обчистили, а экспроприировали!» Я с ним не стал в споры вступать, сказал одно: если не вернешь, Артур узнает. Ты просто так прикарманил, потому что тебе вещица приглянулась. Порядочный вор так не поступает. Ну, Беленький заржал мне в лицо: не тебе, говорит, судить о таких материях. Твое дело – в форточку просочиться ужом и открыть дверь. Если бы не я, ты бы только калоши драные Артуру принес. Знай свое место.

– А крестик?

– Сунул обратно в карман. Я промолчал – вроде как уел он меня. Забрали хабар, я высунулся из квартиры на лестничную площадку – проверил, все ли чисто. И дверь ему приоткрыл. Ну, надо же знать свое место… – По губам Илюшина скользнула странная полуулыбка. – Отчитались перед Артуром, я про инициативу Беленького словом не обмолвился. Ваня весь вечер ходил гоголем, поглядывал на меня свысока. А потом в карман полез – а там голяк.

– Как это? – не понял Саня.

– Обчистил я его, – объяснил Макар. – Пока он мимо меня протискивался, тяпнул у него этот крестик из кармана и на полке перед зеркалом оставил. Такие вещицы брать – судьбу себе портить. Это не я придумал, это еще Артур меня учил. Хороший вор знает, когда надо остановиться. Да и к тому же…

Он замолчал, и Саня выжидательно уставился на него.

– Людей бесить – это хорошо и правильно, я сам такое люблю… – Макар широко ухмыльнулся, и Саня не удержался от смеха. – Но все-таки меру надо знать. Когда Беленький понял, что остался в дураках, чуть не порезал меня. Шипел, слюной брызгал. Тут я Артуру все выложил. Он пригрозил Ване, что еще один такой финт – и выставят его.

– Ого!

– А ты как думал! У него все строго. Если на то пошло, Беленький пытался скрысить часть хабара. Не важно, что крестику цена – копейка. Все равно обязан все в общий котел, а там уж можно было бы попросить Артура отдать ему при дележке… Ну не суть. Когда я рассказал, какую шутку с ним сыграл, Ваню аж перекосило. А остальные гогочут! И понеслась душа в рай: Серега Беленького приложил парой слов, Химик тоже добавил… А я, понимаешь, герой вечера. – Макар приосанился и выпятил грудь колесом. – Всех развлек и сижу красивый. Ваня проглотил наши подколки, даже вроде как покаялся. Признал перед всеми, что был не прав. Соврал, что его мать носила такой крестик, вот он и ухватился… Только это все была лажа. Беленький просто лепил первое, что в голову пришло, чтобы всех растрогать. В конце концов как-то замяли тему. Это было… дай сообразить… в середине декабря. Значит, половина декабря, плюс январь, – Макар принялся загибать пальцы, – плюс февраль – два с половиной месяца. И еще кусок марта.

– Что это ты подсчитываешь?

– Сколько времени Беленький ждал, пока сможет отыграться. Затаился, тихушник. Вел себя как всегда, а сам… В общем, что тут рассусоливать. Он дождался, пока Артур отъедет в больничку – Дед раз в год ложился подлечиться, – и сдал меня Кабану.

Саня безмолвно уставился на него.

– Ночью кольнул меня чем-то, скрутил – и вытащил к чужой машине, как мешок с навозом, пока остальные спали. Я отъехал не сразу, хорошо это помню. Но двинуться не мог. Даже мычать не мог.

– Подожди! А откуда он с Кабаном-то знаком?!

Илюшин покачал головой:

– Не знаю. Сколько ни крутил, так и не догадался, как они друг друга нашли. А главное – выходит, Беленький в курсе всего, что здесь творится, понимаешь? Он меня вытащил, а возле машины в темноте Кабан стоит в полушубке. Вокруг метель метет. А он чисто Дед Мороз, в накладной бороде. Я даже не испугался, все было как во сне. Он заднюю дверцу открыл, и Ваня меня туда закинул – прямо как буханку в печь. Заметил, что я на него смотрю, и говорит: «Зря ты кассе ноги сделал, ой зря! Ну, бон вояж!» А я ни слова не могу выдавить. Даже пальцем не шевельнуть, как будто заморозили меня. Про кассу – это он, значит, деньги увел у Артура, а свалил на меня. Я потом много об этом думал, благо времени было – вагон. Беленький скинул где-то мои вещи – может, попросил Кабана увезти и в мусорку бросить по дороге. Изобразил мои следы на снегу до калитки. Наши утром проснулись, а меня нету, и касса пропала. Что они решили, по-твоему? Что я обокрал их и свалил, какие еще варианты. Если вдруг случится такое чудо и мы отсюда выберемся, что я Артуру скажу?

– С ума сошел?! Расскажешь ему все, как мне!

Макар поцокал языком.

– У нас так не делается. На слово никому не верят. Какие у меня доказательства? Может, я кассу прогулял и решил прибиться к теплому углу?

– Где прогулял, в борделе? Тебе четырнадцать!

– Ну, знаешь… Разные есть возможности, – туманно ответил Макар.

Совершенно ошеломленный этой историей и той спокойной горечью, с которой Илюшин вел рассказ, Симонцев схватился за голову:

– Господи, бывают же мрази такие, как этот Беленький! Я, пока сюда не попал, даже не представлял… Да ничего не представлял! Нет, слушай, ты не прав. Артур тебе поверит! Вот про крестик – ты же сам говоришь, не было у тебя креста, ты его в квартире оставил. А кому поверили? Тебе! У тебя все тело в синяках!

– Тушка разукрашена – это не доказательство. Мало ли во что я влип.

– Тогда я с тобой пойду, – твердо сказал Симонцев. – Чтобы подтвердить твои слова.

Илюшин грустно улыбнулся и похлопал его по плечу:

– Хороший ты друг, Саня. Спасибо тебе. Никуда мы с тобой вместе не пойдем, но намерение – ценю.

– Макар… А шрам-то под бровью у тебя откуда?

– Охотники пытали, – невозмутимо сказал Илюшин. – Требовали выдать, где сидит фазан.