Сергей сел в машину – и сразу завибрировал телефон, словно дожидался, пока он захлопнет водительскую дверцу. Пришло сообщение в мессенджер: список из восемнадцати фамилий.

Сергей Андреевич Королев. Сергей Павлович Короленко. Павел Сергеевич Королев. И еще двенадцать Короленко-Королевых, но с другими именами-отчествами. Афоновых было четверо, но тоже не подходивших по именам. И один – Кузьма Афонских. Кузьма не лез совсем ни в какие ворота, но почему-то именно на него Бабкин некоторое время смотрел в полной убежденности, что нашел искомое.

И только потом перевел взгляд на Сергея Павловича Короленко, шестидесяти трех лет, бывшего оперуполномоченного органов внутренних дел, уволившегося пять лет назад после двадцатилетней службы.

То, что за двадцать лет Короленко не дослужился даже до старшего уполномоченного, его насторожило. Ленивый опер? Бездарный? Впрочем, сам он тоже не дослужился, хотя и за меньший срок. Может, и у Короленко обстоятельства сложились не в его пользу.

Снова вспыхнул экран: пришло сообщение от Илюшина. Макар был в районе Таганской. Беседа с психиатром, судя по его лаконичным ответам, не принесла ничего нового.

– Я тебе щас дюжину фамилий переброшу, глянь свежим взглядом, – попросил Сергей, набрав его.

На изучение списка у Макара ушло меньше минуты.

– Перспективным здесь выглядит Сергей Павлович Короленко и, возможно, Павел Сергеевич Королев. Но насчет Королева сомневаюсь: вряд ли тогда журналист упомянул бы Скорпиона, слишком уж явная подсказка. Позвони ему, выясни, знает ли он Захарченко. Если получится, договорись о встрече. Встречу не откладывай.

Как в воду смотрел с последним предупреждением. Смеркалось, Бабкин с утра носился по городу, не говоря уже о возне в песке, и больше всего ему хотелось вернуться домой и слушать, как Маша рассказывает, что у них произошло за день. Происшествия обычно были такие: Алиса трижды перевернулась со спины на живот. Десна набухла – вот-вот полезет нижний зуб. Хохотала, увидев в телевизоре тигра. Раз в день Сергей получал коротенький ролик, записанный Машей, или несколько фотографий: они с ребенком дурачатся на полу; Цыган седым хвостом обмахивает младенца; Капитолина с малышкой на руках машет ее ладошкой в камеру. Капитолина формально считалась няней, но при необходимости и кашеварила, и пылесосила, и выгуливала Цыгана, и ему же делала уколы. Она быстро стала в доме человеком незаменимым, так что они с Машей иногда недоумевали, как обходились без нее раньше. Расторопная, трудолюбивая, прекрасно ладящая с малышами, она неизменно тихо лучилась радостью. Трое детей, муж – художник-реставратор… А также, как выяснил Сергей, трое братьев: один досиживает десятилетний срок за грабеж, второй скончался от передозировки, а младший учится в Сретенской духовной академии и готовится стать священником.

Капитолину полгода назад привел к ним Макар[1]. От него все расспросы отскакивали, как от стенки горох, и тогда Сергей попытался выяснить у Капитолины обстоятельства их знакомства. Капа перестала улыбаться, пробормотала: «Макар Андреевич помог мне в очень трудных обстоятельствах». И Бабкин отступился.

Оставался шанс, что Короленко – не тот, кто им нужен.

Сергей набрал номер и некоторое время слушал гудки в тихой надежде, что через час будет уже дома.

– Але. – Хмурый голос.

– Вечер добрый. Сергей Павлович? Мне ваш номер дал Захарченко.

– А, Петруха… Он мне пятеру торчит. Чего ему понадобилось?

Бабкина словно обожгло. Он разом выкинул из головы все лишнее: усталость, мысли о доме, свое убеждение, что Захарченко – псих, который пытается всучить им прокисший бред… Выкинул и Машу с Алисой. У него даже ноздри зашевелились. Чутьем матерого сыщика он уловил, что это – след.

– Петр посоветовал к вам обратиться в связи с нашим расследованием. Мы с коллегой ищем пропавшего ребенка. Мальчик, тринадцать лет…

До поры до времени слова «частные детективы» не должны были прозвучать. Сергей не слишком далеко уклонился от правды. Ищут? Ищут. Мальчика? Мальчика. А детали можно будет обсудить и потом, в спокойной обстановке.

– Сергей Павлович, встретиться очень хотелось бы. Побеседовать.

– Ну, я дома. Можете хоть щас приезжать.

Подъехав закоулками к Таганской, Сергей подобрал Макара, и в пробке они потащились по Волгоградскому проспекту.

– От психиатра никакого толку, – сказал Макар. – Про диагнозы Серафима она говорить не имеет права, о причинах, по которым он не поладил с предыдущими усыновителями, ей ничего не известно… Пустая трата времени, короче говоря. Что у тебя?

Сергей вкратце изложил результаты своей поездки.

– Надо наведаться в Кольчугино, – закончил он. – И, по-хорошему, захватить и тот поселок, где он с бабушкой рос, Металлист, кажется. До Кольчугина два с половиной часа на машине, завтра с утра пораньше можно метнуться…

– Давай сначала с Короленко поговорим, а там решим.

От Волгоградского проспекта пришлось ехать еще двадцать минут. Стемнело окончательно, и стало совсем безрадостно. Короленко жил в квартале облупленных девятиэтажек, теснившем лесопарк. Здесь ветер катался гигантским шаром, не сдувая, а подминая под себя, и Бабкин поежился, хотя мерз он редко и до зимних холодов носил потертую кожаную куртку.

– Пять тысяч приготовь, – сказал он Макару. – Чего доброго, узнает, что мы частники, и даже разговаривать не станет.

Им открыл невысокий мужчина, тусклый, растолстевший, заросший неопрятной щетиной. Был он в трениках и растянутой футболке с пятнами от еды.

– А-а-а, здоров-здоров. Проходите, чо застыли…

Бабкин с первого взгляда определил в нем запойного алкоголика. Об этом же говорила и квартира: пустоватая, неуютная. Вместо телевизора на обоях выцветшее пятно, как от картины. Запах лежалых вещей, дешевого курева, кислятины… Так пахнет в квартирах запущенных стариков.

На кухне оказалось повеселее. Тут почему-то на протянутой наискось веревке сушилось нижнее белье, которого хозяин ни капли не смутился. И стол был покрыт клеенкой в клеточку, и даже из горшка на подоконнике торчал какой-то беловатый росток, напоминавший проросший окурок.

– Долг завезли, Сергей Палыч. – Бабкин протянул деньги.

Короленко прибрал их, коротко кивнув.

– А ты, значит, тоже Серега. – Взгляд его остановился сначала на Бабкине, потом на Илюшине. Он потер седой клочковатый подбородок. – Странно как-то, что Петруша вас ко мне отправил. Вы ж не из органов?

Макар выложил на стол удостоверение частного детектива. Короленко изучил его и глубоко вздохнул.

– Ну-ну-ну… Ждал я, что ко мне придут, но чтоб частные детективы… – В голосе его прозвучало разочарование. – Сколько лет я в колокол звонил, никому дела не было. И по сей день, значит, нету. Но Петруха кого попало не присылает. Значит, будем с вами говорить обстоятельно.

После этих слов Короленко полез в холодильник. Бабкин ожидал примерно такого же набора, как в кафе у Матрены, за исключением рассольника, но бывший оперативник неожиданно принес на деревянной доске крупно порезанный сыр, помидоры, которые он тут же принялся кромсать острым ножом, ржаной хлеб и даже маленький кусок копченой колбасы с веревочкой.

– Водки не предлагаю, – сообщил Короленко. – Я в завязке.

Посмотрев на это изобилие, Сергей надел куртку, обмотался илюшинским шарфом, – снаружи выло так, что дрожали стекла, – и вышел. В ближайшем магазине, благословляя отделы готовой еды, он набрал мяса и отварной картошки, а к ним – зелени, помидоров, сыра и мясных закусок. Подумал – и добавил одноразовые тарелки, несколько банок разносолов и шоколадный кекс.

Глаза бывшего опера при виде еды вспыхнули радостью, которую он постарался скрыть.

– Э-э, пикничок намечается!

Бабкин своими глазами видел, как Короленко из пустого холодильника трясущимися руками достал обглодыш колбасы и порезал, чтобы угостить их. Желание пустить пыль в глаза? Или хозяин был из тех, кто делится последним? Бабкин в любом случае не собирался объедать завязавшего старого алкоголика.

– Мы о чем с твоим пацаном говорили-то… – Короленко кивнул на Макара, и Бабкин, бросив на Илюшина быстрый взгляд, и впрямь узрел почти пацана, вчерашнего студента, вихрастого, растрепанного, которого всему надо учить. «Начинается, – страдальчески подумал он. – Лишь бы в этом виде и оставался». – Я в пятнадцатом уволился, а первое дело ко мне попало в две тыщи пятом. Вот и считай.

Бабкин вывалил на тарелки свои подношения, не заботясь о том, чтобы было красиво.

– Подсчитал. – Он с хрустом откусил от огурца. – Десять лет.

Короленко начал есть – быстро, торопливо. Между картошкой и закусками он расспросил Сергея о его прежней работе. Жуя, он как-то механически кивал, и взгляд его оставался тусклым, почти безразличным. Гости сами по себе его мало интересовали, так же, как и пропавший мальчик. Короленко по горлышко был переполнен собственными тяготами – не придуманными, вполне реальными, – и из него, едва он поел, начали изливаться обиды.

Прерывать его было рискованно. Но весь вечер грозил пойти псу под хвост, и Сергей осторожно сказал:

– Десять лет, вы говорили…

– Это ты сказал, – обиженно прокряхтел Короленко и закурил. – Ну да, десять лет. Когда я заинтересовался этим феноменом, стал собирать данные. Не то чтобы статистику… Статистика мне зачем? Она без разъяснений штука мертвая, а то и хуже – вредная. Но получается такая картина: восемь тысяч пропавших детей каждый год. Восемь тысяч! – Он принялся с мрачным ожесточением сгребать крошки со стола. – Большинство найдутся, это вы знаете не хуже меня… Но около ста детей – не найдут. Основные очаги исчезновений… – Он стряхнул крошки в рот и принялся раскладывать на деревянной доске сырные обрезки. – Москва. Свердловск. Красноярск. Иркутск. Ставрополь. Ну, юг наш – это понятно. Цыгане крадут детей. Да, до сих пор! – Короленко злобно уставился на сыщиков, хотя те не произнесли ни слова. – Я как ни начну об этом рассказывать, меня клоуном каким-то выставляют! А они тем временем с чужими младенцами милостыню просят. Перекрашивают их, точно лошадей, и сидят – бабы, девки молодые, зенки наглые выкатят, юбки разложат… Не своих же кровиночек им для этого использовать! А когда подрастают – те, кто доживет, – их и красть обучают, и бродяжничают они… Эти, считай, тоже пропащие, их потом к нормальной жизни не вернуть.

– Я думал, такие случаи остались в девяностых… – с недоверчивым видом сказал Макар.

В свою роль Илюшин вжился безупречно. Юнец, но пробивной, из молодых да ранних. На хозяина смотрит как на живую легенду, хотя что легендарного могло быть в одиноком алкаше на пенсии, ничем не прославившемся за время службы, – бог весть.

Но Короленко купился. Смерил его насмешливым взглядом:

– В девяностых? А четыре года назад – не хочешь? В Ростовской области троих мужиков в шестнадцатом году судили: они, черти, заявлялись в многодетные семьи, где не было отцов, представлялись сотрудниками опеки и забирали детей, якобы для обследования… Пятерых, что ли, успели набрать.

– Я помню это дело, – кивнул Бабкин. – Это были какие-то туповатые отморозки, действительно реликт девяностых. Их взяли очень быстро. Это не системный случай, а разовый выплеск.

Короленко вперил в него мутноватый взгляд.

– У нас до сих пор нормальной статистики нет по киднеппингу, – наконец сказал он. – Все в одну кучу свалено: и потеряшки, и побеги, и кражи детей… Даже в Москве так, про регионы и не говорю. Сколько из восьми тысяч пропавших похищено? Няньки каждый год воруют младенцев ради выкупа – а ты об этом услышишь в новостях раз в четыре года, да и то если дело совсем уж вопиющее. Ну, есть что возразить, раз такой умный?

– Не настолько умный, – отозвался Сергей.

В словах Короленко была большая доля истины. По крайней мере в том, что касалось сбора статистических данных. Все остальное Бабкин склонен был считать городскими легендами. В Москве «мадонны» ему не встречались очень давно, и Сергей полагал, что они ушли в прошлое.

Короленко растер вспотевшие ладони и поежился. В старом окне дребезжало стекло, которое выламывал ветер.

– Как же так, Сергей Палыч? – спросил Макар. – Что же получается – их не ищут совсем, похитителей?

– Ищут, еще как. Но среди похищений есть необъяснимые случаи. Самого обычного ребенка уводят с площадки, где он гулял с нянькой. Та, дура, в телефоне сидела, а пятилетка с горки катался. Подошел какой-то дедушка, поговорил с ребенком и увел за ручку – преспокойно, средь бела дня! Вокруг народу была уйма, никто и глазом не моргнул: думали, родственник. Родители у пацана – учитель и архитектор, не миллионеры. И все, с концами. Как в воду канул малой. Выкуп никто не попросил, пацан больше нигде не объявился. И ни одной ниточки нету: ни мести, ни бывших мужей-жен, ну ничегошеньки. А как землю носом рыли! Я же и рыл. И таких случаев…

Он замолчал. Что-то тяжелое, невыговариваемое повисло в прокуренной комнате. И вдруг Короленко забормотал еле слышно, уставившись в стол:

– Он не один такой, дедушка пришел и увел его, а это не дедушка, но и не бес, как Петруша считает, это все он, один человек, как он их уводит, ума не приложу, сколько я за ним бегал, сколько сапог истоптал-сносил, землю носом рыл, все без толку, без толку, без толку…

– Что это за человек, Сергей Палыч?

Короленко прижал ладони к набрякшему лицу. Не меньше минуты он сидел так, раскачиваясь, потом вдруг резко встал и вышел, не сказав ни слова.

– Ему, похоже, паршиво, – тихо сказал Сергей. Он уже сожалел, что притащил столько жратвы. – Поздновато мы его отыскали, надо было раньше на пару недель.

– Раньше он был в запое, – невозмутимо возразил Макар.

– Да и пацан еще не сбежал. Ни на кого никакой надежды.

Бабкин думал, что Короленко запрется в туалете. Но тот снова возник в дверном проеме. Он бухнул на стол то, что нес в руках: большую стопку старых желтовато-коричневых папок. Помидоры подпрыгнули и раскатились в стороны.

– Все, что смог, то скопировал. – Короленко рухнул на стул. – Унес на память. Пять лет после увольнения я над этими папочками сидел как сыч. – Он бережно погладил верхнюю. – Ладно, врать не буду: не пять, а три года. Другой бы за три месяца сдался, но я же упо-орный! – Он едко выделил последнее слово. – Мне же больше всех надо! Думал: дом не построил, сына не вырастил, но хотя бы мразь эту я смогу прищучить… Ни у кого не вышло – а Короленко, значит, справился! Не за-ради ордена, хрен ли мне в этом ордене… А чтобы, значит, один поступок – зато какой! Большинство во всю жизнь такого не совершат, а я вот смог, приподнялся над всеми. Во сне видел, как я ему, гниде, наручники надеваю и волоку его мордой по грязи. Даже харю его пытался разглядеть – без толку. Каждый раз он каким-то актером оборачивался – то Юрским, то Евстигнеевым, то вообще Мироновым. Странно даже, я ведь Евстигнеева сильно уважаю…

Короленко ловко разделил кипу на две части, словно снял верхушку с колоды. Несколько папок осталось у него в руках, остальные он придвинул к сыщикам.

– Вопросов пока задавать не надо.

Илюшин подтащил табуретку ближе. Бабкин открыл верхнюю папку, бегло пробежался по обстоятельствам дела. Затем взял следующую. И еще одну. И еще.

Оля Агафонова. Саша Бердаш. Вика Никитина. Алексей Куприянов. Денис Олейников… С фотокарточек на них смотрели детские лица. «Исчезла». «Не найден». «Пропала при невыясненных обстоятельствах». «Ушел из дома». «Ушел в школу и не вернулся».

Две тысячи восьмой, две тысячи одиннадцатый, двое – в две тысячи четырнадцатом…

– Все это – висяки, – глуховато говорил Короленко. – Дела сданы в архив, я их там и скопировал, одно за другим, и Агафонову, и Никитину, и Куприянова – всех… Тел не нашли, ничего не нашли, они словно растворились в воздухе. А свидетели показывают разное. То молодую женщину видели рядом с детьми, то, говорят, бабулька крутилась поблизости… Был бы я сдвинутый, как Петруша, давно уверовал бы в бесов. Да только это не бес, а человек из плоти и крови, что куда страшнее.

– Сергей Палыч, объясни: с чего ты взял, что за исчезновениями детей стоит один человек? – спросил Бабкин.

– Может, и не один, – неожиданно легко согласился Короленко. – Может, преступный синдикат. Я вот на тебя гляжу, тезка, и все мысли твои скептические у тебя на лбу написаны. Я это и от начальства годами выслушивал, и от коллег… А думаешь ты вот что: дети имеют обыкновение пропадать. Такие уж они безмозглые сволочи. В лесах теряются, в люки падают, на чердаки забредают – чего только с ними не случается. Кто серийнику в лапы попал, кто просто сгинул, а что уж там с телом произошло, отчего его не нашли – это второй вопрос… Сколько из дому бегут – не перечислить. Тут восемнадцать дел, и половину можно объяснить дурной случайностью. А кто-то, может, и жив-здоров. Верно я твои мысли прочел?

– Я не вижу пока, на каком основании ты их объединяешь, – осторожно сказал Бабкин. – Кроме географии исчезновения. Но Москва большая, а у тебя здесь и Подмосковье фигурирует…

– И ты с ним согласен? – неожиданно обратился Короленко к Макару.

– Подожду пока соглашаться или спорить. Мало данных для выводов.

Бывший опер ощерил зубы:

– Ну тогда вот тебе еще данные. Может, этих хватит?

Он протянул сыщикам папки, которые держал в руках. Бабкин открыл первую и почувствовал, как рядом дернулся Макар, словно от удара.

Каштановые волосы. Большие карие глаза. Четкая и выразительная линия губ. Нежный овал лица с ярким румянцем.

– Михаил Водоватов, – вслух прочитал Бабкин имя пропавшего мальчика.

Он потянулся за второй папкой, но Короленко его опередил. Он с силой прижал ее ладонью, не спуская глаз с лица сыщика.

– А спорим, соколы, ваш потеряшка – из той же породы? А? Что, молчите? – Он хрипло засмеялся, смех перешел в кашель. – Сразу выкладки старого дурака перестали казаться чушью, верно? Вы дальше, дальше смотрите. В лицо загляните каждому!

Роберт Казакович. Федор Лазутин. Денис Пронченко. Бабкин, не в силах скрыть изумления, облизнул пересохшие губы. Макар запустил руку в волосы и так и остался сидеть, глядя на фотографию в последней папке.

Денис Пронченко. Двенадцать лет. Вышел из школы тринадцатого октября две тысячи восемнадцатого года. Домой не вернулся.

Бабкин одним махом сдвинул к подоконнику все тарелки, все объедки и крошки. Разложил раскрытые дела.

Водоватов. Казакович. Лазутин. Пронченко.

Макар достал снимок Серафима Чаянова и положил сверху.

На них смотрели пятеро мальчиков, похожих, как братья.

– А-а, вот кто следующим оказался, – тихо сказал Короленко.

Он взял фото Серафима и сокрушенно поцокал языком.

– Это, надо полагать, его синяя птица. Вот такого он для себя и искал, сволочь. Что-то есть, кроме фото?

Илюшин кивнул, и Бабкин принес из прихожей те материалы, которые были у него в бумажном виде. Изучая их, Короленко подобрался. Лицо его подтянулось, взгляд приобрел почти пугающую сосредоточенность.

Перед ними сидел не пропитой алкаш, а крепкий опер – собранный, профессиональный.

Бабкин смотрел на него, не веря глазам. То, что случилось с Короленко, поразило его даже больше, чем илюшинская способность перекидываться из возраста в возраст, потому что к фокусам Макара он привык, а этих изменений никак не ожидал.

«Эх, Сергей Палыч, что ж ты наделал. Что ты с собой сотворил».

Бабкин отлично знал: если послушать короленковских коллег и начальство, он услышит и про склочный характер, и про алкоголизм, и про нарушение субординации, и про многое, многое другое. Но в это мгновение он не сомневался, что оперативником Короленко был отличным. Ему встречалась и прежде эта особая цепкость взгляда, эта предельная сосредоточенность.

– Детдомовский, ушел сам, телефон выбросил, – перечислил Короленко. – Обстоятельства исчезновения с остальными жертвами не совпадают. А как на лицо поглядишь, так и вариантов-то других не остается. Я этих четверых, – он кивнул на раскрытые папки, – в свое время выделил отдельно именно из-за сходства.

Мальчики. От десяти до четырнадцати лет. Лазутин, пожалуй, был меньше похож на других. Глубже посажены глаза, ниже лоб. Но в остальных прослеживалось несомненное сходство: тонкие черты, характерный разрез больших глаз, ярко-каряя радужка, каштановые вьющиеся волосы. Чаянов выглядел самым хрупким, самым утонченным из них.

Бабкин пробежался по биографическим справкам.

– Первый пацан, Водоватов, пропал еще в две тыщи шестом, – сказал Короленко, не поднимая головы. – Я как раз год оттрубил, ухватился за это дело, думал, мы его легко найдем. Воспитывали мать и бабушка, обе училки, снаружи сю-сю-сю, губки бантиком, но если что не по ним, проще утопиться. А Водоватов был троечник, раздолбай. Я был уверен: побегает и вернется. Хрен там. Исчез, как в воду канул. А через два года – Роберт Казакович. Я по чистой случайности увидел фото, это не в нашем районе было, даже не Москва, а Подмосковье. Казаковичи – малоимущая семья, целые сутки не шевелились, думали, он у приятеля заночевал. – Короленко ткнул в фото мальчика со впалыми щеками. – Тогда я начал прицельно всех потеряшек просматривать. Времени угробил – не передать. Начальство, когда узнало, выкатило две телеги претензий… Но не суть! В две тыщи одиннадцатом – Лазутин, а в две тыщи восемнадцатом – Пронченко! К этому году я уже уволился, мне по старой памяти один человечек помог, подогнал копию дела. И ничего общего: семьи разные, живут в разных районах, один тюфяк, другой в бальных танцах с восьми лет…

Пятеро пропавших мальчиков с две тысячи шестого года, думал Сергей. Не о чем было бы и говорить, если б не выраженное внешнее сходство.

– Пойду покурю, – неожиданно сказал Короленко и вышел.

Илюшин беззвучно выскользнул за ним следом и вскоре вернулся.

– Действительно, на балконе курит. А сначала здесь дымил, ничего ему не мешало.

– Решил дать нам возможность поговорить.

– Сама деликатность…

Они помолчали, глядя на фотографии детей.

– Не бывает таких совпадений, – сказал Бабкин.

– Бывают любые совпадения, – отрезал Макар.

Он взял дело Федора Лазутина. Его сходство с остальными мальчиками было самым невыраженным. Волосы рыжее, курчавее. Грубее черты лица.

– Ушел из дома в августе одиннадцатого года в плавках и футболке, предположительно в сторону карьера… Для поисков были привлечены водолазы… – Илюшин пощипал нижнюю губу. – Проверь погоду девятого августа одиннадцатого.

Сверившись с сайтом, Бабкин узнал, что стояла жара, тридцать градусов в тени.

– Тогда я бы предположил с большой долей уверенности, что Лазутин утонул. Тело не нашли? Ну, мало ли причин. Может, он отправился купаться не на карьер, а в другое место. Или там рельеф дна сложный. Или водолазы плохо искали. Не знаю, объяснений может быть много. Таким образом, даже при беглом изучении дел у нас остается не пять исчезновений, а четыре. На остальные тоже надо пристальнее взглянуть.

Раздалось шарканье тапочек.

– Лазутин у меня был под сомнением, – сказал Короленко, словно подслушав их разговор. – Но только он один. У остальных совпадают обстоятельства исчезновения. При таком внешнем сходстве как это сбросишь со счетов? Никак. – Он тяжело опустился на табурет и протер слезящиеся глаза. – Я уж какие только теории не проверял, даже самые невероятные.

– Например? – спросил Макар.

– Была у меня версия, что все пропавшие дети – сыновья одного папаши. Наплодил пацанов, а теперь их собирает. Но Водоватов и Пронченко своерожденные, никаких усыновлений, а Казаковича растила родная тетка после смерти его родителей. А я уж успел целый замок на песке построить… Но потом случайно разговорился с одним известным врачом, и он мне сказал, что регулярно видит сходство у своих пациентов, не связанных между собой. Даже есть такая штука – «феномен двойников» называется. Из всего, что он говорил, я еще запомнил про ассортативное скрещивание – мол, люди стремятся закрепить свои гены, неосознанно выбирая пару, похожую на них самих. Потом он что-то про геном начал мне задвигать, про изменение частоты генов в популяции… Я его послушал-послушал – да и пошел к своей воспитательнице из детского сада. Мария Геннадьевна, светлая ей память. Она по соседству жила, и что меня поражало – любого своего выросшего воспитанника опознавала во взрослом человеке с первого взгляда! Без единой ошибки! Я, понимаешь, одноклассников своих не узнаю при встрече. А она четырехлеток в сорокалетних узнавала! Я к ней зашел, цветочки принес, тортик… Побеседовали. Простая воспитательница, всю жизнь в одном детсадике, а услышал я от нее не меньше толкового, чем от именитого хирурга. «Я, Сереженька, постоянно вижу повторяющиеся лица, – сказала она. – Как будто у природы есть ограниченное количество болванок для нас. По мере взросления добавляется мимическая маска, нас изменяют и формируют привычки, образ жизни, работа и так далее. Но индивидуальность человеческая сильно преувеличена, и достаточно посмотреть внимательно на живопись в музее, чтобы это понять. Среди нас бродят неузнанными и Моны Лизы, и врубелевские царевны, и аристократы с портретов Веласкеса. Не веришь мне – посмотри на портрет Лопухиной Владимира Боровиковского, а потом на актрису Ольгу Машную, Софью из „Гардемаринов“». – Короленко помолчал и вдруг смущенно улыбнулся: – Я даже в Третьяковку после этого пошел. Второй раз в жизни. Повсюду мне начали мерещиться двойники, и не потому, что я бухал как черт… А еще я начал замечать эти, как выразилась Мария Геннадьевна, болванки. Тогда-то до меня дошло, что мои пацаны – не братья, а просто похожи. Один типаж.

– Даже попадание в один типаж еще ни о чем не говорит, – стоял на своем Илюшин.

– Вы первый раз этих детей видите. А я с ними много лет. Никого у меня нет, кроме них: Миши, Феди, Роберта, Дениса… С их родными я встречался. Из оперов, которые работали по этим делам, всю душу вытряс. К концу моей блистательной карьеры меня в отделе считали шизиком. Помешался Короленко на пропавших пацанах. Только я ведь не на пацанах помешался… – Он понизил голос и наклонился через весь стол. – А на нем…

Он замер, словно что-то увидев. Даже синяя жилка на виске перестала биться. Сергей успел забеспокоиться, что они наблюдают первые секунды нарколепсии, но тут Короленко повернул голову. Он вглядывался в непроглядную тьму за окном – внимательно, оценивающе.

– Дети уходили за каким-то человеком, – совершенно обыденным тоном сказал Короленко и принялся медленно, аккуратно намазывать масло на хлеб. – Он вступал с ними в контакт и уговаривал пойти за ним. Как? Понятия не имею. Что-то обещал, должно быть. Никто из свидетелей не упоминает оружия. Но и этого исключать нельзя. Все же, я думаю, он действует убеждением. Описания свидетелей разнятся. Мужчина, подросток, старик – кто-то вертелся возле жертв перед их исчезновением. Сколько я ни бился, мне не удалось никого убедить, что он действует в одиночку. Даже Корпушин, который поверил, что эти дела связаны, считал, что к детям подсылали приманку, забрасывали червячка на крючке, а червяк каждый раз был новый… С Корпушиным мы бы кашу сварили, вполне сварили бы… – Он снова перешел на бормотание. – Только хлопнул его инсульт – и все, нет больше майора Корпушина. Выращивает огурцы на даче, половину слов не выговаривает.

Он откусил от бутерброда и принялся медленно, тщательно пережевывать.

– Хоть какие-то факты об этом человеке есть? – спросил Сергей.

– О Скрипаче? – с набитым ртом переспросил Короленко. – Ну как сказать… Считай, что нету. Трое свидетелей описывают парня лет тридцати. Другие дают описание, которое с этим ничего общего не имеет. Ты почитай, почитай, там все есть. – Он кивнул на папки.

– Тогда почему он Скрипач? – вмешался Илюшин.

Хозяин пожал плечами:

– А почему нет? Он их заманивает, уводит за собой. Петруша, мой старый товарищ, каждый раз в этом месте вспоминает Крысолова. Ну, Крысолов созвал всех детей, а этому все не требуются, он выбирает только подходящих по экстерьеру, как щенков для выставки.

– Для чего, как ты считаешь?

В Бабкина уперся тяжелый, совершенно волчий взгляд.

– Сам-то как думаешь? Ни для чего хорошего. Самому Скрипачу они не нужны, он только исполнитель. Охотник. Не с дудочкой, так со скрипочкой, один хрен. А заказчик – кто-то другой. У этих, – Короленко кивнул на раскрытые папки, – заказчик один, с конкретными предпочтениями, а у этих – другие. – Он положил ладонь на остальные, сложенные в неаккуратную стопку. – Сначала я хотел поймать его, чтобы доказать, что чего-то стою. А еще – чтобы утихомирить то, что чесалось внутри. Знакомо вам такое ощущение? Как будто ты слово забыл, оно вертится на кончике языка, силишься – а вспомнить не можешь. Мучительное чувство. Я его называю «сыщицкий зуд». Вынь да положь нам правду! Когда выясняешь, что произошло, наступает такое облегчение – словами не передать.

Бабкин уставился на Короленко. Впервые кто-то так просто и точно выразил его собственные чувства.

– А потом все это унесло, точно пену, – медленно сказал старый опер. – Остались мне только Миша, Федя, Роберт и Денис. Никаких голосов я не слышал, ничего такого, и слава богу. Снятся они мне – ну так что ж, это у меня возраст такой, когда или кошмары, или бессонница, одно из двух. Лежат они где-то неупокоенные…

– Вы не думаете, что они могут быть живы? – спросил Макар. – Хоть кто-то из них?

– Надеюсь, что нет, – сипло сказал Короленко.

Протянул руку и безотчетно погладил старый шершавый картон.

* * *

Выйдя из подъезда, Сергей сунул папки под куртку. Он ожидал, что придется уговаривать Короленко, но старый опер сам их отдал. «Хуже всего, что я оказался бесполезен, – сказал он напоследок. – Сколько ни пыжился, даже вон дела скопировал, надеялся, что на пенсии уж точно отыщу этого упыря… А не сдвинулся ни на шаг. Никому не помог».

Вокруг было темно, безлюдно и стыло. Казалось, все попрятались и остались только они вдвоем с Илюшиным. Должно быть, весной и летом здесь было чудесно: пели птицы, шумел близкий лес. Но сейчас все вокруг было проникнуто духом бесприютности.

– А ведь это еще только октябрь, – вслух подумал Сергей. – Худшее впереди.

– Как показали последние события, предпоследние были лучше, – откликнулся Макар. – Ты салон прогрел?

– За прогревом иди в баню. Я не буду аккумулятор сажать при плюс десяти.

Илюшин немедленно начал ныть и не прекращал все время, что они шли до машины. Это несколько скрасило Бабкину маршрут. Ныл Илюшин изобретательно, взывал к разнообразным богам, апеллировал к лучшим чувствам, и по пути Сергей успел узнать, что в нем есть милосердие, сердобольность, человеколюбие и доброта.

Сев за руль, он бросил папки на колени Макару.

– Что скажешь про Короленко? – спросил Илюшин.

– Пока не знаю. Надо подумать и дела изучить. На первый взгляд он, по крайней мере, не псих.

– А насчет пропавших детей?

Сергей осторожно вырулил из двора, объезжая ямы, и с облегчением прибавил скорость. Встреча с оперативником произвела на него гнетущее впечатление, а быстрая езда всегда возвращала душевное равновесие и способствовала ясности мыслей. Макар знал об этом и сидел тихо. Десять минут спустя они уперлись в хвост пробки и встали.

– Было одно дело, – сказал Сергей. – Я не принимал в нем участия, но слышал подробности от хорошего знакомого, который как раз по нему и работал. Украли четырехлетнего ребенка. Бабушка вышла с ним погулять, подъехала машина, из нее выскочил человек в маске. Бабушке распылил газ из баллончика в лицо, а ребенка запихал в машину и уехал.

– Состоятельные люди?

– Бабушка на пенсии, мать работает в пункте выдачи заказов «Озона». Отца нет, дедушки нет, из прочих родственников – только двоюродный брат матери со своей семьей в трехстах километрах от них. То есть, заметь, у нас чистый киднеппинг без главного признака. Выкупа никто не просил и вообще с матерью никто не связывался. Ни писем. Ни звонков.

– Любопытно!

– Перебрали все мыслимые мотивы, в том числе месть со стороны обиженных клиентов пункта выдачи. Ну совершенно ничего! И никогда бы этого несчастного ребенка, скорее всего, не нашли, если бы не случайный свидетель. Он сумел вспомнить номер машины. К этому времени вокруг уже уверенно говорили, что малыша утащили сатанисты. Потому что иначе – зачем? Бездетные женщины, случается, крадут детей в приступе помешательства. Но не четырехлетних же!

– Пациентов психушек проверяли?

– Само собой! Что оказалось на самом деле: жила-была в частном доме дружная семья: мама, папа и то ли трое, то ли четверо детей, из которых несколько были взяты под опеку. А может, и все, я запамятовал. Родители – светлые человечки. Праноедение, поклонение солнцу, лечение сырыми огурцами, хождение босиком по росе и тому подобное. Младшему ребенку было четыре года, и он заболел… А, черт, это же выделенка! – Сергей вильнул обратно в свою полосу. – Ну все, штраф поймали. Дальше рассказывать или все ясно?

– Абсолютно ясно. Рассказывай!

– Не антибиотиками же лечить мальца! От них в организме все беды. Доктора, естественно, тоже вызывать не стали. Долго ли, коротко ли, но младшенького они уморили. Поглядели друг на друга – и стали думать, что же им теперь делать. Ну, с телом разобрались легко: похоронили у себя же в саду. А вот как быть с опекой? Придут люди проверять, сколько детей имеется в наличии! Баланс не сойдется! И тут они на кассе в магазине видят пацаненка, похожего на их собственного. Бабушка с ним как раз зашла за киндер-сюрпризом. Родители-праноеды выследили бабку с внуком, а остальное понятно.

– Все зло от киндер-сюрпризов, – сказал Макар. – Главное – игрушки испортились.

– Когда их приехали брать, оперативники всерьез опасались, что эти дебилы могут навредить детям. Действовали основательно и разумно: вперед выпустили теток из опеки, которые очень достоверно изобразили, что пришли с проверкой. Праноеды открыли, и наши вломились в дом. Бедный пацанчик нашелся связанный под кроватью. Он, видишь ли, не желал признавать этих дятлов своей родной семьей и верещал, что они не его мама и папа. Что ты хочешь – четыре года! Он уже вовсю говорил.

– Меня в четыре года уже регулярно просили заткнуться, – вздохнул Макар.

– Вот что в этой истории поразительно… Живут себе люди, которых окружающие считают вполне дееспособными. Даже детей им выдают под опеку. Худо-бедно зарабатывают, здороваются по утрам с соседями, машину водят… А потом выясняется, что все это время у них в голове был хлебушек. Они одного ребенка уморили, и, я уверен, второго тоже не выпустили бы живым, если бы он продолжил упрямиться и проситься домой к маме. Их действия – это череда тупейших поступков. Не один поступок, не два! Серия!

– Ну, что дураков вокруг много – это не новость.

– Если бы не свидетель, это дело пополнило бы череду странных исчезновений. И какой-нибудь неудачливый, но азартный опер подшил бы его в общую папку с другими рыжими четырехлетками. Почему Короленко уперся в одного человека? Свидетели дают схожее описание? Но они же дают и разное. Надо сначала все досконально изучить, а потом делать выводы. Кстати, – неожиданно пришло ему в голову, – может быть, Скрипач – это женщина?

– У меня тоже была такая мысль. Дети легче идут с женщинами на контакт, меньше их боятся. Но каждый раз перевоплощаться… – Макар с сомнением поцокал языком.

Стоя на светофоре, Бабкин покосился на него.

– Из тебя, кстати, отличный Скрипач получился бы. Линзы вставил – другое лицо! И детей ты не любишь.

– Я обожаю детей!

– Терпеть не можешь.

– Я с твоей дочерью гуляю каждую неделю!

– Тебе просто нужен хоть какой-нибудь младенец в коляске. Приманка для барышень, которые западают на твое чадолюбие. Поужинаешь у нас или тебя подбросить?

– У вас, если это удобно, – решил Макар. – Надо обсудить стратегию.

* * *

Маша обняла мужа, отстранилась, оглядела его и сочувственно покачала головой:

– У Эммы Мошковской есть стихотворение с такими строчками: «Даже ежик пожилой притащился чуть живой».

– Поклеп, – отозвался Бабкин. – Какой из меня ежик? Я – морж, могучий, усатый…

– Маша, не позволяй ему отращивать усы, – немедленно встрял Макар. – От него и так свидетели шарахаются.

– Тогда бороду. С бородой я буду похож на викинга!

– С бородой ты будешь похож на Вассермана.

– Тише вы, Алису разбудите…

Шепотом препираясь, они перебрались на кухню. Быстро поужинали, убрали со стола, и Сергей принес папки с уголовными делами.

– Давай сначала определимся с точкой, где исчез Серафим. – Макар вывел на экран планшета карту с торговым центром. – Давыдов предполагает, что мальчик прошел в метро. Мы не можем определить по видеозаписи, Чаянов это или нет. Я бы исходил из того, что он повернул к перекрестку. Или его там кто-то ждал, или он поймал попутку.

– Да ждали его, ждали, – устало сказал Сергей и потер глаза. – Иначе для чего выкидывать телефон? А ждал его взрослый, который и дал инструкции.

– Хорошо, эта версия пока рабочая. В таком случае следующий шаг – установить, кто был в машине. Здесь снова вилка. Или это случайный человек, который решил, например, по доброте душевной подбросить пацана с ангельской мордашкой. Или это тот, с кем Серафим знаком. В этой точке – опять развилка. Если знаком, была ли у них договоренность или водитель оказался там непреднамеренно? Ехал мимо, глядит – Серафим Чаянов, с которым они, например, соседи по лестничной клетке…

– Слушай, сейчас любой водитель в Москве знает про камеры.

– Сережа, ты так трогателен в своей надежде на здравый смысл преступников, что я сейчас расплачусь!

– Ладно, не гунди! Версию со случайным попутчиком предлагаю отбросить. Если это действительно так, время упущено. Нужно было сразу изучать показания камер вдоль всего проезда и проверять всех до единого водителей, проезжавших там в то же время, когда Серафим вышел на перекресток.

– Принято, – согласился Илюшин. – Оставляем версию, что Серафим знал водителя или пассажира, они договаривались о встрече, и шел он целенаправленно, чтобы сесть к нему в машину. Итак, мы ищем среди его знакомых взрослых…

Макар оборвал себя на полуслове, развернулся и переложил с подоконника на стол уголовные дела, которые дал им Короленко.

Открыл их, одно за другим. Бабкин видел эти лица совсем недавно, но снова ощутил укол изумления.

– Федора Лазутина он причислил к ним зря… – Илюшин отложил в сторону папку с фотографией рыжеватого крепыша. – У нас остаются трое. Водоватов – в шестом году, Казакович – в девятом, Пронченко – в восемнадцатом.

В тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов, оба смотрели на фотографии. Из соседней комнаты донеслось негромкое хныканье – и сразу же Маша успокаивающе запела-забубнила колыбельную.

– Придет серенький волчок… – задумчиво проговорил Макар.

Взглянул на часы и потянулся за телефоном.

– Облает он нас, конечно…

– Тебя он облает, – хмуро поправил Сергей, поняв, кому тот собирается звонить.

Включив громкую связь, Илюшин набрал номер.

– Ты на часы смотрел? – Голос Давыдова из трубки сочился неприязненным удивлением. – Одиннадцатый час. Позвонить в одиннадцатом часу ты можешь, только если вы отыскали Чаянова. Вы отыскали Чаянова?

– Мы отыскали Водоватова, Казаковича и Пронченко, – спокойно сказал Макар. – Двенадцати, одиннадцати и тринадцати лет соответственно.

Давыдов помолчал и осведомился брюзгливо:

– Это кто еще такие?

– Мальчики, пропавшие без вести. Две тысячи шестой, две тысячи восьмой, две тысячи восемнадцатый годы.

– И вы их нашли? – недоверчиво спросил следователь.

– Мы нашли старые уголовные дела. Фотографии я сейчас вам отправлю. Все трое имеют выраженное внешнее сходство с Серафимом Чаяновым. Тот, кто передал нам эти дела, убежден, что во всех случаях к похищениям причастен один человек. Это не заказчик, а исполнитель. Он выслеживает и заманивает детей нужного ему типажа. В действительности наш свидетель полагает, что он причастен примерно к тридцати исчезновениям начиная с две тысячи шестого года. Но доказать связь всех остальных дел, на мой взгляд, довольно сложно. Доказывать связь этих трех не требуется – она у нас перед глазами.

Телефон на столе молчал. Из динамика разносились потрескивания, похожие на бормотание потревоженного кузнечика, и Бабкин прикинул, на что мысленно сделать ставку: на то, что Давыдов обматерит Илюшина, или на то, что он просто отключится.

– Это первое, чем я хотел с вами поделиться в рамках нашей утренней договоренности, – непринужденно сказал Макар, подождав, не прорежется ли голос из тишины. – Второе: свидетель вспомнил, что Серафим в разговоре несколько раз упомянул отца. В контексте исполнения своих желаний. Говорил, что отец придет и все даст. Мы планируем завтра отправиться в поселок, где рос Серафим, и расспросить тех, кто может его помнить. Если у вас есть какие-то сведения об этих людях…

– Помолчи, – уронил Давыдов.

Илюшин скрестил пальцы и стал слушать тяжелое дыхание из трубки.

Прошло не меньше минуты, прежде чем следователь заговорил:

– Есть информатор. Барабанит редко, но с пользой.

Сергей затаил дыхание. Макар сидел не шелохнувшись.

– По его словам, в Москве много лет трудится спец. Выполняет заказы на детей конкретного возраста и внешности. Ему присылают описание или фото, на которое нужно ориентироваться. Он подбирает подходящий… э-э-э… материал. – Давыдов выделил голосом последнее слово. – И доставляет его заказчику. Специалист крайне востребованный. Кличка – Скрипач.

Сергей не выдержал:

– В международной торговле пользуются спросом только младенцы. Скрипач поставляет детей для базы, с которой их затем переправляют через границу?

– Нет. Информатор уверяет, что Скрипач специализируется на детях от девяти до двенадцати-тринадцати лет. У него есть давний сформированный круг клиентов. Одного из них мы взяли четыре года назад. Он косвенно подтвердил эту информацию.

– Косвенно? – переспросил Макар.

– Я не хотел бы углубляться в эту тему, – помолчав, сказал Давыдов.

– Где он находится сейчас?

– Ему присудили пожизненное. К сожалению, заключенный скончался спустя восемь месяцев после прибытия в колонию.

– От чего он умер? – Бабкин сам поразился хриплой ненависти, которая прорезалась в голосе.

– Извините, Егор Иванович, это не имеет значения… – быстро сказал Макар.

– От чего умерла эта мразь? – процедил Бабкин. – Суициднулся?

Ему почему-то было очень важно знать, как покинул этот мир единственный из пойманных заказчиков Скрипача.

– Он провел очень непростые восемь месяцев, – сказал Давыдов. – Да, у него было несколько попыток суицида. Однако ни одна не увенчалась успехом. Его смерть наступила после долгих истязаний. Было заведено уголовное дело, но организаторы и исполнители, насколько мне известно, так и не были установлены.

Бабкин медленно выдохнул. По крайней мере, эта сволочь не ушла из жизни сама, на своих условиях.

– Теперь мы можем вернуться к нынешним обстоятельствам? – спросил Макар. – Хорошо. Егор Иваныч, что еще известно о Скрипаче?

– Известно немногое, – буркнул Давыдов. – Вся переписка у него в даркнете. Лично с клиентами он не встречается никогда. В лицо его никто не знает. В переписке оговаривается, где именно будет ждать машина с ребенком внутри. Тачки или арендованные на подставное лицо, или угнанные, со сменными номерами. Ребенок в багажнике, связан и на препаратах. Мы знаем, что Скрипач использует ингаляционный наркоз, чтобы дети спали. Предположительно, сначала он вкалывает что-то быстродействующее, а транспортировку ребенка обеспечивает уже более основательными средствами. Возможно, он врач или получил медицинское образование. В переписке заказчик обращался к нему как к мужчине, но это ни о чем не говорит. Работает ли один или у него есть помощники – неизвестно. Десятилетний ребенок весит около тридцати килограмм. В принципе, можно справиться и одному.

– Информатор связывает Скрипача с исчезновением Чаянова?

– Нет, – признал Давыдов. – Про Чаянова ему ничего не известно. Только какие-то ошметки информации о Скрипаче, собранные за много лет. Ничего конкретного.

– Я был уверен, что это мифическая фигура… – вслух подумал Сергей.

– Спрос рождает предложение, – сухо отозвался Давыдов. – Если существуют люди, готовые платить за то, чтобы им доставляли десятилетних темноволосых мальчиков, рано или поздно найдется тот, кто будет это делать.

– Известна цель использования несовершеннолетних?

Бабкин выстроил эту канцелярскую конструкцию безотчетно, потому что спросить «что происходило с этими несчастными детьми» он не мог. Когда «дети» заменялись «несовершеннолетними», можно было на несколько секунд забыть, что именно они обсуждают.

– Фильмы, – отозвался Давыдов. – Домашнее порно. Распространение в даркнете, вероятно, но подтверждений у нас нет. И, разумеется, удовлетворение извращенных потребностей. У того клиента, которого нам удалось взять, были доказаны два эпизода.

– Сексуальное насилие?

– Нет, как ни странно. Только удушение.

– А что собой представлял фигурант? – спросил Сергей.

– Чуть за пятьдесят, деятель культуры, разведенный, детей в браке не было. Все бесчинства творил в своем загородном доме, там же скрывал следы. На том и спалился. Соседи заметили по камерам странные действия на его участке. Забили тревогу, записи отправили нам, а дальше закрутилось.

– Вернемся к версии об отце Чаянова, – сказал Макар. – Есть хоть какие-то сведения о нем?

Давыдов ответил не задумываясь:

– Никаких. Непонятно, как мальчик связывался с ним, потому что посторонних контактов мы не обнаружили. Только если с телефона кого-то из одноклассников.

– Или он знал, где учится Серафим, и встретил его после школы, – добавил Сергей. – В конце концов, договаривались же как-то люди, когда не было сотовых.

– Параноидальная осторожность.

– Мифический отец не мог не понимать, что мальчика будут искать. Так что осторожность вполне оправданная.

– Архивы, – неожиданно сказал Макар.

Бабкин недоумевающе взглянул на него.

– Егор Иваныч, я хочу проверить все дела в нашем регионе по детям, попадавшим в поле зрения полиции в качестве жертв насилия. Начиная с двухтысячного года. Вы поможете нам получить доступ в архив?

Бабкин ахнул про себя.

– Да ты с ума сошел? – В голосе следователя прозвучало даже подобие уважения к помешательству частного детектива. – Ты представляешь объем работы? Да и зачем тебе это?

– Наш источник тщательно просеивал информацию, но он мог что-то пропустить. Я хочу продублировать его исследование.

Макар не назвал ни фамилию Короленко, ни год, когда тот приступил к работе.

– А почему именно с двухтысячного? Почему не с девяносто пятого, например?

– Если я прав, в девяносто пятом Скрипач был еще слишком молод.

Озадаченно помолчав, Давыдов пробормотал наконец:

– Ну-ну. Даже не буду интересоваться, как ты пришел к этому выводу. В архивы вас никто не пустит. У вас нет допуска.

– У вас есть, – вкрадчиво сказал Илюшин.