– Ложка – ам, вторая – ам, никому свое здоровье и крепость телесную не отдам. Слово мое крепкое, аминь!

– Язычник ты, Геннадий, – лениво заметил Илюшин.

– Дурак, что ли? – Гена оскорбился. – Я крещеный вообще-то.

– А крестик где?

– Отзынь.

Симонцев ел, слушая их вполуха. Все повторялось: Гена произносил очередную абракадабру над тарелками. Макар поддразнивал его. Вот и славно.

Он непроизвольно коснулся переносицы. После «крылечка» прошла неделя. Первые два дня Саня валялся на койке. При попытке встать сначала куда-то плыли стены, затем всё, что внутри стен, и наконец уносило его самого. От этих волн выворачивало наизнанку. Несколько страшных часов, в самом начале, он боялся, что ослеп. Перед глазами то и дело сгущался какой-то пустой белесый туман.

Кабан отказался выдать им тазик. «Вы у меня три мушкетера, – обрадовал он. – Один за всех, и все за одного. А этот, – он кивнул на Саню, – ваш д'Артаньян».

Кабан втолковывал еще что-то, но из всей его речи то и дело отъезжавший Саня понял одно: блевотину за ним убирать придется Макару и Гене.

– Как-то иначе я представлял себе мушкетерскую дружбу, – прокряхтел Илюшин, в очередной раз вытирая пол.

А Гена в ответ сообщил, что когда его двоюродная тетка ходила с пузом, никому жизни не было: харчи метала только в путь, а потом родила девку – во дядька-то взбеленился, две недели подряд чем попало накидывался и разогнался до белочки.

Из Генкиной истории Симонцев понял еще меньше, чем из речи Кабана. Закончив, Рудной вдруг важно раздулся и сказал, что у него идея. Это была Идея с большой буквы. Заключалась она в том, чтобы перетащить д'Артаньяна в сортир.

– А чего, в обнимку с белым другом пускай живет! Туда и травит… – Гена искрился великодушием.

Илюшин прищурился.

– Слышь, Грудной… – Голос его был тих и неприятен. – А ведь ты у нас фашист натуральный.

На фашиста Гена обиделся всерьез. Из него полилась на удивление связная рассерженная речь:

– Чо сразу! Я только предложил! Знаешь что? Это вообще-то справедливо будет! Ты его предупреждал! Ты ему что говорил? Не лезть к Чуме! Я слыхал все, ясно? А он полез, типа самый прошаренный! Только Кабана разозлил и чуть нас под монастырь не подвел! Он дров наломал – а мы поленницу собирай?

«Я же всех нас спасти хотел!» Этот аргумент Сане вдруг показался жалким, надуманным. Он бессильно уткнулся лбом в сгиб локтя.

– Ясно-понятно! – насмешливо протянул Илюшин. – Ратуешь, значит, за справедливость… Слушай сюда. Важную вещь скажу.

– Не тяни.

– Если мы тут по справедливости начнем жить, нам хана настанет. Кирдык. Абзац. Раз по справедливости, пусть Чума тебя метелит, мы лезть не станем. Как тебе такая справедливость?

Рудной облизнул пересохшие губы.

– Макар, брось, – слабо сказал Симонцев. – Генка прав. Я облажался. Чего вы тут ползаете, как две санитарки…

Он начал подниматься и сразу завалился. Поймал его Рудной.

– Да хрен с тобой, я же как лучше хотел, – буркнул он. – Мне вообще не жалко! Я думал, тебе самому же хуже так…

– Ген, мне пока по-всякому хреново, – искренне сказал Саня и не понял, почему эти двое заржали.

На том конфликт и закончился. Поразительно, но после этого Гена принялся ухаживать за Симонцевым с хладнокровием опытной сиделки. Раз за разом полоскал тряпку, которую они расстелили в качестве замены тазику, и на лице его не отражалось ни отвращения, ни брезгливости. Саня смутно ощущал, что парень старается вовсе не потому, что хочет исправить впечатление после своего предложения. Просто он признал, что в словах Макара есть резон, и теперь исполнял свои обязанности – терпеливо и неутомимо.

На третий день Симонцеву стало легче.

На четвертый Чума накинул ему на шею петлю и потащил как ни в чем не бывало наверх.

К концу недели все вернулось на круги своя. Кроме одного: Сане отчего-то казалось, что от ударов головой у него что-то сместилось в лице. Признаться в таком тупизме он не мог даже Макару и время от времени испуганно проверял, на месте ли нос и скулы. В совсем плохие минуты им овладевала навязчивая мысль – будто кости его черепа треснули и удерживаются на месте только натяжением кожи. Он просыпался от кошмара: Чума пробивает ему свой любимый левый боковой, а у него, как у паралитика, оседает половина лица.

Но хуже кошмаров было новое душевное состояние.

Саня потерял ориентиры.

Что, если он попал сюда не случайно? Вдруг это наказание? Разве могут подобные события случаться с людьми просто так, незаслуженно?

Мальчик часами лежал без сна, перебирая свои проступки.

Врал родителям. Украл деньги у бабушки. Спустил все на игровые автоматы. Двинул Барыжникову в морду. Не защитил Славку Сухаря от Барыжникова. Попал мячом в лобовуху соседской машины и удрал. Прогуливал. Градусник совал под горячую воду. Разбил градусник, разлил ртуть. Дворнягу незнакомую пнул, когда она его цапнула. Оборвал соседскую малину.

Его этическая система повисла в невесомости, утратив опоры. Макар оказался прав: Чума – не человек. Однако внутренний голос нашептывал, что Саня лишь имитировал доброту и участие, а сам пытался обмануть дурачка, перехитрить его. «Разве Чума такое заслужил? Как ты с ним, так и он с тобой».

Этими соображениями он поделился с Илюшиным.

Реакция Макара оказалась непредсказуемой: выслушав сбивчивые построения, он без раздумий залепил ему оплеуху.

– Ты что, ты что? Сдурел? – Саня схватился за щеку и попятился, кипя от возмущения.

– Стасик – психованная мразь, – процедил Илюшин. Он выглядел по-настоящему взбешенным, и Симонцеву стало не по себе. – Он тебя в подвал засадил, морду твою утюжит через день, на веревке таскает, как дворнягу, и в любую минуту может забить до смерти. Он конченый. А ты, баклан, выискиваешь ему оправдания. Потому что тебе так легче! Легче, если не полный выродок над тобой издевается, а жертва обстоятельств. Знаешь что? Стасик твой любимый не пускает нас по кругу только потому, что колесами закидывается регулярно. Иначе у тебя очко уже было бы с лунный кратер. Послушал бы я тогда, заслужил Чума что-нибудь или нет! Ах, он дебила обманул! Ах, разве дебил заслужил такое обращение? Срочно пишем в Гаагский суд!

Симонцева привела в себя не столько издевательски-яростная речь Макара, сколько оплеуха.

– Чо сразу руки-то распускать, – пробормотал он. – Мог бы сначала нормально объяснить.

Это было завуалированное признание, что досталось ему заслуженно.

К тому же лицо у него после пощечины не отвалилось, и Саня успокоился.

– Заколебался уже нормально вам объяснять, – бросил злой как черт Макар и ушел на свою койку.

* * *

Кабан дал им прозвища.

– Пузырь, Соломинка и Лапоть, – сказал он однажды утром, обведя их веселым взглядом. – Вот вы у меня кто! Мушкетеры отменяются.

Пузырем назначили Симонцева, Соломинкой – Илюшина, а Лаптем, разумеется, Гену.

– Почему я Пузырь? – спросил Саня, принимая у Кабана из рук коробку с бутербродами.

– Ну а кто еще-то? В тебя ткни – ты и лопнешь.

– Спасибо, что не тыкаете, – вежливо сказал Саня.

Кабан осклабился и похлопал его по плечу:

– Не ссы, паря. Если ты к людям с душой, то и они к тебе с душой. Такой закон жизни. Только учти, душу наизнанку выворачивать тоже не дело. Все хорошо в меру.

Симонцев понятливо покивал.

После того, что случилось на крыльце, Кабан, как ни удивительно, помягчел по отношению к нему. Как будто, чуть не изувечив Саню, братья приняли его в клан непутевых, но все же родственников. Чума даже стал его оставлять одного на уборке, спуская с поводка. Правда, наружная дверь была заперта на ключ, а ключ висел на шее у Чумы, на веревочке, словно Чума был третьеклассником с допоздна работающими родителями. Симонцев нисколько не сомневался, что если вздумает колотить в дверь, от него только фарш останется. Или, как говорил Чума, ему дадут урок.

Поэтому он улыбался и вел себя как благовоспитанный мальчик. Благодарил за доброту, за науку, за вкусный обед… За невкусный благодарил тоже, потому что Кабан был очень чувствителен к любым проявлениям неучтивости. «Вы тут живете на всем готовом… – многозначительно говорил он. – Представляете, сколько пацанов с вами охотно местами бы поменялись?» – «Может, тогда этих пацанов сюда, а нас – на волю?» – мысленно спрашивал Саня.

Но вслух только соглашался.

Иногда Кабан начинал учить их жизни. «Знаете, что в школах надо преподавать? Как начальнику задницу лизать, – внезапно говорил он. – У нас этому не учат, а зря. На первом месте был бы предмет. Только лизать надо с умом, чтобы среди своих же не прослыть сами понимаете кем… – Он подмигивал. – А вообще навык полезный».

Кем трудится Кабан, мальчишки так и не поняли. Илюшин считал, что никакого начальника у него нет, а зарабатывает он мелким криминалом. Генка возражал, что Кабан по замашкам – стопроцентный прораб. Симонцев с криминалом еще худо-бедно сталкивался, а вот мир прорабов был к нему так же близок, как мир единорогов, так что мнения на этот счет он не имел. Все трое сходились лишь в одном: по отношению к ним Кабан ощущает себя вовсе не начальством, а кем-то вроде добросердечного соседа, опекающего чужих заброшенных отпрысков.

– Макар, а Макар, – спросил Симонцев, когда Кабан и Чума ушли. – Как у него это в башке состыковывается, а? Можешь объяснить?

– Что состыковывается?

– Ну, мы тут сидим, как в тюрьме…

– Хуже! – неожиданно перебил Гена. – В тюрьме и свиданки, и посылки можно передать, и врач, и всякое такое… У меня дядька сидел.

– Ну вот, тем более. А Кабан разговаривает так, будто он нам добра навалил полную тележку.

– Пес его знает, – признался Макар. – Сначала я думал, может, он псих. А сейчас думаю – не, все хуже. Нормальный он. Артур говорил, что каждый человек себя считает хорошим. А если и признает, что он плохой, то все равно в глубине души уверен, что так обстоятельства сложились, вынудили его быть засранцем. Наверное, у Кабана тоже мозги так хитро складываются, что он для нас вроде ангела-спасителя. А может, он шутит так. Это же Кабан. У него особо не разберешь.

Они допили чай и составили чашки в коробку.

– В спальне Кабана есть радио какое-то навороченное, – помолчав, сказал Саня. – Меня уже дважды одного там оставляли.

Илюшин даже привстал.

– Опаньки! – протянул он. – А чего раньше молчал?

– Да я без понятия, как с ним обращаться.

Выяснилось, что не знает никто. Рудной мог поставить забор в одиночку или разделать свинью. Илюшин – залезть в форточку или вскрыть несложный квартирный замок. Но ни один из них не имел дела с радиоаппаратурой.

– Да чего там, ручку крутишь… А потом слушаешь и говоришь туда, – без особой уверенности предположил Генка.

Симонцев с Макаром переглянулись.

– Не, ну в целом как-то так, наверное… – согласился Илюшин. – Блин, Саня, надо попробовать!

– А говорить-то чего? – почему-то шепотом спросил Симонцев.

– Да уж сообразишь!

* * *

Случай не выпадал почти две недели. Чума, словно что-то почувствовав, не спускал с Симонцева глаз. История с крыльцом Саню многому научила: он вел себя осторожно. Отгадывал загадочки. Слушал монологи Чумы о его драгоценной мамочке, которая ему присылает подарочки, мамочка добрая, мамочка всегда позаботится о Стасике… Невозможно было представить, что у Чумы действительно есть мать. У таких не бывает матери. Ни у него, ни у Кабана. Они ничем ее не заслужили.

Иногда в нем просыпался прежний Саня, самый первый, и начинал жалобно плакать и проситься домой. «Рот закрыл, – жестко затыкал его Симонцев номер два. – Слушать мешаешь».

Слушать – это было то, чем он теперь занимался постоянно. Он слушал Чуму. Но не то, что тот говорил, а то, как он двигался. Как дышал. Как подергивал ключ на шее. Даже как портил воздух.

Особенно как портил воздух! Когда у Чумы расстраивался кишечник, он становился раздражительным и постоянно пускал в ход кулаки. Простую эту связку Симонцев уловил не сразу, но когда уловил, понял, что это может облегчить им жизнь. Он поделился с Макаром и Геной.

Поразительно, но в этот раз отличную идею подал не кто иной, как Рудной.

– Ему это… клетчатка нужна, – со знанием дела сказал он. – Он хлеб постоянно жрет, вот его и пучит.

– И где мы тебе эту клетчатку надыбаем? – осведомился Макар.

– Чо-нить соображу, – с поразившим обоих апломбом заверил Рудной.

И ведь действительно сообразил. Ни Макару, ни Симонцеву не пришла бы в голову подобная идея. Рудной на своих дежурствах принялся пердеть. Делал он это со вкусом и от души. Однажды в подвале Гена изобразил Макару и Сане, на что похожи его выступления во время уборки. «Брамс, елы-палы», – только и выдавил изнемогавший от хохота Илюшин, зажимая нос.

Чума бесился и грозил страшными карами, но Гена заверил, что от него тут ничего не зависит. «Пищеварение у меня такое! Свекла нужна! Стасик, ты любишь свеклу?» Песню о пользе и сладком вкусе корнеплодов подхватили Саня с Макаром, и в конце концов коллективное давление сделало свое дело: в рационе Чумы появился салат из отварной свеклы.

Варили ее, естественно, мальчики. Кабан снизошел до просьб и нашел им рецепт. Теперь раз в три дня на плите булькала полная кастрюля, из которой торчали багровые хвосты. Отмывать ее потом было трудно, но, как сказал Макар, лучше возиться с грязной кастрюлей, чем с дыркой от зуба. В последнее время Чума стал щедр на зуботычины.

Двумя неделями раньше Саня возликовал бы: они нашли очередную кнопку управления Чумой. Но теперь надежды и восторженности в нем поубавилось.

Он по-прежнему изучал своего мучителя. Понемногу в нем укрепилась мысль, что Чума и Кабан – не люди, они только притворяются людьми.

Это все объясняло. И абсурдные нравоучительные речи Кабана, которые он толкал с таким видом, словно они сидели не в цементном подвале, а на трибунах футбольного поля, под солнышком, размякшие от жары. И затягивающее безумие Чумы. Саня заметил, что после монологов идиота в его собственной голове творится непорядок. Он начинал видеть яркие, перетекающие друг в друга картинки, абстрактные, но обладающие внутренним зашифрованным сюжетом. Например, солнце, то расширяющееся, то сжимающееся, в окружении разноцветных сияющих кругов, означало войну. Объяснить это логически он не мог. Эти картинки провоцировались монологами Чумы, как если бы тот запускал свое инопланетянское щупальце прямо в голову Симонцеву. Иногда Сане чудилось, будто стены камеры сдвигаются, так что не остается воздуха. Илюшин объяснял, что внутри есть вентиляция, и даже показывал отверстие, затянутое сеткой. Это не помогало.

«Пришельцы, – колотилось у Симонцева в голове. – Твари. Чужие. Слизь вонючая».

Он собирался рассказать Генке и Макару о своем открытии. Но тут произошло вот что: Чума, чистивший отварную свеклу, ткнул ножом себе в мякоть большого пальца и завыл, как пожарная сирена. «У Стасика бо-бо!» – надрывался он. С Саней случилось необъяснимое. Вместо того чтобы злорадствовать, он ужаснулся. Потащил Чуму промывать рану, замотал ему руку чистым полотенцем, потом искал пластырь и все это время бормотал утешительно, словно успокаивая ребенка, что сейчас все пройдет, у таракана боли, у Стасика не боли, а ножик плохой, фу, гадкий ножик, уберем его с глаз долой, видишь, Стасик, ножика больше нет, ну не реви, до свадьбы заживет… Он суетился над уродом и искренне, от всей души, жалел. Несчастный зареванный Чума из омерзительной инопланетной твари превратился в перепуганного малыша, запертого, как в скафандре, в огромном теле.

– Знаешь, что надо? Молока с медом! – Саня без спросу сунулся в холодильник, что было строжайше запрещено. – О, молоко. А мед есть, Стасик? Мед – он целебный!

В кастрюльке на плите молоко быстро затянулось морщинистой пенкой, словно экстренно состарившись. Саня с важностью алхимика утопил в нем кусочек сливочного масла и плюхнул ложку меда. Чума выпил сладкое молоко, опасливо пробуя губами край чашки, и вдруг сомлел. Он клевал носом, пока удивленный Саня не уложил его на диван, где Чума мгновенно раскинулся и захрапел.

Несколько минут мальчик недоверчиво изучал его. Чума хитрый. Все это может быть одним большим притворством.

Но урод и правда спал.

Саня подкрался к входной двери, подергал ее. Проверил решетки на окнах. Пытался пошариться на кухне, но ящики были заперты. Кабан выделил мальчикам лишь две хилые овощечистки и маленькие ножи – с таким же коротышом Саня ходил за грибами.

Все было как-то бессмысленно. Он прикинул, не утащить ли что-нибудь в их нору, хоть газету почитать… Но вовремя сообразил, что ее найдут при еженедельном шмоне.

Одна его часть требовала действий, поиска спасения, раз выпал такой шанс. Вторая была полностью дезориентирована случившимся. Почему он пожалел Чуму? Отчего, когда тот завыл, сам едва не разрыдался? Зачем стал греть ему молоко, как грела Сане бабушка, когда тот заболевал?

Его могло подвести тело. Но как его могла подвести ненависть? Да он жил на этом топливе! Засыпал с ней и просыпался. Почему она исчезла?

Он перевел взгляд на спящего. Чума по-прежнему был ему отвратителен.

Тогда что с ним такое произошло полчаса назад?

«Хорош киснуть, – приказал он себе. – Соберись давай, тряпка. Найди что-нибудь. Другой вход в подвал поищи, Макар же рассказывал, что…»

– Э-э-э! Ты чего там, зачем сидишь? Плохое думаешь? – Чума поднял голову и недовольно смотрел на мальчика.

– Вовсе не плохое, Стасик. Просто жду, когда ты проснешься.

– Врешь ты все. С врунами знаешь что делают?

Но дальше этого не пошло. Они закончили приготовления к ужину, накормили вернувшегося Кабана, и Чума отвел мальчика в подвал. Саня все прикидывал, как бы получше рассказать Макару, что произошло… Но его жег стыд и еще какое-то непонятное чувство, для которого он не находил слов. Так и не рассказал.

* * *

Может быть, из-за ножика Чума и расслабился. А может, подействовала свекла.

В этот день Симонцев, как наголо обритая Золушка, скользил в обнимку с веником по кухне, пока Чума бродил где-то по закоулкам дома. То и дело в дверном проеме показывалась его хитрая физиономия. Он по-обезьяньи угукал и снова исчезал.

Потом настала очередь мыть полы. Рыцарь Ведра и Тряпки, сказал себе Симонцев. У него сегодня было ровное настроение, без приступов и цветных всполохов. Паладин Хлорки Всемогущей.

И вдруг расслышал странный звук.

Из продавленной ямы дивана перетекало через край вспухшее, как дрожжевое тесто, тело Чумы и содрогалось от храпа. Несколько мгновений Саня, завороженный этой картиной, стоял неподвижно, а затем очень медленно положил мокрую тряпку на край ведра. Пять бесшумных шагов – и шестая половица скрипнула. Симонцев замер, но храп не прекратился.

Тогда он толкнул дверь.

Спальня Кабана не была заперта. Постельное белье сбилось в пестрый ком. Саня перевел дыхание и испуганно обернулся на Чуму. С того места, где он стоял, видна была только нога в приспущенном грязно-белом носке.

Симонцев глубоко вдохнул, закрыл за собой дверь и подошел к радиоприемнику. Серебристо-черный параллелепипед показался ему продуктом внеземной технологии. Сложнейшим устройством, к которому он, дикарь, не знал, как подступиться. Перед океаном стоял глупец, не умеющий плавать.

Слева из панели торчал ярко-красный переключатель. Саня сдвинул его, и комната наполнилась треском. Перепугавшись, Саня повернул боковую ручку настройки, и случилось чудо: звук стих.

Он перевел дыхание и попытался разобраться.

Три небольшие ручки настройки справа, одна слева и еще какие-то кнопки, переключатели, шкалы… Верхний правый угол «Океана» венчала, как головка шахматной королевы, сложенная антенна. Саня расправил ее, и серебристое удилище закачалось над ним. Тогда он решился покрутить одну из ручек.

– …и я, ее ведущий, Валерий Сорокин, – сказал приятный баритон. – Хррр-сщщщ… Команда молодости нашей, команда, без которой мне не жить!

Убавив звук до едва различимого, Саня принялся крутить все колесики в отчаянной надежде услышать не радиостанцию, а живой человеческий голос. Но приемник либо исторгал хриплый надсадный ветер, гуляющий среди пронумерованных холмов, либо пел Симонцеву старые песни.

Саня понемногу впадал в отчаяние. Он щелкал тумблерами, крутил ручки и наконец собрал такую комбинацию настроек, на которую еще не натыкался. Из динамика полилась наполненная тишина. Симонцев всей кожей ощутил, что там, в безмолвии, кто-то есть. Надо было только достучаться до него.

Он зачем-то схватился за основание антенны, прижался к холодной сетке губами и тихо сказал:

– Если вы меня слышите… Пожалуйста, помогите! Пожалуйста! Нас в подвале держат, бьют… я здесь уже три месяца, а Гена и Макар еще дольше… Если вы меня слышите! Кто-нибудь! Помогите!

Тишина дышала ему в лицо.

Он говорил все быстрее, рассказывал, что с ними происходит, потом сообразил, что тем, кто станет его искать, нужны какие-то ориентиры, и стал описывать внешность Кабана. Он вспомнил даже машину, в которую сел, и улицу, где это произошло… Где-то там, на другом конце океана, к радиоприемнику прижимался ухом незнакомый человек.

«А вдруг он по-русски не понимает», – обожгло Симонцева. И со всей тщательностью он выговорил:

– Плиз, хелп ас. Иф ю… Иф ю кэн хиар…

С него градом лился пот. Футболка промокла насквозь. Он не знал, что еще можно сделать, и выключил приемник. Поднялся – ноги плохо держали его, – пошел к двери.

Потянул ее на себя – и увидел, что белого носка нет.

У него внутри как будто оборвался трос с грузом. Пересилив ужас, мальчик прижался к косяку и осторожно выглянул наружу.

Чума спал.

На Саню навалилось такое облегчение, что стало трудно дышать. Он перевел дух, закрыл дверь. Вернулся на кухню и некоторое время сидел, бессмысленно глядя в ведро с грязной водой.

«Если вы меня слышите…»

Все получится. По невидимым радиоволнам уже отправлен сигнал. Бутылка брошена, и запечатанное письмо дойдет до адресата.

Он неторопливо домыл пол, думая, что нужно потерпеть еще немного, а потом их спасут, и случится это очень скоро. Чума, проснувшись, уставился на него подозрительно.

– Уронил что-то, дурак? Тебя мамка уронила?

– Не уронила, а в руки тебе дала, – сказал Симонцев.

Это была одна из бессмысленных формул, изобретенных Чумой.

Лицо у мальчика было спокойное и ясное, и тот сразу успокоился.

В подвале Саня рассказал обо всем. Гена и Макар слушали жадно и заставили его повторить все с деталями. Когда он упомянул про английский, Илюшин вскинулся:

– Молодец! Саня, вот это мозга!

– Я бы не допетрил, – простодушно признался Гена.

Симонцев не смог сдержать самодовольную улыбку. И вдруг сообразил, что он не убрал антенну.

* * *

– Если бы я отсюда вышел, я бы всю жизнь ел одну только пиццу, – сказал Илюшин.

– Только без ананасов, – добавил Симонцев.

– Дураки вы, – беззлобно сказал Рудной. – Пицца – это не еда, а фуфло. Я бы пельмени ел. В сметане. И с маслом.

– Так в сметане или с маслом?

– Дураки, – повторил Гена и, кажется, сглотнул слюну.

– Сань, ты спроси у него, как у них в семье пельмени лопают, – подначил Илюшин.

Симонцев оторвал голову от подушки и позвал в темноту:

– Ген! Как вы пельмени едите?

– Как все люди едят, так и мы, – хмуро отозвалась темнота.

Обитатели подвала, почти всегда полуголодные, обычно старались сами себя не дразнить разговорами о еде. Однако сегодня это правило пришлось нарушить. Свет выключили двадцать минут назад, но Симонцев, в ужасе от своей оплошности, не мог уснуть. Остальные после его признания тоже возились в своих постелях, и наконец Макар постановил: «Будем базарить, пока не срубит».

– В общем, они пельмени варят, а потом эту воду вместо супа хлебают, – сдал Илюшин Генку.

– Сам ты вода! – вскинулся Рудной. – Там лаврушки и перца знаешь сколько? И сок от вареных пельменей.

Илюшин тихо засмеялся:

– Да брось, я без подначки! Вон Саня, стопудово, даже не догадывался, что воду от пельменей можно на первое употреблять.

– Главное – Кабану не подсказывать, – пробормотал Симонцев.

При воспоминании о Кабане он снова помрачнел.

– Выкрутишься, – пообещал Илюшин. – Завтра на свежую голову что-нибудь придумаем.

– Антенну-то он сразу увидел… Почему не пришел?

– Может, не заметил? – предположил Гена.

Саня промолчал. Антенна торчала, как стрела из стены. Не заметить ее было невозможно.

Он заставил себя снова думать о пельменях. Но каждый пельмень был пронзен, как зубочисткой, микроскопической антенной. Кабан врывался в их подвал с тарелкой, до краев полной пельменей, и…

Дальше воображение отказывало. Вернее, Саня не позволял ему развернуться.

– У меня дядька чирьи умеет сводить, – неожиданно пробасил Рудной.

В комнате стало тихо.

– Пельменями, что ли? – не выдержал Макар.

Симонцев расхохотался. Шутка была не бог весть какая, но когда он смеялся, страх отступал.

– Он меня научил, – гнул свое Гена. – Надо сучок найти. На доске. Сначала против часовой стрелки водишь пальцем… И говорить надо: «Этому пальцу имени нет». Потом этим же пальцем вокруг чирья надо водить и говорить: «Этой боли имени нет».

– Офигеть, – сказал Макар. – А йодом – не судьба?

– Потом опять сучок обводишь, – упрямо продолжал Рудной. – Говоришь так: «Как сучок засыхает…» И снова вокруг чирья: «Так и боль засыхает». Короче, три раза повторяешь, потом на чирей надо поплевать, а еще три раза через левое плечо. Ну и все.

– Чего все?

– Рассосется он. Без всякого йода. А, только палец – безымянный, – спохватился Рудной. – С другим не сработает.

Макар пошуршал одеялом и заинтересованно спросил:

– Ген, а Ген… Это ты к чему?

Рудной помолчал, шмыгнул носом.

– Пусть скажет, что нарыв сводил. На руке. Слышь, Сань? Ты жаловался, что у тебя нарывает…

У Симонцева действительно на днях вылезло какое-то воспаление под локтем.

– Нарыв сводил – антенной? – уточнил Макар.

– Ага.

В голосе Гены звучало нескрываемое удовлетворение. «Чем мог, помог», – говорила его интонация.

– Как ты себе это представляешь? – устало спросил Симонцев. Он даже не рассердился на Генкин идиотизм.

– Да, Геныч, фантазия у тебя покруче, чем у Жюль Верна…

– У вас, что ли, идеи получше есть? Завтра Кабан припрется, а мы тут как эти. Мне-то чего. А Саньке амба. Он ему эту антенну знаешь куда засунет…

Дав таким образом Симонцеву дополнительный материал для размышлений, Гена пробурчал что-то и захрапел.

– Кабан прижимистый, пожалеет приемник, – утешил Макар.

* * *

Засыпая, Саня решил, что соврет, будто хотел тщательно протереть пыль с радиоприемника. Но когда утром хмурый Кабан пинком открыл дверь в подвал, заготовленные объяснения вылетели у Симонцева из головы. За братом жался к стенке Чума, и стало ясно, что пыль не прокатит.

Зато от страха в Сане прорезался артистизм. Он взглянул на Кабана глазами Даньки из «Неуловимых мстителей» – с честной наивностью. И когда Кабан разинул пасть и заорал, какого лешего они лапали его радио, Саня недоумевающе проговорил:

– Дядь Дим, я фурункул сводил… Просто сучков-то под рукой нету, а антенна – она на сучок здорово похожа, только металлический. А чего, нельзя было? Вы извините тогда, дядь Дим. Я как лучше хотел. И фурункул, кстати, рассасывается, – добавил он, разглядывая локоть.

Кабан осведомился, что за бредятину он несет. С тем же серьезным задумчивым выражением лица Симонцев пересказал про безымянный палец, и про боль, которой больше нет имени, и про поплевать через левое плечо.

Это была такая дичь, глупее которой трудно придумать.

Именно поэтому она сошла за правду.

Кабан рассмотрел нарыв, заставил повторить заговор и пригрозил, что если у приемника после симонцевских манипуляций антенна отвалится, Саня ему все отработает до копейки.

– Конечно, отработаю, дядя Дима, – все с тем же простодушием заверил Симонцев. – Вы простите, я правда не знал, что нельзя.

– А антенну-то зачем выдвинул?

– Ну, я же пальцем по ней водил. Как не протереть-то потом?

– Ну ладно, – поутихнув, сказал Кабан. – Учтите все на будущее: личные вещи мои находятся в полной неприкосновенности. Ясно? В неприкосновенности!

Мальчики мыли личную тарелку Кабана, стирали его личное белье, перестилали его личную постель и оттирали грязь с подошв его личных тапочек. Но все трое в один голос понятливо сказали: «Само собой, дядь Дим!» А Илюшин добавил: «Личное – это святое».

Чума плюхнул на пол коробку с завтраком. Братья вышли. Гена простер руку над бутербродами и термосом и пробубнил:

– Заговариваю все двенадцать болей, все двенадцать хворей, чаек святой, золотой, нас сохрани, от сглаза убереги, обойдет нас беда, да будет так всегда.

– Да будет так всегда, – повторил Симонцев.

– Да будет так всегда, – эхом откликнулся Макар.

Гена уставился на них. Илюшин молча разлил чай, Саня взял свой бутерброд и с аппетитом откусил.

– Надеюсь, хоть сегодня обойдется без загадочек, – сказал он с набитым ртом.

* * *

К чему Симонцев так и не смог привыкнуть, так это к безделью. Его до глубины души поражало, что в перерывах между страшными играми Чумы и дежурствами его сокамерники могли часами просто валяться на койке. Дремать. Почесывать ногу. Гена расчесывался вдохновенно, как обезьяна. «До крови раздерешь – тебя Кабан лечить не будет», – замечал Илюшин.

Макар много рисовал. Но бессистемно и без всякого прогресса. Симонцеву со временем начало казаться, что в некотором отношении рисование Макара эквивалентно почесываниям Рудного.

Наконец, оба с удовольствием пели по вечерам. Макар начинал отбивать ритм. «Задумывая черные дела, – вкрадчиво подводил он голосом так, что Сане становилось не по себе, – на небе ухмыляется луна, а звезды будто мириады стрел». Гена подключался к куплету, и оба хором в полный голос орали: «Я же своей рукою! Сердце твое прикрою! Можешь лететь и не бояться больше ничего!»

Еще пели Цоя и песни из мультфильмов. На этом пересечение музыкальных пристрастий у Макара и Гены заканчивалось. Иногда Макар принимался за Высоцкого. «Все равно я отсюда тебя заберу во дворец, где играют свирели», – выводил он с такой тоской, что сжимало сердце. Кроме Высоцкого, Илюшин знал бессчетное количество блатных песен. Он знал про воркутинский снег, про столыпинский вагон, про судьбу воровскую, про наколки-наколочки, черную ленточку, безноженьку, про взяли честного вора, взяли суки-мусора и прости-меня-ты-мать-родная. Гена неизменно просил его исполнить песню, в которой была строчка «Раньше были подвиги в моде беспримерные, а теперь заместо них сиськи безразмерные», но Макар соглашался редко. Одному ему петь было неинтересно.

С появлением Симонцева их повседневная рутина стала меняться.

Во-первых, календарь. Илюшин посмеивался над упорством, с которым Саня заносил в свою скрижаль дни и даты. Однако со временем признал, что в этом есть смысл. Правда, никто из них пока не мог сказать, какой именно.

Во-вторых, Саня быстро подметил, что в подвале он слабеет на глазах. Тренировки с кастрюлями и прочими предметами, которые Чума использовал вместо мяча, не слишком помогали. Невзирая на подколки Макара и Гены, он стал каждый день отжиматься, махать руками и приседать.

Первым к нему подключился Рудной. Глядя, как они вдвоем переваливаются на корточках, точно утята, круг за кругом по периметру камеры, Макар хохотал до слез. По утрам стал поднимать их фразочкой: «На парад карликов – стано-вись!»

А через пару недель присоединился к ним.

– Нет сил больше смотреть на ваш идиотизм. Пора его возглавить!

Теперь топали по-утиному втроем. Отжимались от стенки и от пола. Приседали, гнулись на мостике, крутили «мельницу», выпрыгивали из приседа… Планировали упражняться с грузом, но где было его взять?

– Может, раковину оторвать? – предложил Рудной. – Я могу!

– А может, башку твою? – в тон ему предложил Макар. – Без башки ты обойдешься, а без раковины трудновато будет.

Серьезный минус тренировок, как выяснилось вскоре, заключался в том, что мальчики потели. Кабан водил их в душ дважды в неделю. «Помывочная» находилась в том же подвале, в дальнем конце коридора. Это было холодное помещение с поддоном, над которым свисал душ на дряблом шланге. Мылись по-армейски: намылился, смыл, растерся – и бегом обратно. Три полотенца Кабан выдавать жмотился, вытирались одним. Так что каждый раз чередовались, кто пойдет первым, а кому достанется вымокшее полотенце.

Когда ввели ежедневную физкультуру, Кабан заметил запах. Даже вытяжка не справлялась с потовыми железами троих подростков.

Сначала он просто принюхивался. Мальчики смотрели невинно, однако запах крепчал. Теперь у них воняло, как в школьной раздевалке. Наконец Илюшина осенило. Намочив карандашный грифель, он наметил Рудному усики над верхней губой. Получилось убедительно и почему-то совершенно бесстыдно. Зеркала в их камере, разумеется, не было. Но Гену вполне удовлетворила реакция сокамерников: они переглянулись, заржали, а потом Симонцев потребовал нарисовать ему такие же.

Но тут явились братья с завтраком.

– Вы чего тут, вольной борьбой занимаетесь, что ли? – не выдержал Кабан.

Он был опасно близок к истине. Илюшин вытолкнул Рудного вперед:

– Дядь Дим, просто у нас это, как его… Взрослеем! Смотрите: у Генки уже усы пробиваются! Нам бы мыться почаще…

Кабан уставился на Гену. И чем дольше он смотрел, тем сильнее охватывало Саню нехорошее сосущее чувство. Ничего страшного не происходило: Чума кряхтел с коробкой, Илюшин ухмылялся, да и Кабан выглядел спокойным, только слегка рассеянным, словно они наблюдали зарождение у него какой-то мысли… Симонцев вдруг очень испугался. Оттеснив Макара, он зашел в туалет, намочил тряпицу, вернулся и с силой провел Рудному над верхней губой.

– Э, зачем? – отшатнулся Генка.

– Мы пошутили, дядь Дим, – сказал Саня. – Смотрите: стерлось, видите? Мы эти усы карандашом нарисовали. Ничего у него не растет.

– А воняете почему?

– Может, вытяжка стала хуже работать…

– Проверю. – Он подался к Генке и убедился, что усы исчезли. – Шутники, смотри-ка!

Когда братья ушли, Илюшин и Гена с двух сторон набросились на Симонцева:

– Ты чего? Спалил нас! Ну вот на фига?

– Им взрослые не нужны, – севшим голосом сказал Саня. – Они только детей… Короче, Чума со старшими играть не будет.

Илюшин помолчал и кивнул. Даже до Рудного дошло.

– Хорошо, что стерлось…

Все трое распростерли руки над коробкой:

– Будь, моя закуска, свята, крылата…

* * *

В субботу Кабан объявил внеурочную помывку. Даже расщедрился на второе полотенце. Саня весь день ожидал подвоха. В последнее время он постоянно был на взводе, потому что научился отключать Чуму. Погружать в сон.

Это было так невообразимо, что он никак не мог до конца поверить.

Чума вырубался от молока с медом.

Второй раз Симонцев повторил этот коктейль через несколько дней.

– Сла-аденького хотца, – мечтательно сказал Чума. – Да-а-ай медку!

– Стасик, где ж я его возьму?

– Где и в прошлый раз, – с хитрым видом сказал Чума.

Но Саня был ученый. Он покачал головой:

– Мне дядя Дима не давал разрешения.

– Плохой мальчик, – неприязненно сказал Чума. – Свари молока!

– Свари сам!

Он едва успел уклониться от оплеухи.

– У меня не получа-а-ется! – заныл Чума.

– Ну я тебя научу!

– Нет! Хочу твое!

Симонцев молча вытирал посуду.

– А вот загадочка. – Чума обошел его кругом и встал с другой стороны, облокотившись на раковину. Глаза у него были выкачены, как у пекинеса. – Не зверь, не птица, а нос – как спица!

Симонцев насторожился. Время для загадочек было неподходящее. Чума всегда заставлял их отгадывать втроем – кроме того единственного случая, когда они поспорили и дело кончилось бух-крылечком. Он бросил взгляд на Чуму и принялся особенно тщательно полировать крышку от кастрюли.

– Не зверь, не птица, а нос – как спица! – повторил Чума. – Не зна-аешь? Никто не зна-а-ет! Дима запрети-ил говорить! Он ему спицу в нос воткнул! Прямо в ноздрю! А он хрюкнул и повалился! Как свинюшка! Хрюшка-свинюшка-повалюшка! И ногами – дрыг, дрыг! Танцуй! Танцуй! – Чума захлопал в ладоши и захохотал. – Немножко еще дрыг – и все. Лежит! А я Диме говорю: давай ему вторую спицу воткнем? Чего он перестал? А Дима веселый, смеется! Люблю, когда Дима веселый!

Саня сглотнул, на деревянных ногах подошел к холодильнику и открыл дверцу. Он готов был делать что угодно, лишь бы Чума замолчал.

И Чума замолчал. Облизывая губы, следил, как мальчик греет молоко и кладет в него масло и мед.

Выпив, он побродил по кухне, широко зевнул и свернулся на диване.

Сон его длился всего шесть минут. Глаза Чумы катались под веками, словно бильярдные шары. Он подергивался, мычал и пускал пузыри; Саня сидел рядом, поглядывая на часы. Проснулся Чума снова в дурном настроении. Но это была ерунда! А вот целых шесть минут свободного времени без его надзора…

За чем-то хорошим всегда следует расплата. Он научился усыплять Чуму – это первое хорошее. Кабан добавил им третью помывку и даже полотенце – это второе с половиной.

Саня с тревогой присматривался к каждому их движению.

Однако неприятности пришли не с той стороны, откуда он ждал.

* * *

В один прекрасный день Рудному надоело маршировать.

– Санек, слышь… Надо это. Тренироваться.

– Мы и так тренируемся.

– Не. Надо по-другому.

Рудной поднес к носу Симонцева свой здоровенный кулак.

– Драться, что ли? – удивился Саня.

– Не драться, а бороться.

И тут выяснилось кое-что неожиданное. Рудной не умел стоять в планке, в приседаниях отклячивал задницу, а «мельницу» крутил так, что как-то раз едва не снес Илюшина. Зато он разбирался в рукопашном бое.

– Руки вот так подними, – учил он Симонцева. – Шея и голова закрыты, ну! Чо за детсад. Ноги-то в коленях подсогни, чо как на ходулях… Вот!

Симонцев узнал много нового. Что кулак он сжимает «как баба», что сразу после удара надо расслабить все мышцы руки, чтобы они потом не одеревенели, узнал, где находятся почки и почему бить надо в них, а если повалили, зажимать голову руками и скрючиваться, как младенец…

Это были азы.

– Пробивай, короче, таран мне в колено. Пробил? Теперь ладонями в голову… Не кулаками, кому сказал! Ладонями. Во, нормик. А теперь по дуге бей по яйцам.

Никаких правил для Гены не существовало.

– Ты в челюсть кулаком не тычь, – учил он, – только пальцы зря сломаешь. Ладонь вот так поставь – и прям в носяру ему или в кадык. Если близко стоите, фигачь в корпус. А как он согнулся, вот сюда ему приложи, по башке.

Затем переходили к практике. Рудной, выставив кулаки, принимался крутиться вокруг Симонцева, шумно хрюкая. Саня должен был прорваться сквозь защиту и вырубить противника.

В процессе Гена подбадривал его в своем обычном стиле:

– Да не ссы! Один на один – фигня, а вот если бы стенка на стенку… У нас одному мужику так двинули, что у него глазенапа вывалилась. Прикол! Он идет, а у него на хлебальнике чисто помидорина лопнула!

Макар посматривал на это со своего второго этажа и наконец не выдержал.

– Привык в своем селе Кукуево коромыслом отбиваться, – презрительно сказал он и спрыгнул. – Чему ты его учишь? С селюками драться?

Рудной набычился.

– Чего сразу с селюками! Мы и в школе так махались…

– Вот именно что махались. Это махач. А ему побеждать надо. Завалил врага – и тикай.

– Чем завалил-то?

– Да хоть ложкой, если ее заточить.

– Совсем уже, что ли? Чтобы он на зону уехал?

– А лучше, чтобы он в могилку прилег? Если все грамотно сделать, не уедет!

– Вы, дуэлянты, блин! – не выдержал Симонцев. – Мне тринадцать, не забыли?

– Не колышет, – отмахнулся Илюшин. – Мне четырнадцать, и чего? Смотри, как надо… Главное, дистанцию держи, понял?

Он взял карандаш, зажал в кулаке, выставив наружу только половину, и, сильно согнувшись, пошел вокруг Гены, переступая как танцор. Симонцев забрался на койку, не отрывая от противников взгляда.

Гена крутился вокруг своей оси, следя за Макаром. Вдруг Илюшин мгновенно, точно кобра, сделал обманный выпад левой рукой, целясь в пах. Рудной непроизвольно опустил кулаки, защищаясь, и Макар снова метнулся к нему. Правой рукой, в которой был зажат карандаш, он дотянулся до его века и отпрыгнул.

– Минус один глаз, – констатировал он. – Все, Гена, ты выбыл.

– Да щас! Я бы тебя прибил!

– Ну прибей, попробуй!

Описав перед Геной стремительный круг карандашом, Илюшин подался вперед и внезапно с силой плюнул Рудному в лицо. Гена отпрянул. На мокром лице отразилось совершенно детское изумление. И пока он стоял, обиженно открыв рот, Макар карандашом располосовал его шею в сантиметре от кожи, пнул напоследок по голени, отскочил, крутанулся на пятках и замер в полупоклоне, разведя руки в стороны.

Симонцев застыл с открытым ртом.

– Ты охренел? – взревел Рудной. – С башкой рассорился?

– Правда, Макар, ты чего-то это… – оторопело пробормотал Саня.

– А ну тихо! – окрысился на него Илюшин. – Мозгами пораскинь! Чего стоят все его деревенские кулачные бои, если я за минуту его разделал как бог черепаху?

– Ты меня не разделал! – заорал Рудной. – Ты мне в рожу плюнул, псих!

– Я, может, и псих, но живой! А ты подох, село колхозное! И его своими уроками угробишь!

Гена тщательно вытер лицо подолом футболки, поднял на Макара глаза.

– Село, значит?

И неудержимо попер на Илюшина. Легкий подвижный Макар дважды ускользал от него, но было ясно, что Рудной вот-вот загонит его в угол. Илюшин встал спиной к стене, вскинул карандаш, как заточку, и нехорошо ухмыльнулся.

Время для Симонцева растянулось, точно жвачка. Илюшин и Генка замерли в нелепых позах. Откуда-то извне явилось понимание, что чем бы ни закончился бой, прежней жизни в их камере придет конец. Мира больше не будет. И равновесия тоже. Ни рисунков, ни песен, ни тренировок…

И ничего нельзя будет исправить.

Это была не догадка, даже не уверенность. Это было абсолютное знание, как если бы за несколько секунд Саня успел метнуться в будущее и посмотреть, что станет с ними троими.

Гена собирался идти до конца. В этот раз Илюшин задел не его – насмешки Рудной сносил терпеливо, – а что-то, что было больше и значительнее его самого.

– Поганые твои приемчики, – тяжело дыша, проговорил Гена. – Так люди не дерутся. Так только знаешь кто дерется?

Макар осклабился, но, прежде чем он успел уронить оскорбление, Саня слегка потянулся и негромко сказал:

– Какие же вы лохи!

Сыграла интонация. Великолепное насмешливое презрение, которое Симонцев беззастенчиво скопировал у Макара.

Илюшин и Рудной медленно повернулись к нему.

Сейчас, когда он привлек их внимание, главное было все не испортить. Встроенный метроном защелкал у него в голове. Чуть скривив губы, он закончил движение – плавное потягивание – и не спрыгнул, а стек со своей койки.

– Лошары, – вызывающе, но при этом по-прежнему как бы с ленцой повторил Саня. Выпятил нижнюю губу, вытянул шею и гнусаво пробубнил: – «Иди сюда, я покажу тебе свое деревенское кунг-фу! Берем две пачки навоза и опоросную свинью…»

Илюшин не удержался и фыркнул.

Саня тотчас изменился. Ссутулился, сунул большие пальцы за резинку штанов и придал своей физиономии развязно-ехидное выражение.

– Я твоей хрюше рыльце-то подрежу, – с интонациями Макара сообщил он. – Хрюша, Хрюша, Хрюша, юбочка из плюша… Тили-тили, трали-вали, ест свинину тетя Валя!

Он болтал первое, что взбрело на ум, удерживая нить их внимания, как опытный артист держит зал.

Гена уставился на Саню с недоверчивым восторгом.

– Познакомьтесь: это утка, – не затыкался Симонцев. – Она большая проститутка.

Рудной хрюкнул и вдруг заржал в голос.

– Ну, понесло кобылу в щавель, – широко ухмыляясь, сказал Илюшин. – А еще могешь?

– Мы делили кокаин, много нас, а шприц один. Это доза для ежа, эта доза для ужа, а для братца волка – спидозная иголка.

Он валил в кучу всю полузабытую детскую муру, дворовый мусор, выдергивая из памяти пестрые ленты рифмованной ахинеи, точно фокусник. Он готов был колесо крутить и ползать на брюхе, лишь бы отвлечь их, переключить, замкнуть на себя.

– Все, уже не похоже. Только ты так и не объяснил, чего это мы с Генкой лохи.

– С того, – своим обычным голосом сказал Саня, – что выперлись тут, как петухи, меряетесь, у кого круче… Раз такие все бойцы, пошли бы да скрутили Чуму.

– Чтобы он нам руки переломал? Кабан тебя в травмпункт не повезет. Организует лечебницу на дому.

– Шею свернет, чтоб не мучился, – поддакнул Гена.

– Вы себе сами отлично травмпункт организуете! Лучше любого Кабана. Давайте так: Ген, ты ему руку сломаешь, а он тебе глаз выколет карандашом. Во нам тогда заживется!

Саня отвернулся и лег на койку. У него бурчало в животе. В голове была пустота, в которую, как конфетти с потолка, продолжали сыпаться идиотские матерные стишки и детсадовские присказки.

Наступило неловкое молчание.

– Ну прямо отчитал всех, как завуч, – усмехнулся Макар. – Ладно, Ген, извини. Понесло меня малость.

– Я бы тебя заломал, – убежденно сказал Рудной.

– Да прямо!

– Заломал бы!

– Давайте по новой начните, – посоветовал Симонцев. – Только знаете что? Карандаш сначала отдайте. Если Макар тебе глаз выколет, хрен мне Кабан еще один выдаст.

Он встал, забрал у Илюшина карандаш и вернулся на койку.

Макар засмеялся:

– Без оружия-то какой интерес? Ладно, все, проехали. Ген, без обид?

Рудной поворчал, но в конце концов пожал протянутую ему руку.

* * *

Вечером, когда до отбоя оставалось десять минут и все уже разбрелись по койкам, Саня ни с того ни с сего сказал в пространство:

– Я книжку одну читал… Плохо ее помню, честно говоря. Не очень мне понравилась. Там мальчишки попали на необитаемый остров. У них самолет упал, пилот погиб, а они выжили.

– Втроем? – с интересом спросил Макар.

– Нет, их было много. Человек сорок. Туда и маленькие попали, и подростки… Сначала жили мирно, фрукты ели, воду нашли. Потом начали ссориться.

– Из-за чего?

– Бабу не поделили, – со знанием дела сказал Рудной.

– Девчонок у них не было. – Саня напряг память. – Они выбрали себе вождей. Только один вождь хотел охотиться, а другой считал, что надо поддерживать костер, чтобы их сигнал заметили с кораблей, если вдруг мимо проплывут. И то и другое одновременно у них не получалось. Вожди поссорились. Все пацаны сначала разделились на охотников и костровцев, а потом начали друг с другом сражаться.

– Почему это? – не понял Гена.

– А вы почему стенка на стенку ходили? – спросил его Макар. – А мужиков из другого села почему метелили? Сам же мне рассказывал…

– Ага, вот и на острове было так же, – обрадовался Саня неожиданной поддержке. – Они просто дрались, а потом стали друг друга всерьез убивать. И тех, кто постарше. И совсем малышей. Самого умного тоже убили, хотя он никому не вредил, только пользу приносил своими советами. В общем, плохо там все закончилось.

– Все друг друга перебили? – спросил Макар.

– Взрослые их спасли. – Саня набрал воздуха. – А нас никто не спасет, понятно вам? Нас, может, даже уже не ищут, – вырвалось у него то, что он тщательно хранил внутри. – Слишком много времени прошло.

– Кого-то, может, и нет, а тебя точно ищут, – уверенно сказал Илюшин.

– С чего ты взял?

– А меня, кстати, тоже! – подал голос Рудной. – Дядька, наверное, заманался уже без помощи. У него радикулит…

Стали обсуждать, как могут идти поиски, и разговор свернул на другое. Но Саня точно знал, что они его услышали. Он сказал то, что должен был.

Если он докричался до этих, то сможет докричаться и до тех, на другом берегу океана.