Дом был построен в семидесятых. Но выглядел если не свежее своих куда более молодых соседей, вымахавших среди упорядоченной застройки, то уж точно основательнее. Он выдержал и капитальные ремонты, и косметические. Обзавелся внутренней парковкой и ажурными беседками. И в конце концов приобрел буржуазный вид. Не настолько, чтобы у его обитателей хотелось провести полную реквизицию, но достаточно, чтобы Бабкин вздохнул про себя, представив, как хорошо Маша смотрелась бы здесь с коляской.

То ли Макар счел убедительными слова Боричева, то ли успел слишком заинтересоваться делом – Бабкин так и не понял. По дороге в машине они обсуждали, что дала встреча с волонтерами.

Дала она, по правде говоря, немало. Бабкин вынужден был признать, что ошибся, когда свысока отнесся к Тосе и Антону. Они замыкали на себя целую ветку расследования: потенциальных свидетелей.

Открыл им Константин Сафронов. Тридцать восемь лет, заместитель генерального директора в компании, занимающейся разработками, связанными с искусственным интеллектом. Бабкин по дороге попытался с налету разобраться, но не преуспел. Высокий, с дряблой стариковской шеей и умным печальным лицом, Сафронов напоминал пенсионера. Бабкин слегка опешил, пытаясь совместить паспортный возраст этого человека с производимым впечатлением.

– Жена задерживается, – сказал Константин. – Проходите в гостиную, я пока чай заварю.

Благопристойность – вот слово, первым приходившее на ум. Квартира Сафроновых соответствовала представлениям о хорошем вкусе. Здесь не было ни одного спорного кресла в богатой бархатной обивке, ни одной сомнительной детали вроде чашки из сервиза «Мадонна» или картин в духе арбатских художников. Все ненавязчиво, светло, интеллектуально и мило. Огромный шкаф, набитый книгами. Грамотная подсветка над картинами.

– Константин, можно нам пока осмотреть комнату Серафима? – громко спросил Макар.

– Ради бога. По коридору налево, первая дверь.

Комната была выверенно мальчишеской. Синие стены, графитовые шторы, шкаф для одежды расписан под телефонную будку Доктора Кто. Бабкин не сомневался, что Серафим не смотрел этот сериал. Ему бы и в голову не пришло такое смотреть. На стене висел единственный постер, зато, во-первых, огромный, а во-вторых, грубо приклеенный малярным скотчем – углы перехвачены полосками крест-накрест, испакостив стену. С постера смотрел известный рэпер. Певец был запечатлен в прозрачных очках и ярко-синем пиджаке, из которого торчала татуированная шея. Мило улыбаясь, он показывал зрителю средний палец.

– Спорю, это единственное, что Серафим выбрал по своему вкусу, – вполголоса заметил Макар.

– Для протеста как-то жиденько, не находишь?

– А непременно должен быть протест?

– Ну, если он с матерью в контрах…

Они прошлись по ящикам, осмотрели школьный рюкзак, в котором до них уже рылись. Бабкин снова отдал должное следователю. Видно было, что его люди постарались оставить за собой подобие порядка, а не развороченное гнездо.

Содержимое шкафа тоже не принесло сюрпризов. Школьная одежда, тренировочная форма и несколько спортивных штанов с толстовками довольно безликого вида. «А ты чего ждал, кружевных воротничков и панталончиков?» – спросил себя Бабкин. Они изучили стенки шкафа и рабочего стола, проверили под подоконником и сняли плакат. На обратной стороне маркером было выведено ругательство. Написано было тем же корявым почерком, что и редкие записи в тетрадях из рюкзака, так что сомневаться в авторстве Серафима не приходилось. Хотя версия побега детдомовца к своему кумиру выглядела очень заманчивой, о чем Бабкин и сказал Макару.

– Просто ты сам мечтаешь познакомиться с настоящим рэпером. Эх, Сережа-Сережа! Вокально-инструментальный ансамбль «Земляне» – вот герои твоего времени. Не гонись за молодостью, – с невыносимым фальшивым пафосом посоветовал Макар.

– Бурелом и клещи, три ведра комаров, – тихо пропел Сергей. – Их писклявый напев, нас к убийству зовущий…

– Это «Песняры». «Земляне» про другое. И снится нам трава, трава у дома…

– За это сейчас до двух лет можно получить, – заметил Бабкин. – Кстати, о траве. Нам бы с психиатром поговорить, который Серафима обследовал. Или хотя бы узнать у Давыдова, опрашивали они его или нет.

– Проще всего это выяснить у Константина.

Сыщики вышли в коридор.

Щелкнул замок, звякнула брошенная связка ключей.

– В метро бардак, какой-то придурок прыгнул на рельсы, – громко произнесла женщина. – Эти уже здесь?

Слово «эти» сказало Бабкину и Макару все, что нужно было знать. «Да что ж такое, опять против течения», – подумал Сергей.

Алина Сафронова вошла в комнату.

В таких случаях Сергей Бабкин всегда чувствовал укол неловкости. Не потому, что они подслушали что-то, не предназначавшееся для их ушей. А потому что Боричев вывернул перед ними ее жизнь наизнанку. Она не подписывалась на это. Она не давала разрешения на то, что двое незнакомых мужчин будут обсуждать ее диагнозы.

Впрочем, эта неловкость сразу испарилась. Возможно, перед ними стояла женщина, напрямую причастная к исчезновению мальчика.

Высокая, статная, с тяжеловатым низом, который подчеркивался куцым жакетом. Крупное лицо с правильными чертами. Блестящие короткие темные волосы. В отличие от Константина, она выглядела прямо-таки пышущей здоровьем.

– Добрый день. Вы – Макар и Сергей, я уже знаю. Простите за опоздание. Какой-то идиот сиганул на рельсы. – Она стянула жакет и осталась в мятой рубашке. – У меня даже была мысль, что это Серафим. Выбрал наиболее эффектный способ, чтобы найтись.

– Парень из метро, в новостях пишут, погиб, – заметил Макар.

Алина пожала плечами:

– Серафим мог и не рассчитать. Он не такой умный, каким себя полагает.

Сергей вспоминал то, что рассказал о сестре Боричев. Училась с мужем в одном вузе, на курс младше него. Поженились сразу после института. Пятнадцать лет попыток забеременеть самостоятельно. Четыре попытки экстракорпорального оплодотворения. Два выкидыша на ранних сроках. Работает вместе с Константином, возглавляет отдел, название которого выглядит какой-то абракадаброй.

– Садитесь, не торчите столбами.

Мебель в квартире была основательная, и Сергей безбоязненно опустился в кресло.

Алина молча смотрела на них. Из кухни доносилось позвякивание.

– Спасибо, что согласились встретиться, – сказал Макар.

– Мне пришлось отпрашиваться с работы. – Тон ее был слегка вызывающим.

«И выглядит как начальница, и говорит как начальница», – подумал Сергей. Она будто ждала, что они станут оправдываться.

– Алина, расскажите про Серафима, пожалуйста, – попросил Макар.

– Что именно?

– Что он за человек. Какой он?

Бабкин достал блокнот.

– Я думала, вас интересует, во сколько он ушел и что взял с собой.

– Это тоже, но сначала о том, что вы о нем думаете. Вы с ним прожили бок о бок два года.

– Бок о бок? – Она усмехнулась. – Какое интересное выражение вы подобрали. Два года, уважаемый Макар, я была этому мальчику матерью. Хоть он этого не признавал и называл меня по имени.

Алина вышла из комнаты и вернулась с электронной сигаретой.

– Хотела с ее помощью бросить, а вместо этого дымлю без остановки.

Курила она в точности так же, как брат. Сергей не видел в этих двоих внешнего сходства, но сходство движений, пластики тела – да.

– Я влюбилась в Серафима по фото. Перебирала снимки в базе детей для усыновления, увидела его – и сердце екнуло. Ничего эти сердечные еканья не значат, но это я уже после поняла, когда поумнела. Сначала, в первые недели, все шло прекрасно. Мы с Костей ходили в школу приемных родителей, нас предупреждали об адаптации… И ведь я знала, что от него уже одна семья отказалась – приличные люди, верующие. Но ничего настораживающего в поведении Серафима не было. Никаких раскачиваний или, допустим, бесконтрольного переедания… Мастурбации – и той не было. А я уж, знаете, настроилась…

Губы ее исказила сардоническая ухмылка.

– Нет, нельзя сказать, что он был обычным ребенком. Познакомившись с ним, Ян сразу сказал, что нас с Костей ждут неприятные сюрпризы. И накаркал. Когда Серафим освоился и перестал притворяться лапочкой, из него полезло его настоящее нутро. Сначала наорал на меня, когда я всего лишь предложила дать ему нормальное имя вместо этого кошмарища. Потом забил на школу, хотя он смышленый мальчик и учеба давалась ему легко… Дальше – хуже. У нас начали пропадать деньги. Я думала, что буду готова к этому, но оказалось, что вор в собственной семье – это очень противно. Мы стали все прятать, поставили сейф… Вы представить не можете, какое отвратительное ощущение испытываешь, когда снимаешь украшения и прячешь под кодовым замком. Как будто в твоем доме поселилась какая-то липкая дрянь.

– Ему не хватало карманных?

– Какие еще карманные? – Она вскинула голову и гневно посмотрела на Макара. – Карманные деньги выдаются не по умолчанию, а за что-то. За хорошую учебу, например. За помощь по дому. А платить за двойки, за драки в школе и разные мерзости, которые Серафим выкидывал, – это, извините, означает потакать распущенности. У нас не существует мер воздействия на детей, вот что я поняла. Максимум, что мы можем – забрать телефон.

– Серьезное наказание, – заметил Макар.

– Я вас умоляю! Мы же с вами жили как-то без телефонов! И что, детство было хуже, чем у нынешних детей? Лучше было! Чище и проще! Я понятия не имела о том, о чем Серафим знал досконально. Он в свои тринадцать уже воровал, нюхал клей, распивал еще в детдоме всякую дрянь, которую приносили старшие мальчишки, про курение марихуаны я вообще молчу… Раздобыть косяк – вот верх счастья! А сексуальная их осведомленность и отношение к этой сфере, как… как… в туалет сходить? – Алина брезгливо поморщилась. – Я вовсе не ханжа. Но всему же есть предел!

Она помолчала и добавила другим тоном, спокойнее и холоднее:

– С ним нельзя было обращаться как с обычным ребенком. Вот что я поняла. Никакого уважения к личности подростка и прочих завиральных современных идей. В прекрасной вилке оказываются родители сложных детей! Либо ты всю свою жизнь кладешь на свое чадо, водишь его из школы по кружкам за руку, забываешь про свою работу, контролируешь его до восемнадцати лет, надеясь, что он не сорвется, что вложенного тобой окажется достаточно – иными словами, расстилаешь самого себя у него под ногами как тряпку… Либо ты живешь свою жизнь и просто даешь ребенку возможность взять у тебя лучшее. Мы предлагали Серафиму все. И что он у нас брал? Кольцо моей бабушки с гранатом! Ценности никакой, кроме сентиментальной, что не помешало ему толкнуть его за полторы тысячи и накупить поганых дешевых сигарет. Воспоминания о бабушке превратились в вонь. Вот как это работает. Мы обставили для него комнату, продумывали каждую мелочь! Вплоть до того, удобно ли ему будет тянуться к ящику за тетрадками! И что он сделал? Вы видели? Испакостил ее этой дрянью, плакатом своим. Как он свинячил в комнате – это уму непостижимо, невозможно описать! Если бы я не делала там уборку каждую неделю, через полгода мы вынуждены были бы прорывать ходы в этой свалке. Он тащил мусор к себе, как в нору. Буквально, понимаете, подбирал с помойки и тащил. А когда мы выкидывали это барахло, визжал, что мы его ущемляем. Господи, Шариков какой-то! Только по Шарикову, извините, с первого взгляда видно, кто он таков. А Серафим – расписная шкатулка с секретом! Открываешь шкатулку, но вместо балерины, танцующей под небесную музыку, там просто дерьмо.

Алина поднесла сигарету к губам, руки у нее тряслись.

– Жаль, что ко второму шагу я шла так долго, – ожесточенно сказала она. – Первый шаг был – осознание, что с Серафимом нельзя обращаться как с обычным ребенком. Следующий кажется очевидным, да?

– Не уверен, – сказал Илюшин.

– Ну что вы… А еще сыщик. – Она попыталась улыбнуться. – Следующий – понять, что он вообще не ребенок. Зато теперь я знаю, что есть люди, которые выглядят детьми. Но внутри они кто угодно, только не дети.

– А кто же? – спросил Макар.

Алина пожала плечами:

– Бесы, может быть. Без понятия. Но нормальные подростки не такие. Я, извините, и сама в школу ходила, и с детьми моих друзей общалась. Они не такие, как Серафим. Таких не бывает… И быть не должно, – с тихим упорством добавила она. – Смешно, конечно. Пятнадцать лет молиться о ребенке и заполучить… вот это.

Сергей смотрел на эту красивую самоуверенную женщину и думал, что она выцарапала у судьбы свою радость – хрупкое медово-золотое дитя. И на этом счастье закончилось. Вернее, стало понятно, что до этого было – счастье. А теперь – темный лес. И кто чудовище? Может, выглянет из-за ближайшего ствола существо с личиком не из нынешнего века. Потянешься к нему – а оно смеется и скалит острые зубы.

– В сухом остатке, если позволите… – Макар подался вперед. – Воровство, курение, плохая учеба, стычки с учителями и одноклассниками… А, еще плакат в комнате! И имя, с которым одиннадцать лет прожил, менять не захотел. Так?

– Вы забыли вранье. Постоянное. По любому поводу.

– Да, вранье. Это все?

Сергей ожидал, что она выйдет из себя. Но Алина только сморщила нос, будто собираясь заплакать. Он, впрочем, не сомневался, что плакать она не станет.

– Вы не понимаете… Это невозможно почувствовать, пока не столкнешься сам. Ты видишь перед собой ребенка, говоришь с ним как с ребенком, а из него отзывается кто-то… холодный. Ледяной даже. Бесстрастный, оценивающий тебя. Не испытывающий не то что любви, но даже благодарности.

– Я не совсем понимаю, за что Серафим должен был быть вам благодарен? Вы его взяли не просто по доброте душевной, а закрывая собственные потребности…

Илюшин говорил без всякого сочувствия. Это был сигнал для Сергея. Он внимательно посмотрел на Макара и молча покачал головой.

– Ничего-ничего, – сказала Алина, заметив это движение. – Это нынче общепринятый тренд: мы детям должны все, а они нам ничего. А ребенка надо воспитывать кнутом и пряником! Тогда он…

– Тогда он будет жирным и в синяках. Отличный план.

– Ох, знакомые песни. Господи, как все-таки мужики в этом похожи! Ян мне в лицо говорил, что я сумасшедшая. Он-то, конечно, общаясь с Серафимом раз в неделю, узнал его лучше нас! Воскресный дядюшка! – Она скривилась. – Ни одного своего ребенка не вырастил, зато в чужих разбирается. Он по выходным учит его водить машину. По три часа гоняют на автодроме.

– С другой стороны, вы ведь тоже ни одного своего ребенка не вырастили, – заметил Илюшин.

– Макар! – Сергей выглядел обескураженным поведением своего напарника.

– А знаете что… – Алина встала. – Подите-ка вы, Макар, погуляйте. Я ваших оскорблений терпеть не обязана. Я вообще большую услугу оказала Яну и теперь думаю, что совершенно напрасно.

Илюшин встал, пожал плечами и пошел к выходу. В дверях его перехватил Константин с подносом.

– Вы что, уже уходите? Я чай приготовил.

– Я его выгнала, – громко сказала Алина.

Сергей с непроницаемым видом наблюдал, как будет решаться эта семейная коллизия.

– Ну, выгнала ты его из гостиной, – подумав, сказал Константин. – А чай товарищ детектив вполне может выпить у меня в кабинете, верно? Там и поговорим. Вы же со мной тоже собирались побеседовать?

– Надеялся, – кивнул Макар.

– Вот и отлично. А это вам.

Константин снял с подноса и поставил на журнальный столик перед Сергеем кружку объемом пол-литра, не меньше. Алине досталась белая чашка с золотым ободком. Бабкин взглянул на Сафронова уважительно. И в прямую конфронтацию с женой не вступил, и гостя не дал выгнать. А главное, чай распределил чрезвычайно разумно. И в том, как он сказал «товарищ детектив», тоже было что-то уютно-правильное, основательное, как и вся их квартира.

«Вертикальный шрам длиной три сантиметра – предположительно, ножевое ранение. Шрам на затылке… Шрам на правом предплечье – предположительно, ожог».

Мальчика со шрамами и ожогами, рассказывающими довольно жуткую историю, поместили в эти уют и основательность.

«Бедные люди», – вдруг подумал Бабкин. Он должен был пожалеть Серафима, но пожалел отчего-то их.

– Вы извините моего коллегу, – сказал он. – У него по умолчанию всегда взрослые виноваты. Как будто дети не могут быть оторвами. У меня самого сыну пятнадцать…

Он выдержал вескую паузу. Паузу, которую держат отцы пятнадцатилетних сыновей. Не просто лоботрясов, а хуже: возможно, без пяти минут наркоманов или тех, кто обналичивает перевод какой-нибудь несчастной пенсионерки, поверившей голосам в телефоне.

– А вы не защищайте его, не защищайте, – бросила Алина. – Вон мой муж уже встал широкой грудью. Хватит и одного…

– Константин и Серафима так же защищал, да?

Понимание. Ничего в голосе, кроме понимания. Они на одной стороне, он ей сочувствует. Он ей верит.

Алина кивнула и благодарно улыбнулась ему.

Бабкин каждый раз изумлялся: как же немного надо людям! Всего лишь – чтобы им поверили. Или хотя бы показали, что верят. Иногда он начинал подозревать, что большинство из них не обманываются его притворством. В глубине души они знают, что все его сочувствие – показное. И все равно они шли на это тепло чужой жалости, разворачивались, как ежики, подставляли голые брюшки.

– Костя не считает, что Серафим психически болен. – Алина взглянула на дверь, за которой скрылся муж. – Ему так проще. Психопатия – это что-то страшное, из другого мира, что-то про убийц и насильников… А что рядом с тобой может расти психопат, в это он не верит. К тому же и психиатры, которым мы показывали Серафима, не подтвердили диагноз… Я им рассказываю, что он бессердечный, склонный к манипуляции, лживый мальчик – все как по учебнику! Ведь это все уже тысячу раз описано.

– А они?

– Ну, один сказал, что вообще не имеет права ставить такой диагноз. По международной классификации болезней есть только диссоциальное расстройство личности. И всех необходимых признаков он у Серафима не наблюдает.

– А второй?

– О, второй – это сказка! Он меня назвал источником всех бед! – Алина зло рассмеялась. – Если, говорит, вы не справляетесь, верните ребенка обратно. То, что мы уже вторая семья, которая не справляется, – она презрительно выделила голосом последние слова, – его не насторожило. Повсюду, Сережа, вопиющий непрофессионализм, – закончила она. – В психиатрии особенно.

– Даже никаких лекарств не прописали? – удивился Бабкин.

– Ха! Витаминки!

– Поверить не могу! Алина, а вот предыдущая семья – почему же их опыт не приняли во внимание? Они ведь не просто так вернули Серафима.

Она безнадежно махнула рукой:

– Да кто об этом задумывается! И потом, человек всегда под свою веру подгоняет факты, а не наоборот. Мой брат таких выдумок нагромоздил, лишь бы его любимый Серафимчик оставался в белом и чистом! Якобы и истязали его, и мучили, и чего только не было…

– А на самом деле? – осторожно спросил Сергей.

– Господи, да нормальная семья! Я с ними встречалась!

– Основательно вы подошли!

– Ну а как же? Я ведь пыталась разобраться в феномене Серафима… – Алина так и сказала: «Феномен Серафима». – Удалось в обход всяких дурацких правил получить их контакты. Обычные совершенно люди, вроде нас с вами. Глубоко воцерковленные, это и хорошо для детей, дает им внутренние опоры. И понимают, что для воспитания важно. Гармоничное развитие, закаливание, физическая активность… Можете вы себе представить, что с утра ребенка учат подтягиваться на турнике, а вечером его же бьют? В этом нет никакого смысла.

«Да ведь она просто дура, – неожиданно подумал Бабкин. – Дура хорошо обученная, образованная, ни черта не понимающая в людях… Смысла у нее нет, вы поглядите. А шрам от ножевого у пацана тринадцати лет – в этом, что ли, много смысла?»

– Действительно, – вслух сказал он. – Не представляю, сколько усилий вы вложили в этого мальчика. А вот это расстройство его… – Сергей замялся, словно подбирая слова. – Оно в чем-то еще было заметно?

Он отпил чай, не сводя с нее взгляда. Поставил кружку и замер, раскрыв блокнот.

Алина глубоко вздохнула.

– Ну а как вы думаете? Я вам полчаса объясняю, что у Серафима ни грамма эмпатии, и вы считаете, это никак не проявлялось? Из свежего, пожалуйста: сосед наш, Валерий Павлович. Пианист, интеллигентнейший человек. Немолодой уже, между прочим. Жена уехала на два месяца в пансионат, а он набрал на лето учеников. Теперь представьте, какую картину видит Серафим. К соседу стучится молодая девушка – и это стоило только соседке уехать! Что сделал бы нормальный ребенок? Не обратил бы внимания: его не касаются дела посторонних взрослых. Ну, в крайнем случае рассказал родителям. А Серафим зашел по-свойски к Валерию Павловичу и предложил ему сделку: тот платит ему десять тысяч, а Серафим ничего не рассказывает Раисе Викторовне о похождениях мужа.

Бабкин постарался сдержать ухмылку.

– Разумеется, Валерий обратился к нам, – продолжала Алина, – тайное стало явным. Серафима мы наказали. Спустя три дня – три дня, вы только вдумайтесь! – он дождался на лестничной площадке ту самую девушку, ученицу, разговорился с ней – он мастерски умеет входить в доверие, – выпытал у нее все, что только можно. А при следующей встрече поставил условие: она платит ему пять тысяч, а он не рассказывает ее матери, что она спит со стариком. Он совершенно точно знал, что между ними ничего не было, и все равно требовал денег! И что, по-вашему, это нормальный подросток?

– Денег, надо думать, он не получил?

– Получил, – хмуро сказала Алина. – Девушка ему заплатила сразу же, на месте. Но потом не выдержала и рассказала педагогу. Тогда они уже вдвоем пришли к нам. Вы можете себе представить, каково мне было смотреть ей в глаза? Вот вам Серафим во всей красе. Она доверилась ему, рассказала про свою мать, которая готова поверить любой гадости в отношении дочери… И как он это использовал? Естественно, мы заставили его вернуть деньги. На месяц лишили прогулок. Тогда он стал на полную громкость включать этот поганый рэп в своей комнате. К нам дважды приходили соседи, жаловались на шум. У нас репутация в этом доме испорчена напрочь, вы понимаете? А ведь мы тут всю жизнь живем…

«Валерий Павлович, значит». В блокнот Сергей ничего не записывал, чтобы не насторожить Алину, но соседа, который решил заниматься с юными ученицами именно после отъезда жены, он собирался проверить досконально. Да и девушку не стал бы сбрасывать со счетов.

– Алина, как вы считаете… – Бабкин подался к ней, изобразив на лице и в голосе задушевность. – Где сейчас может быть Серафим?

– А я вам скажу. – Она не задумалась ни на секунду. – Он прячется у кого-то из приятелей. Навешал, как он умеет, лапшу на уши чужим родителям. Не удивлюсь, если в его версии я избивала несчастного мальчика каждый день. С него станется и шрамы себе нарисовать, и синяки поставить. Повелся же мой собственный брат на эту брехню!

– Но зачем это все?..

– Неужели вы до сих пор не поняли? Он хочет выставить меня виноватой. А себя – жертвой насилия. И заодно помучить нас с Костей, чтобы мы изнервничались. Руку даю на отсечение: он выждет еще три-четыре дня и вернется. Причем возвращение непременно будет с театральными эффектами! Ну вот в метро под поезд броситься – это по нему. Или чтобы он топился, а его вытащили из ледяной воды. Октябрьская не ледяная? Тоже подойдет. Так даже лучше, не успеет намерзнуться, пока его спасают.

Плохо было, что мальчишка маячил впереди неуловимым пятном. Как заяц на снегу. То ли зверь, то ли заметенный пригорок, то ли вовсе неизвестная тварь, прячущаяся в сугробе. Бабкин вспомнил рассказ одного фантаста, где главный герой представал тем, кем его хотели видеть люди, потерявшие своих любимых. Эти бедолаги его в конце концов и раздербанили на части.

– Дорогая, мы все обсудили. – Константин возник в дверях – в костюме и с портфелем. Бабкину даже почудилось, что он успел побриться. – Я поеду, ты закончишь тогда с товарищами…

Из-за его плеча как ни в чем не бывало высунулся Илюшин.

– Мы уже закончили, – сказала Алина.

Константин кивнул и как-то мгновенно исчез. Растворился на лестничной клетке. Бабкину было очень интересно, удалось ли Илюшину что-то выжать из него.

С Макаром Алина демонстративно не стала прощаться. А Сергею пожала руку – славное крепкое рукопожатие, да и вообще, как ни поразительно, она по-прежнему производила приятное впечатление, несмотря на всю чушь, которую наговорила. Ему вспомнились слова Боричева о сестре с мужем: хорошие порядочные люди. Они такими и выглядели. Пара, которую каждый был бы рад иметь в друзьях.

* * *

Сергей спустился по лестнице и остановился на площадке этажом ниже.

– Выкладывай! Что говорит Сафронов?

Макар небрежно смахнул с подоконника пыль и присел на краешек.

– На усыновление он согласился только из большой любви к жене. Его самого бездетная жизнь вполне устраивала. Но, как приличный человек, когда мальчишка уже появился в доме, стал налаживать с ним контакт и разбираться, кто же у них поселился.

– Звучит как история о подобранном коте, – сказал Бабкин. – Лишайном.

– Сафронов выглядит флегматичным, умным, замкнутым. Такие обо всех новых людях в своей жизни говорят как о подобранных лишайных котах. Серафима он оценивает трезво. Сказал так: «Маргинальная среда и два года в детдоме. Я был очень удивлен, когда не заметил отставания в интеллектуальном развитии». Считает, что решающую роль сыграла бабушка. Эти несколько лет, что Серафим прожил с ней, сделали из него нормального человека.

– Подожди! – Бабкин так и вскинулся. – То есть он не считает, что парень – психопат?

Илюшин усмехнулся:

– Ты знаешь, он довольно прямолинеен. Я даже не ожидал от него. «Моя жена была невротиком с навязчивой мыслью об усыновлении. Теперь она невротик с навязчивой мыслью, что ей достался ребенок-психопат. Идея, что она не была готова к сложному приемному материнству, ни разу ее не посетила. Она теоретик. Нравится ли мне этот мальчик? Я бы так не сказал. Он видит в нас только ресурс, кормовую базу, и поведение Алины во многом этому способствует. Психопат ли он? Врачи так не считают, и мне так не показалось. Правда, у него наблюдается занятная модель поведения. Он предпочитает получить свое хитростью, лишь бы не выполнять наших просьб. Например: Алина готова была платить ему за вымытую посуду. Есть посудомойка, но жена хотела воспитать в Серафиме привычку к домашнему труду. Знаете, что он придумал? Купил сервиз, в точности такой же, как наш, шестьдесят предметов – дотащил ведь как-то до дома! – и спрятал его у себя в комнате. Грязные тарелки выкидывал, а на сушилку ставил новые. Деньги ему дал Ян – ну, как обычно. Его Серафим тоже одурачил, сказав, что это на подарок матери. Даже любопытно, что бы он стал делать, когда этот сервиз естественным образом закончился бы».

Илюшин воспроизводил неторопливый голос Сафронова так, что Бабкин воочию увидел рядом его сутулую фигуру. Ему пришло в голову, что Алина выбрала мужа, похожего на улучшенную, более уравновешенную копию брата.

Как хорошо было задумано! Красивые умные родители – и ангелоподобный мальчик, их сын.

– Что означает имя «Серафим»?

– Пламенный, – не задумываясь ответил Илюшин. – Ну и еще, собственно, серафим, то есть ангел. «Вокруг Него стояли серафимы, у каждого из них по шести крыл: двумя каждый закрывал лицо свое, двумя ноги, а двумя летал». Ветхий Завет, Книга пророка Исайи.

– До чего ж неудобная конструкция, – пробормотал Сергей.

Мимо них пробежал вверх по лестнице молодой мужчина, перепрыгивая через ступеньку. Задержался, кольнул острым взглядом каждого.

– Здрасьте, – сказал Сергей.

Едва заметно кивнув, тот перевел дух и продолжил подниматься.

Илюшин нахмурился.

– Ты чего?

– Серега, я его помню…

– Это твой знакомый?

– Нет, видел его в какой-то передаче про экстрасенсов…

Сверху донесся приглушенный дверью звонок. Затем послышался шум на площадке Сафроновых.

Бабкин, ни на секунду не задержавшись, рванул наверх первым и успел поставить ногу, прежде чем дверь захлопнулась.

– Вы что себе позволяете? – Алина чуть не задохнулась от возмущения.

Но ручку дверную выпустила. Бабкин с Макаром тут же просочились в прихожую. Вернее, Макар просочился, а Сергей так попросту вломился.

– Да что вообще… – снова начала она.

Илюшин ее не слушал. Он, прищурившись, смотрел на мужчину, разматывающего шарф перед зеркалом, и наконец щелкнул пальцами:

– О, точно! Вячеслав Курилов! Как тот Курилов, который пловец.

Гость недоуменно обернулся к нему.

– Чего? Алина, это родственник ваш, я извиняюсь?

– Господи, я впервые их сегодня увидела!

– Место рождения – Вышний Волочек, кажется, – обрадованно сообщил Макар. – Образование неоконченное высшее, трижды разведен, в две тысячи семнадцатом – постоянный участник передачи «Перст судьбы».

– Мы знакомы? – Курилов насторожился.

– Покиньте сейчас же мою квартиру! Я полицию вызову!

Бабкин почти не сомневался, что этого хмыря Илюшин видел по телевизору от силы два раза. А поди ж ты, запомнил, причем не просто рыло евойное, но и сопутствующую информацию.

Рыло, если присмотреться, малосимпатичное. Глазки маленькие, близко посаженные. Губы пухлые, как у старшеклассницы. Щеки лоснятся. Сбрей с него бороду – и отталкивающая нарисуется личность. А с бородой – вполне благообразный чувак.

– В последний раз, когда я вас видел, вы представлялись экстрасенсом, – сказал Илюшин. – Кто вы теперь?

Алина вспыхнула.

– Вы по какому праву лезете в мои дела? Вячеслав – сотрудник спасательной группы «Отряд ангелов».

– Отряд Ангелов. Поджог Сараев, – без выражения начал перечислять Сергей. – Ушат Помоев. Улов Кальмаров.

– Подрыв Устоев еще, – напомнил Макар.

– Да там много было…

– Пошли оба вон, – приказала Алина. – Знаете, Сережа, вот от вас я не ожидала… А вы, оказывается, мужлан и хам. Полное соответствие формы и содержимого!

Курилов намылился проскользнуть в гостиную, но Бабкин нежно полуобнял его за плечи. Сотрудник спасательной группы затрепыхался, точно петух, завидевший топор и колоду.

– Ты чо, пес? – В благообразном Курилове неожиданно прорезались мелкоуголовные замашки. – Ты чо руки распускаешь?

Алина набрала воздуха, чтобы закричать.

– Один вопрос, и мы уходим, – быстро сказал Макар. – Этот господин что вам наобещал?

Сафронова в гневе стала выглядеть почти красавицей. «На месте мужа я б только и делал, что бесил ее», – некстати подумал Сергей.

– У Вячеслава на счету пятнадцать найденных детей, – отчеканила она. – Сейчас по моей просьбе он занимается Серафимом. Устанавливает, где тот прячется. Я ответила на ваш вопрос?

– По фотке устанавливает, да? – пробасил Сергей, не выпуская жертву.

– Естественно, по фотографии, – светски сказал Макар. – Ты, Сережа, как из тундры вылез, ей-богу. Гарантированно отыскать пропавшего можно, только не вставая с дивана. Экстрасенсорные способности – это тебе не кот начхал.

Курилов задергался сильнее и попытался лягнуть Бабкина.

– Ах ты паскуда, – сказал Сергей.

Без усилий оторвав Курилова от пола, он понес его, как бревно, с той лишь разницей, что бревно извивалось и пыталось куснуть его в плечо. В ответ Бабкин несильно приложил его головой об косяк. Курилов выматерился и затих. Илюшин следовал за ними, а за Илюшиным, подпрыгивая и крича, металась Сафронова. Вся их процессия выглядела так, словно Макар и Бабкин среди бела дня обносили квартиру беспомощной женщины, забрав у нее самое ценное.

На лестничной клетке Бабкин установил Курилова возле верхней ступеньки и собирался спихнуть вниз. Но в голове у него мелькнуло: «Покалечится, упырь». Он ограничился тем, что обеими руками придержал Курилова за шкирку, а коленом отвесил ему пинка под зад. Всей нижней частью Курилов подлетел в воздух, не издав при этом ни звука. Стоило Бабкину отпустить его, он кинулся вниз и мгновенно исчез.

– Мерзавцы, – удивленно сказала Алина, глядя, как в прорубь, в лестничный колодец, куда канул бывший экстрасенс. – Да вы же мерзавцы настоящие…

– И это вместо благодарности, – пробасил Сергей.

– Ужасный век, ужасные сердца! – с болью в голосе откликнулся Илюшин.

– Это я вас должна благодарить?!

– Вы пустили в дом жулика и проходимца, – другим тоном сказал Макар. – Он бы вас обчистил. Дайте угадаю: сегодня был его второй визит? На третьем ему понадобились бы деньги.

– Вы облыжно обвиняете единственного человека, который по-настоящему помогал мне вывести Серафима на чистую воду… – Она задыхалась от ярости. – У вас нет ни одного доказательства…

– Когда я вижу цыганку, которая предлагает погадать, мне не нужно ловить ее на вранье, – флегматично сказал Сергей. – Я и без того знаю, что она прощелыга. И бабку больную обдерет, и ребенка, и ничего у нее не екнет.

– Это мерзкая аналогия! А вы – просто подлецы! – Она перешла на крик. – Ждете, что я к вашим волонтерам пойду, да? Пусть свое видео сами записывают… Ни шагу больше я к ним… Ни единого слова…

– Какое видео? – спросил Макар.

Но Сафронова уже захлопнула дверь.

* * *

Пункт первый: родственники.

Матери. Отцы. Бабушки и братья. Отчимы. Мачехи. Но чаще всего – родители. Когда пропадает ребенок, их первыми будут проверять на причастность к исчезновению.

Потому что статистика безжалостна. Тридцать девять процентов всех убийств детей происходит внутри семьи.

Родная мать Серафима погибла, бабушка умерла, а у обоих Сафроновых было алиби. Однако на месте отца в схеме частных детективов значилось «неизвестен», и это белое пятно Сергею Бабкину очень не нравилось.

Пункт второй: люди, знакомые с ребенком. Сосед, который едет мимо на машине: «Садись, подброшу». Тренер в спортивном кружке. Друзья отца. Коллеги матери. Родители одноклассников. На этих людей приходится самый большой процент сексуализированного насилия. А от него рукой подать до убийства.

В схеме частных детективов первыми кандидатами на проверку значились друзья Боричева. Мальчик бывал у него минимум раз в неделю, Ян знакомил его со своими приятелями – слава богу, сказал себе Бабкин, что мужик не слишком общителен. «Фотограф» – написал он и подчеркнул. Остальных предстояло проверять. Но от фотографа, по крайней мере, остался документальный след. Бабкин держал его в руках: снимок, на котором Серафим глумливо посмеивался в лицо зрителю.

Пункт третий: люди из прошлого. Те, с кем Серафим был знаком до усыновления. Детдомовские приятели, воспитатели, кто-то из первой приемной семьи… Огромная терра инкогнита. Даже смотреть на эллипс под стрелкой, направленной влево и вниз от маленькой фигурки в центре листа, было неприятно. В этом эллипсе должны появиться имена и фамилии. Но пока он пуст.

Пункт четвертый: ее величество Случайность. Не было никаких людей, ни прошлых, ни нынешних. Был спонтанный поступок мальчика, взбешенного наказанием. И побег, который мог закончиться где угодно. Идет ли Серафим, насвистывая, по берегу моря или лежит в лесополосе, забросанный ветками? Как далеко он ушел за эти три дня?

Потому что статистика неумолима. «Если ребенок похищен ради насилия, семьдесят процентов детей погибают в первые три часа».

* * *

В антикафе ничего не изменилось. Антон и Тося точно так же сидели, уткнувшись в свои ноутбуки. Только Боричев исчез.

При виде сыщиков на лице Антона выразилось бесконечное утомление. Как будто он не познакомился с ними три часа назад, а прожил в долгом изматывающем браке последние тридцать лет, наконец-то развелся – и вот они снова здесь, с котомочкой, на его пороге.

– А я как раз звонить вам хотела, – дружелюбно сказала Тося. – У нас свидетель. Говорит, на Даниловском рынке видел мальчика, он милостыню просил возле киоска с шаурмой. Туда уже отправили одну «лису».

– Давно? – Макар уселся верхом на стул.

– Полчаса назад. Свидетель его даже снял на телефон.

Она развернула к ним ноутбук с размытой фотографией.

Бабкин сразу увидел, что это не Серафим. Шапку пацан натянул глубоко на уши, но ни разрез глаз, ни форма носа не совпадали. Не мог бы Серафим добиться этого крысиного прищура, даже если бы очень постарался.

– Это не он, – сказал Макар.

Тося кивнула:

– Я тоже так думаю. Но старший решил проверить. Там, говорят, стайка мальчишек отирается. Может, Чаянов к ним прибился… А у вас какие-то новости?

– Мы только что были у Сафроновых. Столкнулись там с любопытным персонажем. Название «Отряд ангелов» вам о чем-нибудь говорит?

На лицах Антона и Тоси отразилось до смешного одинаковое отвращение.

– Господи, какие же твари…

– И ведь раздобыли где-то ее номер!

– Нет, я поверить не могу… Ну бессовестные же, а!

– А я когда еще предупреждал…

– И что бы мы сделали, что? Нет никакого «Отряда ангелов», – сказала Тося, повернув к Макару покрасневшее лицо. – Это мошенники. Представляются то экстрасенсами, то ясновидящими…

– Парапсихологами еще!

– Что он делал у Сафроновой?

Бабкин слушал рассказ Макара, ругань Антона и Тоси и машинально кивал. Все это давно известно. На труп слетается воронье. На несчастье – проходимцы всех мастей. «Мы найдем вашего ребенка по следам на воде, по осколкам разбитой чашки». Вовремя подбрасывай бедолагам крохи надежды – и они пойдут за тобой далеко-далеко. Так далеко, как хватит денег.

Тося стала пылко рассказывать, что они пытались противодействовать «Отряду ангелов», предупреждать пострадавших. «Мы до сих пор не представляем, где они берут контакты родственников…» – «Да чего тут представлять, – возражал Антон, – все базы слиты тыщу раз».

– Сафронову вы тоже предупреждали? – вклинился Макар.

– Разумеется! Как так можно, я не понимаю… – Тося расстроилась. – С нами она сотрудничать практически отказывается, а с этими…

– От чего именно она отказалась?

– Мы просили записать обращение для соцсетей. Наш психолог составил текст, который Алина должна была зачитать перед камерой. Там было, что они скучают по Серафиму и очень ждут его дома. А она не стала, даже возмутилась, когда мы ей предложили. Так раскричалась, словно мы ее голой попросили пробежать перед камерой.

Макар и Бабкин обменялись взглядами. «Да голой она бы скорее согласилась». – «Разумеется. Для нее обращение к мальчику – неприкрытое унижение».

– Вы в курсе, что большая часть родственников не присоединяется к активным поискам? – вдруг спросил Антон. – Семьдесят пять процентов, если быть точным. У нас внутренняя статистика ведется. К нам они обращаются за помощью, но сами в лес не выйдут за своим потерявшимся дедом-грибником, не-не, боже упаси! И по городу расклеивать объявы не пойдут. У них подход простой: мы вам позвонили, вы приехали – вот и ищите. А мы будем слезные посты публиковать в «Одноклассниках».

– Вряд ли это объясняется равнодушием к судьбе пропавших, – сказал Макар.

Они выяснили, что хотели. Если волонтерская группа планировала записать обращение к Серафиму, они считают, что мальчик скрывается у друзей. Более того, у него есть доступ к соцсетям. Ему не грозит опасность, он не утонул и не попал в руки насильника.

Значит, поиски свернут через день, максимум через два. Ибо ресурсы не безграничны, а обращений много.

Макар протянул руку и, не глядя, вытащил из кармана у Сергея свернутый в трубочку лист со схемой. Положил его на стол и разгладил ладонью.

Четыре стрелки. По мере расследования они начнут прорастать ветвями; ветки, точно листьями, покроются фамилиями, датами, фактами… Илюшин вел записи, относящиеся к делу, в смартфоне или планшете. Сергей для каждого дела обзаводился новым блокнотом, а свои схемы вычерчивал на бумажных листах.

Илюшин молчал, рассматривая записи. Рассматривать, собственно, было практически нечего. Сергей никак не мог взять в толк, отчего Макар завис над ними.

Тося рассказывала, что только за последний час забанила больше дюжины троллей. «…Я даже не припомню, чтобы столько сумасшедших лезло, это какая-то аномалия, не пойму, в чем дело, наверное, просто осень, обострение, а вы не согласны…» Журчание ее голоса Бабкин воспринимал как фон, оттеняющий молчание Илюшина. Он едва разбирал, что она говорит, потому что ничьи слова в эту минуту не имели значения.

Макар наконец оторвал взгляд от маленькой фигурки, нарисованной в центре листа, и посмотрел на Тосю. Девушка осеклась.

– Мне понадобится список, – сказал Илюшин. – Список всех, кто интересовался Серафимом.

– В каком смысле – интересовался? – растерялась Тося.

– Спрашивал о нем. Пытался примкнуть к расследованию. Что угодно. Мне нужны все люди, с которыми вы так или иначе пересекались с начала поисков.

Антон привстал, и Бабкину показалось, что у него даже уши от гнева встопорщились.

– Вы это! Вы со своими требованиями… знаете что… Знаете куда…

– Тося, боюсь, этот список мне нужен прямо сейчас, – сказал Макар, игнорируя его.

– Нам есть чем заниматься! – Антон повысил голос. – Мы вам в ассистенты не нанимались!

– Да ладно, Качай, это же быстро… Вам же фамилии волонтеров не нужны, правда? Я их вообще-то даже не знаю…

Антон вытащил упирающуюся Тосю за дверь. Оттуда донеслось яростное громкое шипение, в котором можно было разобрать слова «с ума сошла», «не согласовано» и что-то о том, что он напишет жалобу.

Сергей не мог понять, чего добивается Макар. Волонтеры отрабатывали линию случайных свидетелей. Если бы к их группе присоединился человек, причастный к преступлению, Тося все равно ничем не смогла бы помочь: все они действовали под кличками, а не настоящими именами. Но этот вариант Бабкин рассматривал как фантастический. Убийцы действительно иногда принимают участие в поиске своих жертв. Однако происходит это чаще всего при массовых поисках в небольших городах, где все друг друга знают.

У него язык чесался задать вопрос. Но Сергей твердо выучил, что Илюшину не надо мешать в такие минуты. Идеи Макара, даже самые странные, не раз на его глазах оборачивались озарениями. Иногда их природу Бабкин в конце концов понимал, досконально разобравшись, каким прихотливым путем следовала илюшинская мысль. Но чаще всего он оставался просто поражен этим, как вспышкой света неизвестного происхождения.

Вернулись волонтеры, оба такие красные, словно успели подраться.

– Давайте прямо сейчас начнем, быстрее закончим, – неожиданно сухо сказала Тося. Похоже, Антону удалось убедить ее, что частные детективы их используют. – Кто вам нужен, я так и не разобралась?

Имена волонтеров она наотрез отказалась писать. Макар не настаивал. Зато выплыли некая религиозная организация сектантского толка, предлагавшая совместные молитвы за душу мальчика, владелец антикафе, предоставивший волонтерам бесплатно свое помещение, и журналисты, пытавшиеся получить любую информацию о мальчике.

При упоминании журналистов даже миролюбивая Тося стала говорить резко и отрывисто.

– Мы не даем никакой информации СМИ. Стараемся их вообще не подпускать. Вы не представляете, что это за люди! Они не помогают нам ни в чем, но на жареное слетаются как мухи. Почитайте, как искали Артема Кузнецова в Липецкой области! Одна-единственная местная газета написала о поисках. Одна! Хотя мы всех умоляли о помощи, столько писем разослали… Зато когда нашли тело, началась вакханалия.

– Их, кроме рейтингов, ничего не интересует. – Антон подключился к разговору. – Потеряшка погиб? О, классно! На трупах больше просмотров!

Сергей записывал названия СМИ, которые упоминали ребята.

– А еще есть один псих, – вдруг сказал Антон, когда Тося замолчала. – Отсидел за изнасилование несовершеннолетней, вышел в двухтысячных. Каждый раз, когда ребенок теряется, звонит и умоляет, чтобы ему разрешили работать с нами. Сволота.

– Может, он хочет искупить зло, которое совершил, – тихо сказала Тося.

Антон посмотрел на нее как на опасную сумасшедшую.

– Мы забыли бородатого придурка!

На перечислении сумасшедших он явно оживился – похоже, представил, как частные детективы увязнут в чужом безумии.

– Кого?

– Захарченко! Журналиста того!

– Ой, точно! Нет, он вам не нужен, – запротестовала Тося, увидев, как Бабкин записывает новую фамилию. – У него идея фикс. По нему психушка плачет.

– Какая? – спросил Макар.

– Что?

– Идея фикс какая?

– А! Что-то про чертей, которые пожирают детей, про тьму, про адские щупальца… Слушайте, я не помню.

– Традиционный набор шизы, – бросил Антон. – Он какие-то безумные расследования выкладывает на своем сайте. Борется с мировым закулисьем и заговорами некромантов. Только его все равно никто не читает.

– Любопытно, – протянул Макар. – Позвоните ему, пожалуйста, и пригласите зайти.

На него уставились и Тося, и Антон, и Бабкин.

– Это еще зачем?

– Хочу с ним познакомиться.

– Сами и звоните, – заявил Антон.

– Меня он может испугаться, я для него человек новый. А вас он знает.

Сергей не хотел спорить при этой мелюзге и выяснять, на кой черт Макару понадобился ненормальный журналист. Но происходящее ему окончательно разонравилось.

В конце концов Захарченко позвонила Тося, пробормотала, что с ним хотят познакомиться новые люди, подключившиеся к расследованию, и с испуганным видом нажала отбой.

– Он ругаться начал… Ужас! А вдруг он теперь станет меня преследовать!

Антон, стоявший сзади, сжал руки у нее на горле, и она взвизгнула.

Больше в список, к облегчению Сергея, никого не добавили. У Тоси взорвался звонками телефон, словно где-то прорвало невидимую плотину, а Антон надел наушники и сделал вид, что сыщиков здесь больше нет.

– Макар, тебе зачем эти личности? – вполголоса спросил Бабкин. – Ты хочешь какую-то дезу запустить через журналиста или что? Объясни.

– Пока не знаю. – Макар выглядел непривычно отстраненным. – Зацепился за то, что… Да нет, ерунда. Все остальное проверяет Давыдов, какой смысл дублировать его работу?

Этот аргумент показался Бабкину несостоятельным.

– А родители? – наседал он. – Мать не желает искать собственного сына, потому что злится на него. Ничего тебя не смущает в этом раскладе?

– Во-первых, он ей не сын. А во-вторых, за злостью почти всегда скрывается боль, потому что ее безопаснее чувствовать.

Сергей не понял, что имеет в виду Илюшин, но переспросить не успел.

Раздался громкий стук в окно. Тося подпрыгнула и отскочила от подоконника. Со стороны улицы, прижимаясь носом к стеклу, маячила мужская физиономия. Стекло мгновенно запотело, и над мутным пятном можно было рассмотреть только курчавые, как у цыгана, волосы, и два черных, бешено выкатившихся глаза.

Бабкин решил, что это бомж. Районный юродивый.

Но тут Антон брезгливо выплюнул: «Захарченко!», и оба они с Тосей замахали руками на человека с той стороны стекла, словно отгоняя заразного голубя.

Вместо того чтобы уйти, человек приставил рупором ладони ко рту и закричал в окно:

– Пустите! Пу-у-устите!

– Ну вот, он теперь не отстанет! – воскликнула Тося. – Что вы наделали? Сейчас еще в окно начнет плеваться!

– Это чучело и есть Захарченко?

Макар наклонился к окну, рассматривая психа, словно тот был экспонатом в стеклянной банке. Сергей подозревал, что даже если бы самого Илюшина запихали в банку, он оттуда смотрел бы на окружающих с тем же естественно-научным любопытством.

– Да, чучело журналиста. – Антон поднял коробку с файлами и взгромоздил на подоконник, загородив окно.

– …ите! – доносилось с улицы. – …поздно!

Журналист продолжал подпрыгивать снаружи и кричать, но его слова заглушал шум машин. Бабкин недоумевал, отчего Захарченко не зайдет внутрь. То ли он опасался вообще всех помещений, то ли с антикафе у него были связаны неприятные воспоминания.

– Сами вызвали придурка, сами с ним и разбирайтесь! – Тося ткнула в окно. – Вы нам всю работу сорвете!

Макар накинул пальто.

– Ну пойдем, познакомимся…

Вблизи Захарченко оказался натурально юродивым. Один глаз у него косил, а второй подергивался от тика. На нем был сизый ватник с вырванными до мяса пуговицами, подпоясанный веревкой. До самых ушей он зарос клочковатой бородой и отдаленно напоминал Пугачева, сошедшего с ума на почве мятежей и кровопролития. Только на ногах у бунтовщика были летние штиблеты.

– Видел вас, видел там! – Он тыкал пальцем в окно. – Зачем звонили? Девка с чужого голоса поет, это я сразу понял!

– Как звать-то тебя, мил человек? – спросил Сергей, разглядывая бесноватого.

– Петр, – торопливо ответил тот. – «Камень» в переводе с древнегреческого, на котором я, как ни удивительно, свободно пишу и говорю.

– Так ты и древних греков, должно быть, встречаешь каждый день.

В уме Сергей прикидывал, дать ли оборванцу стольник. К алкашам, бомжам и городским сумасшедшим он относился с необъяснимой снисходительностью. Видимо, чувствуя это, они Бабкина не опасались.

– Миров проникновение взаимное давно доказано, – пробормотал Захарченко. – Отчего бы и древним грекам не ходить по Пятницкой… Вы кто такие? Зачем звонили мне?

Он вдруг враждебно прищурился.

Бабкин решил, что незачем больше тратить время на психа. Начнет еще буянить – утихомиривай его потом… Было ясно как день, что Макар промахнулся. Но тут Илюшин неожиданно сказал:

– Мы частные детективы, ищем пропавшего мальчика, Серафима. Ты что-нибудь знаешь о нем?

Захарченко изменился в лице. Губы его зашевелились, подбородок затрясся. Понемногу дрожь охватила его целиком.

«Ну зашибись! Эпилептик», – тоскливо подумал Сергей, припоминая, что главное – не совать ему ветку в зубы, когда начнется приступ.

Так же неожиданно сумасшедший перестал трястись и уставился на Макара:

– А я узна-ал тебя… – протянул он. – Ты почему живой? Ходил же мертвый совсем.

– Мальчик, – напомнил Илюшин. – Пропал.

Сергей не мог взять в толк, чего он добивается.

– Ты ведь к волонтерам не просто так пришел, правда? – Макар не сводил внимательного взгляда с Захарченко. – Ребята говорят, ты журналист.

Как ни странно, его слова подействовали на безумца успокаивающе.

– Журналист, да. Газета «Свисток пионера». – Он оскалил на удивление крепкие желтые зубы. – Что эти дурачки вам рассказали? Они не знают ничего, откуда им знать, дальше собственного носа не видят, только меня гоняют. Камнями в фонарь швыряются, в единственный свет немеркнущий, и сами того не понимают.

– А что тебе известно?

Захарченко замолчал, поглядывая на сыщиков исподлобья, и вдруг сцапал Сергея за рукав кожаной куртки.

– А тебе? Из берлоги меня выманили – зачем? Бить будете Петра, выпытывать правду? К чему она вам? Правда – кобыла норовистая, с ней справиться трудно, не каждый сможет…

– У тебя пальцы лишние, что ли? – хмуро осведомился Сергей.

Захарченко руку отдернул и недовольно скривился.

– Угрожают, все угрожают Петру, злые люди, добра в душе не водится, от бога отвернулись давно… Поэтому этот здесь и ходит среди вас неузнанным. Зайчик раз, зайчик два, зайчик три… Всех пожрал, а никто не видел. Вот еще одного унес, вражина рода человеческого, тьфу, тьфу!

Захарченко принялся оголтело креститься, ища глазами ближайшую церковь.

– Вот ты зачем нас в это втянул? – обреченно спросил Сергей у Илюшина.

– Погоди-погоди… – Макар дотронулся до плеча сумасшедшего, и Захарченко подскочил. – Петр, ты голодный?

Захарченко осклабился.

– Дельный разговор начинаешь, хвалю, а то иные угощают Петра одной клюквой мороженой, а это кровушка мерзлая болотная, кровушку я не ем, я не бесы и не ихние прислужники… А ты чего лицо такое скорчил? – вдруг обратился он к Бабкину. – По дочке соскучился? Вот здоровьичко поправим – и поедешь к дочке своей, цветочку аленькому, пока до нее бесы не добрались.

Бабкин шевельнул челюстью.

– Про дочку неинтересно, – непринужденно сказал Макар. – Про дочку нам каждый рассказать может. А вот про бесов, Петр, только ты. Нас и ребята заверили, что ты первый московский специалист по чертям.

– По чертям, да, и по всему остальному дьявольскому сословию… Не дает мне боженька на ангелов поглядеть.

Захарченко уткнулся лицом в ладони. Затем отнял руки и посмотрел на сыщиков. Он поразительно переменился. Взгляд у него стал пугающе нормальным. Спокойный взгляд замученного работой человека, которому предлагают подхалтурить, и он взвешивает, стоит ли оно того.

«Вот те раз! – Бабкин крякнул про себя. – Это он артист, что ли, выходит?»

Только он успел подумать, что в таком случае Захарченко можно сразу выдать «Оскара», как Петр подмигнул и его снова перекосило. Мимика у него была невероятно интенсивная. Брови разъезжались, щеки плясали, рот ползал по лицу, как очень подвижная гусеница, от одного края до другого и обратно.

– По бесам, по бесам, по маленьким лесочкам! – пропел он. – В ямку – бух! А в ямке котел со смолой!

– Пойдем, Петр, мы тебя угостим, – сказал Макар. – Холодно на ветру стоять.

* * *

Сергей Бабкин гордился своим умением находить в Москве забегаловки, где можно было сытно и дешево пообедать без ущерба для здоровья. Он знал, при каких монастырях хорошие трапезные, куда протаптывают незарастающую тропу студенты, где обедают нищие курьеры и сотрудники офисных центров – не претенциозных небоскребов, свитых в спираль, а бывших НИИ и прочих реликтов эпохи. Внутри этих депрессивных обломков советского модернизма, если знать секретные тропы через проходную, можно было обнаружить настоящие сокровища. Котлету по-киевски за восемьдесят рублей! Жареную картошку – за сорок! Есть, есть райские места даже в Москве, есть ради чего жить в столице.

Но место, куда привел их Захарченко, отличалось от знакомых Бабкину заведений.

Это была квартира на первом этаже трехэтажной развалины. Дом выглядел как нежилой, вернее, ожидающий сноса, со стенами, заваленными внутрь, шаткими лестницами и стойким духом трухлявости. Однако внутри тлела жизнь. Хлопали двери, гудел ксерокс, сверху доносились женские голоса и даже витал запах курева, хотя Бабкин побоялся бы тут и спичкой чиркнуть.

Захарченко прошел, не замедляя шага, извилистым темным коридором, напоминавшим внутренность гигантского червя, наевшегося чужих калош (вдоль стен почему-то громоздились груды этой обуви). Толкнул дверь – и взглядам сыщиков открылось странное зрелище.

В детстве Сергей вместе с деревенскими мальчишками обустраивал свалку рухляди. В свалке были прорыты ходы, проложены настилы, а парниковая пленка играла роль входной двери. Ржавая спинка кровати удерживала крышу. Дырявые шины служили сиденьями.

Обустроенная гора хлама встала у него перед глазами, когда он увидел, куда привел их сумасшедший журналист.

Бывшую коммуналку поделили на закутки. Все они были заполнены людьми. Посетители сидели за тесными столиками, в тусклом сумраке, потому что грязные окна едва цедили дневной свет. Вокруг громоздились полки, истертые ковры внахлест закрывали стены, в углу притулился буфет, заставленный почему-то пачками пожелтевших газет и пустыми банками…

Поразительно, что над всем этим витали аппетитные запахи.

Захарченко примостился за столиком в одном из закутков. Бабкин покачал за спинку кривоногий алюминиевый стул и поменял его местами с соседним, деревянным. Он подозревал, что если стул не выдержит его веса, он, рухнув, проломит пол.

Вокруг собралась публика самого маргинального вида. Старухи в дырявых пальто, женщины, выглядевшие как попрошайки, невнятные мужички с бегающими взглядами, похожие на привокзальных воров… Однако ни от кого не пахло. Присмотревшись, Сергей разглядел несколько человек в приличной одежде. Пожалуй, самыми странными посетителями здесь были они с Макаром.

Усмехнувшись этой мысли, он перевел взгляд на Илюшина и обнаружил, что тот успел мимикрировать. Необъяснимым образом Макар в своем щегольском пальто и кашемировом шарфе выглядел в этой обстановке так же гармонично и неотделимо от нее, как олень на плюшевом ковре выглядит неотделимым от пейзажа.

«Хамелеон, блин. Странно, что еще мух языком не ловит. А олень тут я», – трезво сказал себе Бабкин. Он по-прежнему не понимал, отчего Илюшин прицепился к странному журналисту.

Захарченко, казалось, успокоился. Лицом не дергал, руки держал на виду. В центре столика стояли спиртовые салфетки, и Бабкин тщательно протер край стола и ладони. Он не собирался здесь обедать, но и подцепить заразу тоже не хотел.

Распахнулась неприметная дверь, вышла толстая мясистая женщина с подносом в руках. Голову ее обхватывала черная коса толщиной с садовый шланг. Женщина молча поставила на стол три железные миски с рассольником. За ними последовало блюдце с луком, нарезанным колечками. От него исходил сильный запах уксуса. Напоследок женщина выставила три стопки, набор ложек – почему-то пластиковых – и чекушку водки.

– Ну ты, Матрена… – обиженно начал было Захарченко.

Женщина коротко глянула на него. Журналист оборвал свою жалобу на полуслове и затих.

Так и не произнеся ни слова, Матрена ушла.

Захарченко разлил водку по стопкам и сразу же опрокинул свою. Глубоко вздохнул – и принялся за суп.

Ел он на удивление аккуратно: неторопливо и даже изящно. Принюхавшись к супу, Сергей быстренько передумал насчет обеда и взялся за ложку. К водке ни он, ни Макар не притронулись, и Захарченко без церемоний придвинул к себе их стопки.

Суп оказался превосходен. Сергей в жизни бы не поверил, что в этой дыре могут так готовить.

Из-за неприметной двери не доносилось ни звука. И разговоров почти не было слышно, кроме негромкого бормотания из соседнего закутка. Вдруг что-то щелкнуло, и под потолком включился динамик.

– Дурманом сладким веяло! – запела Анна Герман.

Незамедлительно откуда-то потянуло марихуаной.

– Ну и шалман! – с восторгом шепнул Илюшин.

Захарченко не услышал его: он обсасывал кусок мозговой кости. «Щас пожрет и смоется», – мрачно подумал Сергей. Анна Герман, словно почувствовав его настроение, добавила в голос упоенного страдания. «Черешней скороспелою любовь ее была», – осуждающе вывела она. Бабкин с тоской посмотрел на чекушку.

Поев, Захарченко разомлел. Он стянул ватник, под которым оказалась приличная фланелевая рубаха, и облокотился на стол.

– Голуби вы мои, голуби… – В глазах его засветилось умиление. – Сидят, курлычут… А о чем курлычут, сами не понимают…

– Мальчик пропал, – сказал Макар, разматывая шарф. – Серафим. Вы сказали, что знаете, где он.

– Ничего подобного не говорил и даже в голове не держал! – Сумасшедший растянул губы в ухмылке. – Зачем врешь?

– Ты сказал, его унес враг рода человеческого.

– А, это я сказать мог, – согласился Захарченко. – Ибо сие есть чистая правда…

– Только не каждый ее готов вынести, – закончил Макар.

– Верно!

– Мы постараемся справиться. Расскажи.

Анна Герман допела про один лишь раз, прочувствованно повторила и замолчала. Захарченко тоже молчал, скребя пятерней в бороде.

– Что знаешь про бесов? – наконец спросил он у Макара. – Двоих ты видел… Нет, троих. А откуда они, ведомо тебе иль в потемках бродишь?

– Бесы – это слуги сатаны, – сказал Илюшин. – Высший архангел был низвергнут, и те ангелы, что последовали за ним, превратились в бесов.

– «В преисподнюю низвержена гордыня твоя со всем шумом твоим; под тобою подстилается червь, и черви – покров твой…»

Что-то было такое в тоне Захарченко, что Бабкин стал очень пристально смотреть на него. Если бы Сергей верил в чертей, именно в это мгновение он легко смог бы представить, что они собрались вокруг стола и сидят под ногами, внимательно слушая.

– Брысь, брысь! – Захарченко замахал руками, как на невидимых мух. – Пошли вон! Не пробил еще ваш час, не доберетесь до меня, порождения мерзости…

Бабкин только сейчас внятно смог оформить подспудно грызшую его мысль. Меньше всего Захарченко напоминал журналиста.

– Значит, бесы, – вернул его к теме Макар.

– А сказано так: «Демонам предоставлено пребывать на земле со времени их падения до кончины мира». Пребывают, вселяются в слабых духом или в тех, кто грехами смердит, зловонные, гниющие заживо… Да ты таких знаешь, – вдруг сказал он, тыкая пальцем в Илюшина. – Видал их, помнишь? У-у-у! – Он прижал к губам два указательных пальца, изображая клыки. – Помнишь ведь?

Сергей ждал ответа, но Макар почему-то молчал.

– Давай к Серафиму вернемся.

Бабкин с облегчением услышал, что голос у Илюшина такой же, как всегда, и даже успел удивиться: а почему это, собственно, он должен быть другим?

– Ты, Петр, все ходишь по одному месту, крутишься тут, как пес.

– Я не пес! Нет, нет! Только в прошлой жизни был им, а в нынешней даровано мне на двух ногах ходить. Вот так же и бесам. Среди нас ходят в обличье человеческом, а мы иногда легенды складываем о них вместо того, чтобы молиться о вразумлении. Помнишь Крысолова? Ты там был? – Захарченко прищурился и подался к Макару. – Не вижу! Сам скажи!

– Потом, сейчас не об этом. Крысолов увел детей, потому что был демоном?

– Был, был, был, – зашептал сумасшедший. – Он всегда воплощается, в каждом веке оставляет козлиный свой след, а тут звать его Скрипач, потому что со скрипочкой ходит, напевы свои выкручивает из невинного дерева. Уходят детишки и непонятно куда исчезают. Быть может, сквозь ткань бытия уводит их на изнанку миров, и растит из них новых бесов, и преемника готовит себе. Я про него статью написал, – сообщил он, скорчив физиономию. – Только никому до этого дела нет, погряз наш мир во злобе и лжи, а невинные страдают.

Макар вынул из кармана фотографию Серафима и положил на стол. Снимок был взят у волонтеров.

Захарченко бросил взгляд, отвел глаза, но не удержался и снова стал смотреть на мальчика.

– Да, да, он самый… И его зачаровали, как змееныша, играл он, играл в коробке под звуки скрипочки, а высунул головенку – и не найдешь, слишком далеко уполз малюточка… Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка…

– Ты сам когда-нибудь видел Скрипача? – вдруг спросил Макар.

По тому, как Илюшин едва заметно напрягся, Бабкин понял, что ответ на этот вопрос для него исключительно важен.

– Я? Я – нет, не видал, демонов редко вижу, только бесов мелких, а вот слышать про него слышал, конечно, куда без этого.

– От кого же ты слышал, Петр?

– От человека одного, – неохотно сказал Захарченко.

– А тот человек – он, выходит, видел Скрипача? – настаивал Макар. – Иначе откуда бы он знал?

– Нет, и он не видал. Только следы его собирал, следы-следочки, в папочку канцелярскую складывал, потом подошьет – и на судилище, да вот беда: до судилища дело не дошло, значит, уж до Страшного суда терпеть, смириться, что еще остается нам, грешным…

Сергея словно иглой кольнуло. Следы, канцелярская папка, судилище… «Да он же буквально описывает расследование!»

Он пнул Илюшина под столом, чтобы поделиться своей догадкой. Не обращая на него внимания, Макар по-прежнему невозмутимо спросил:

– Твой знакомый – он оперативник, да? Или следователь?

Захарченко покачал головой.

– В самое нутро мне лезешь, в кишки, будто я рыба тебе. А ты б меня пытал, если б мог, а? – Он подмигнул Бабкину, совершенно опешившему от того, какой оборот приняла их беседа, и беззвучно захохотал.

Сергей пытался осмыслить, что Макар, кажется, с самого начала прозревал в бреде Захарченко рациональное зерно. Все, о чем говорил сумасшедший, теперь представало в ином свете. Бабкин перебрал их разговор заново по крупицам. Дети уходят за Крысоловом, которого еще называют Скрипачом, так повелось издавна. Серафим – один из ушедших, есть и другие. Захарченко написал об этом статью.

– И все-таки, – сказал Макар, – назовешь его имя?

– Обойдешься.

– Зачем же ты тогда согласился с нами встретиться?

– Господи, да жизнь моя скучная, унылая, – с необычайной искренностью сказал Захарченко, – погибаю дома от тоски. А живу я в двух шагах отсюда, отчего бы и не прийти, не поглазеть на новых людишек.

– Значит, твой приятель – оперативник… – Макар загнул палец. Бабкин внимательно наблюдал за журналистом и заметил искру в его глазах. – И он рассказывал тебе о человеке, который уводит за собой детей… – Он загнул второй палец.

– Но в своей статье ты, конечно же, на него не сослался, – добавил Сергей.

– Что я, псих?

– И все-таки назови имя, – попросил Макар. – Почему нет? Вдруг мы изловим демона? Мы охотимся за ним.

Захарченко ответил ему презрительной гримасой.

– Он-то поумнее вас будет. Нет, вы далеко не уйдете, и не вздумайте мне деньги совать, не возьму, только неловкость выйдет…

Бабкин, который собирался предложить Захарченко денег, тяжело вздохнул.

– Если даст Всевышний вам к нему пути, значит, судьба, – продолжал тот, перекрестившись, – а если не даст, значит, и вы ближе к бесам, их нижними тропами ходите.

– Это ты пока ближе к бесам, – заметил Макар. – Знаешь, кто виновен в исчезновениях детей, а играешь в какие-то нелепые игры.

– А если и так, что ж с того, – рассудительно сказал журналист. – Что ж мне, и поиграть нельзя? Скучно мне, братец ты мой, давно мне скучно…

– Можем поиграть.

Два этих слова оказали на Захарченко поразительное воздействие. Он вперился в Макара и задергал щекой.

– Ты что мне предлагаешь, сволочь? Жизнями чужими развлекаться, на кон их ставить?

– Зачем же? Ты мне дашь подсказку.

– Подсказку?

– Подсказочку… – Макар странно улыбнулся. – О своем товарище. Хорошая игра? Веселая! Вот ты повеселишься славно, Петр, и Господу угодишь…

Захарченко плотно сомкнул губы – и вдруг надул щеки. Глаза у него заискрились от смеха.

– Хорошо придумал! Подсказка тебе такая: держи ум твой во аде и не отчаивайся.

«Ах ты ж сволочь», – бессильно подумал Сергей. Может, вытащить его черным ходом наружу и придушить слегонца?

Макар и бровью не повел.

– Держи ум во аде и не отчаивайся… Сережа, можно твой блокнот?

Илюшин записал эту фразу и сделал рядом какие-то пометки.

– Это фамилия. Теперь нужна подсказка для имени.

Захарченко резко откинулся на стуле и несколько мгновений смотрел на частного детектива почти испуганно.

– Хо-ро-ош, – наконец тихо протянул он. – Даже страшно мне стало, Петру. Куница, я слыхал, может и тетерева завалить, и глухаря… А знаешь, как она белку убивает? Укусом в затылок. Один укус ей нужен, ибо точная она и быстрая, как пуля.

– Вторая подсказка, – потребовал Илюшин.

– Ну уж дай мозгами-то пораскинуть! А что товарищ твой опять замолчал? Эй, Голиаф, выбирай-ка тему: музыка, космос, Горьковский автозавод или… ну или вот, к примеру, акмеисты.

В музыке Сергей не разбирался, на отечественных машинах в последний раз ездил двадцать лет назад, а акмеисты у него смутно ассоциировались с глистами.

– Космос, – решил он.

– Космос, говоришь… – Захарченко со свирепым видом укусил себя за большой палец. – Ай! Тогда скажу тебе, что Гагарин в космос летал, бога не видал, а бог его видел и благословил: летай, говорит, Юра, ничего не бойся. И полетел Гагарин к созвездию Скорпиона…

Сергей даже не успел задуматься, что означает эта белиберда, как Захарченко хлопнул в ладоши. На них начали оглядываться.

– Вот и все подсказочки мои! А что сказать надо?

У Бабкина язык не поворачивался сказать этому психу «спасибо» под его диктовку. Журналист, меньше всего похожий на журналиста, даже бывшего, явно что-то знал. И вместо ответов издевался над ними. К созвездию Скорпиона Гагарин полетел, ты подумай… У него вертелось на языке «Исполать тебе, добрый молодец». Но тут Макар сказал:

– Спасибо, Петр.

Захарченко расцвел. Встал, нацепил телогрейку, раскинул руки.

– Вот и настал он, миг нашего прощания! Бойко! Или нет – горько! Целоваться будете или как?

– Ступай с миром, – посоветовал Сергей.

Псих растворился в сумеречном воздухе.

– Мы эхо! – внезапно сообщила Бабкину Анна Герман. – Мы эхо! Мы долгое эхо друг друга!

* * *

Сергей уломал Илюшина перебраться в другое заведение. Макар, будь его воля, остался бы в этом шалмане. Но услышав, что он намеревается поближе познакомиться с Матреной, Бабкин молча подскочил, собрал вещи, обмотал Илюшина шарфом, едва не придушив, и вытолкал наружу, запинаясь о калоши. Оказавшись на свежем воздухе, Илюшин выпутался из шарфа, как Пятачок из нагрудника, и сообщил, что они забыли расплатиться. Выругавшись, Сергей побрел обратно, отловил Матрену, услышал, что все оплачено, и, почему-то ничуть не удивленный, вернулся на улицу. Там он немедленно закурил. Ему нужно было прийти в себя.

Кофейня нашлась неподалеку: металлический блеск столиков, бариста в цветных татуировках, окна до пола, три вида безлактозного молока. Некоторое время Бабкин озирался внутри, как дикарь, попавший в звездолет, пока не уверился, что это и есть реальный мир, а то, куда притащил их Захарченко, – запущенная пыльная складка между мирами.

– Макар, почему ты вообще решил поговорить с этим психом?

Этот вопрос не давал ему покоя.

Илюшин пожал плечами:

– Девушка упомянула, что журналист каждый раз всплывает после исчезновения детей. Даже не знаю, почему меня это насторожило. Видишь, все одно к одному. И живет он неподалеку, и ему есть что рассказать.

– Ловко ты подсказки у него потребовал…

– Если внимательно слушать сумасшедших, окажется, что некоторые из них говорят очень любопытные вещи. Когда Тося упомянула идею фикс, я предполагал, речь пойдет об инопланетянах, которые похищают человеческих детенышей. Но все гораздо интереснее. – Он уткнулся в свой планшет. – Смотри, вот его статья!

Статья разочаровала обоих. Бессвязная, полная таинственных намеков и противоречивых утверждений… Журналист пытался подвести читателя к выводу, что существует сверхсекретная организация, ответственная за похищение детей, но даже эту нехитрую идею он облек в такое количество недомолвок, что, кажется, сам в итоге запутался.

– Чувак был не в форме, когда это писал, – заметил Сергей.

– Да, бредятина. Давай посмотрим на его подсказки.

«Держи ум твой во аде и не отчаивайся».

Эти слова Бабкину ничего не говорили. Кроме того, он не понимал их смысла. Если во аде, как тут не отчаиваться? Илюшин задумчиво постукивал карандашом по блокноту.

– Ты сказал Захарченко, что здесь зашифрована фамилия.

– Да практически наугад ляпнул, – отмахнулся Макар. – Решил, что он начнет подсказывать с фамилии, это проще. Не знаю, что его так удивило. Он довольно быстро соображает, ты заметил? Шифровку придумал на наших глазах. Вряд ли это домашняя заготовка…

– Так, а что за фамилия-то?

– Понятия не имею. Смотри, у этой фразы фактически два источника. Изначально это – текст Откровения, данного иноку Силуану Афонскому. Ему во время усердной молитвы стали постоянно являться бесы, он воззвал к Христу и получил ответ, выраженный этими словами. Значит, Силуан Афонский… – Макар записал имя.

– Нет, ты погоди, а что это значит-то? – заинтересовался Сергей.

Илюшин рассеянно глянул на него.

– Что? А, Откровение? Обычно оно толкуется как совет тому, кто пребывает в глубоком отчаянии и помрачении рассудка, помнить о божьем милосердии, поскольку над собственным умом он все равно не властен. Неудивительно, что Захарченко тоже пытается этим руководствоваться. Он, надо думать, это выражение – «ум во аде» – постоянно примеряет на себя. Но содержание фразы не имеет значения. Нам нужна фамилия.

– Афонский? – Сергей с сомнением уставился на лист. – Может, Силуанов?

– Есть еще один вариант. Эту строчку Псой Короленко использовал в одной из своих песен. Как рефрен. Может, Захарченко на него ссылается? Я бы скорее к этому склонялся, учитывая вторую подсказку.

Бабкин вытащил блокнот и написал в столбик:

Силуан Афонский

Силуанов

Афонов

Афонский

Короленко

Над «Псоем» он глубоко задумался, прикидывая, какую фамилию от него можно образовать.

– Псоев?

– Ваша сложность идет вам, как Псоеву пенсне, – немедленно сообщил Макар.

– Ладно, а вторая подсказка – это имя, по-твоему? Опять религиозная тематика, да что ж такое. «Гагарин в космос летал, бога не видал…» Может, Юрий? Юрий Афонов, например?

– Захарченко всю жизнь имеет дело со словами, для него такое слишком просто. Ключевое здесь, что Гагарин полетел к созвездию Скорпиона.

– Почему? Потому что он туда не летал?

– Да, это во-первых, а во-вторых, Скорпионом-четыре за глаза называли Королева. Значит, Сергей Павлович, так? Королева, я думаю, Захарченко вспомнил по ассоциации с Короленко. Пока все складывается.

– Что складывается? Ты представляешь, сколько набирается вариантов?

– Давай предположим, что все-таки нашего оперативника зовут Сергей Павлович. Хотя я бы и Павла Сергеевича не сбрасывал со счетов. Психи сплошь и рядом играют нечестно. Фамилия – либо Короленко, либо Афонский, либо Афонов.

– А Силуанов? Силуянов?

– Сомневаюсь. По-моему, Захарченко все-таки отталкивался от песни. Короленко-Королев, близкие фамилии.

– И обе распространенные.

Бабкин помрачнел, подумав, сколько Королевых им придется перелопатить.

– Вряд ли мы выбьем из Захарченко что-то еще. Можно, конечно, заявиться к нему домой и опросить жену, например, – вдруг она вспомнит, о каком оперативнике речь!

Сергей представил жену Захарченко, содрогнулся и сказал, что обойдутся без этого. Взглянув на часы, он встрепенулся. Через час у него была назначена встреча с фотографом, приятелем Боричева, а Макар собирался поговорить с психиатром Серафима.

До назначенной встречи Сергей успел позвонить человеку, который часто выручал детективов, и обсудил, кого следует искать. Их цель – оперативник или следователь. Возраст неизвестен, стаж службы неизвестен, место жительства неизвестно, город, вероятно – Москва. Захарченко всю жизнь прожил в столице. Сергей Павлович или Павел Сергеевич. Короленко, Королев, Афонов, Афонский… Подумав, он все-таки добавил «Силуанов», ни на что не рассчитывая. Все яснее было, что Макар идет по следам на воде. Байка о некоем демоническом существе, из века в век уводящем за собой детей, лишившись антуража, изрядно потускнела.

Теперь Сергей недоумевал: почему они купились на околесицу, которую нес Захарченко? Индуцированный психоз – вот что это было, решил он. Здоровый человек перенимает бредовые убеждения психически больного.

* * *

Фотографа звали Илья Кармашев. Настроение Сергея не улучшилось, когда Кармашев с сокрушенным видом сообщил, что фотосессия затягивается и придется подождать.

Впрочем, его раздражение быстро прошло.

Илья арендовал студию в одном из корпусов бывшего завода. От здания остались только стены и перекрытия, а внутреннее пространство принадлежало фотографам, художникам, вокальным и танцевальным школам. В подвале обустроили комнаты со звукоизоляцией, верхний этаж пользовался большой популярностью у организаторов вечеринок. Бабкин усмехнулся при мысли, что вместо токарей-фрезеровщиков пятого разряда здесь теперь обитают подкастеры и преподаватели бачаты.

Его усадили в дальнем углу, и Сергей принялся наблюдать.

С первого взгляда студия его поразила. Это была просторная даже не комната, а зала – не меньше пятидесяти квадратных метров, с едва ли не шестиметровой высоты потолками и стенами цвета сырого цемента.

Пол студии был засыпан белоснежным песком. Создавалось ощущение, что под ногами – дюны, перенесенные неведомой силой в замкнутое пространство. Высокие зеркала с потускневшей амальгамой в бронзовых рамах, свечи в огромных стеклянных бокалах – огоньки дробятся и множатся, – но главное: низко висящая многоярусная люстра с тысячью дрожащих хрустальных льдинок, рассыпающих по стенам блики. Темные шторы были полузакрыты, и в полумраке все это – свечи, зеркала, песчаные волны и пышное великолепие хрусталя среди бетонных стен – производило незабываемое впечатление.

Сергей пожалел, что там, где его посадили, песка не было. Линия белого прибоя начиналась в пяти шагах от него.

– Коля, Тая, на позиции! – скомандовал Кармашев. – Наташа, поправь нам свет, пожалуйста.

Ассистентка, миниатюрная стриженая девушка, схватилась за огромную лампу на длинной суставчатой ноге и начала поворачивать. Кармашев следил в видоискатель.

– Стоп! Хорошо, спасибо. И отражатель съехал.

Пока Наташа возилась с отражателем, из соседней комнаты показались двое босоногих детей лет двенадцати в полосатых пижамах. Со скучающим видом они шлепнулись на песок.

Бабкин бросил на Кармашева внимательный взгляд. Он не знал, что в фотосессии участвуют дети.

– Так, минуточку, а почему у нас пижамы? – спросил Илья. – Друзья мои, с пижамами мы уже отстрелялись.

На мгновение Бабкин представил, как дети оголяются прямо при нем, и успел порадоваться саморазоблачительной манере Кармашева. Но мальчик, скорчив гримасу, громко сказал:

– Мы не обязаны! Ей за это деньги платят.

Он выставил палец в сторону девушки.

– Ну не сюда же вам Наташа понесет одежду, правда? Выйдите, пожалуйста, и переоденьтесь за ширмой. У нас остались два комплекта, зеленый и красно-коричневый. Закончим – и долгожданная свобода.

Илья говорил миролюбиво, но тон его не оставлял никакой возможности для спора. Этим он напоминал Макара. Дети, надувшись, поднялись и вышли. Возились они очень долго и вернулись в зеленых трико и таких же свитерах.

– Отлично, спасибо! – Илья хлопнул в ладоши. – Теперь по моему сигналу на счет «три» – прыгаем и смеемся!

Сергей быстро разобрался, что происходит. Снимали фотосессию для марки детского трикотажа. Он страшно хотел стянуть ботинки с носками и окунуть ноги в песок, пока никто не видит… Но это было как-то глупо. Бабкин стеснялся до тех пор, пока Наташа не сказала жалобно:

– Илюша, не справляюсь!

Она едва удерживала громоздкий задник в виде длинной передвижной стойки-вешалки, через которую был переброшен ковер.

– Сейчас что-нибудь придумаем…

Прежде чем Илья успел что-то придумать, Сергей уже сбросил обувь и топал наперерез, оставляя в песке глубокие следы. Дети уставились на него, вытаращив глаза. Видимо, пока он торчал в углу, они не представляли его габаритов. Мальчик Коля, который, по мнению Бабкина, решительно по-хамски общался и с Ильей, и с добродушной Наташей, собирался что-то отчебучить. Он успел открыть рот, но тут Сергей приостановился возле него, глядя сверху вниз, буркнул: «Ну?» – и Коля тут же передумал.

За следующие полчаса Бабкин взмок так, как не потел в спортзале (три раза в неделю – силовые и высокоинтенсивные, плюс обязательный бокс, когда он не был завален работой). Под руководством Ильи и Наташи Сергей носился туда-сюда, увязая в песке. Он удерживал на вытянутых руках тяжелые рулоны ткани, служившие фоном. Поднимал работающий вентилятор так, чтобы струя воздуха обдувала только волосы у девочки, не трогая песок. Настраивал освещение, пока Наташа, лежа на животе, длинной проволокой цепляла подол девочкиного платья, чуть-чуть приподнимая его. Тащил из соседней комнаты Наташины баулы с косметикой, когда потребовалось дорисовать мальчику веснушки. Менял отражатели. И над всем этим звучала музыка Моцарта: Илья собственноручно выставил по углам две колонки.

Сергей и представить не мог, сколько усилий и времени стоит за обычным рекламным снимком.

Илья, когда он поделился с ним этим наблюдением, от души рассмеялся.

– Бальзам на измученное сердце! Я бы, кстати, взял тебя ассистентом. Не отказывайся сразу! Подумай!

Выкать друг другу они перестали еще на этапе вентилятора. Выпроводив детей, которых встречали родители, Илья отвел Сергея в кафе на втором этаже. Красный кирпич, черные кресла, много зелени и дневного света. Бабкину пришло в голову, что он может коллекционировать заведения общественного питания: добрая половина расследований протекала в них.

Илья заказал чай с мудреным названием и уютно устроился в кресле.

Худощавый, коротко стриженный, он выглядел намного младше своих сорока. Вблизи становились видны и морщины, и седина, но Кармашев все равно производил впечатление человека молодого и энергичного. Сергея восхитило то, как он управлялся с не самыми простыми детьми, о чем он честно и сказал.

– Дети – козлы, – с неожиданной прямотой отозвался Илья. – Не вообще все, а конкретно эти. Но моделей выбирал заказчик. Чтобы я еще хоть когда-нибудь с ними связался! Кто платит, тот и музыку диктует, но в другой раз я настою на своих условиях. Не хотят – пусть отказываются. Дети тяжелые, из-за них я так и задержался, ты уж извини… Но я не жалею, честно говоря: без тебя мы еще часа полтора бы провозились. Серьезно, очень тебе благодарен.

– Странный выбор студии для детского трикотажа, нет?

Сергей умолчал о том, что и выбор фотографа его удивил.

На странице Кармашева в соцсетях он видел снимки фантазийные, эксцентричные, перенасыщенные цветом. Например, бледная остролицая женщина с ярко-голубым румянцем и копной синих волос, танцующая среди изумрудных стен. Больше всего Сергею понравился огромный небесно-голубой пудель, бегавший вокруг нее. Фотосессия называлась «Мальvina и Артемий Филимонович».

Дети в трико и свитерах не вязались ни с этими интерьерами, ни с творческой манерой фотографа.

– Кому-то из заказчиков втемяшилось: увидели на чужих фото песок с люстрой и захотели себе такое же, – пояснил Илья. – В принципе, получится неплохо. Как минимум будет привлекать внимание, а это уже полдела. Тут уже моя задача – сделать так, чтобы все заиграло. Честно говоря, обычно с детьми работать намного легче. Они такие зайки – я имею в виду те, кто профессионально снимается. У нас девочка однажды расплакалась, когда Наташа в перерыве притащила ей коврик под ноги.

– Почему?

– Там сюжет был такой: Венера в раковине, а вокруг украшения. Какой-то бренд детской ювелирки, не помню деталей… А в раковине босиком стоять хо-олодно! Но куда деваться? Большинство тех, кто снимает, быстро приучаются относиться к моделям как… даже не знаю… как к манекенам. Руку сюда, голову поверни на сто восемьдесят градусов, улыбайся, заплачь, сядь голой попой в сугроб, запечатлеем твою задницу в высоком ключе… Простая мысль, что в объективе у тебя живые люди, довольно быстро уходит на периферию сознания. И вот эта бедолага, о которой позаботились, чтобы у нее ножки не мерзли, стоит и слезами заливается, до того ей это непривычно. А я, причем, осознаю, что все накрылось медным тазом, потому что – ну, ты понимаешь – лицо опухло, глаза красные, это потом никак не заретушировать… И злюсь, и детку жалко. Но ничего: свет Натальюшка моя поколдовала, что-то ей в глазки закапала, и отсняли нормально до конца.

Бабкин порадовался, что фотограф сам вышел на интересовавшую его тему.

– Расскажи про Серафима. Ты его тоже снимал?

– Не снимал, но планировал, – серьезно сказал Илья. – Даже заговаривал с ним об этом, хотел сделать серию фото по мотивам Ренессанса… Он согласился. Оставалось только выбрать время и согласовать с его родителями фотосъемку… Ну, не важно. Вряд ли это теперь когда-нибудь осуществится, да и не об этом надо переживать. – Уголки губ у него опустились, он сник и на глазах постарел. – Словами не выразить, как жалко Яна. Он многое вложил в этого мальчика. От детей ждать благодарности глупо, прекрасно это понимаю, и все-таки Ян заслужил хотя бы записку. Или телефонный звонок. Но не то, что сейчас происходит.

– Сколько раз ты встречался с Серафимом? – Бабкин знал ответ, но ему хотелось послушать, что скажет фотограф.

– Дай вспомнить… Дважды или трижды. Да, трижды: первый раз я его увидел мельком, когда заскочил к Яну за какой-то надобностью. Это было, наверно, месяца четыре назад. А второй и третий мы уже общались основательно: вместе ходили в зоопарк. Я, так получилось, зоопарки обожаю… – Илья широко улыбнулся и одним махом сбросил двадцать лет. – И Серафим от них тоже тащится. А Яну звери в клетках ну совершенно не в радость, он там тоскует, хотя фактами о животных его голова просто забита. Кладезь академических знаний.

«Зоопарк», – пометил Сергей. Надо спросить Боричева, не хотел ли его племянник побывать, например, в питерском зоопарке.

– Много времени вы там проводили?

– Даже не знаю… – Илья задумался. – В первый раз, наверное, часа два. Во второй раз я захватил камеру, хотел размеренно побродить, поснимать… Стекла везде бликуют, – с неожиданным раздражением сказал он. – Может быть, в тот день получилось дольше. Мы же еще в кафе зашли… Серафим объедался сахарной ватой. Такой хороший был день! И совсем недавно! – вырвалось у него.

Сергей подумал, что Серафим своим побегом ухитрился осквернить и это событие. Невозможно сохранить прежнюю непосредственную радость, когда происходит такое. Отныне все воспоминания с участием мальчика омрачены налетом горечи или страха. У Кармашева таких воспоминаний всего три. А сколько их у Боричева?

– Можешь вспомнить даты? – попросил он.

– Легко. Двадцатого сентября – первый поход. А второй… Господи, буквально недавно, кажется, что на днях… – Кармашев мучительно сморщился. – Щас, щас… восемнадцатого октября, – с облегчением выдохнул он.

Бабкин быстро прикинул в уме: получалось, что фотограф виделся с Серафимом всего за пять дней до побега. В нем снова всколыхнулись подозрения, затихшие было под влиянием мальчишеского обаяния фотографа в сочетании с его рассудительной, взвешенной манерой разговора.

– Изначально план был такой, – говорил Илья, не догадываясь, что его почти зачислили в педофилы, – встречаться раз в месяц, не манкировать. В ноябре Ян нацелился на Планетарий. До этого у них были театры, а я, во-первых, не любитель, а во-вторых… – Илья замялся.

– Во-вторых?..

Кармашев глубоко вздохнул.

– Я подметил нехорошую закономерность: мужики со временем теряют дружеские связи. Как раз когда я заскочил к Яну, до меня вдруг дошло, что мы уже год договариваемся о встрече, а увиделись только тогда, когда мне что-то понадобилось. О, вспомнил! Я у него забирал переходник к объективу. Ян когда-то увлекался фотографией, потом забросил. Так я о чем пытаюсь… Вроде все в делах, все заняты по уши, а потом ты поднимаешь голову, а тебе уже шестьдесят. Хорошо, если половину друзей не похоронил к этому времени. С каждым годом нужно прикладывать все больше усилий, чтобы поддерживать старую дружбу. Особенно если ты работоголик, как мы с Яном. Я тогда поставил перед собой что-то вроде челленджа. Осознанно выключаться из бесконечного процесса зарабатывания денег и делать перерыв.

– Это только с Яном ты себе такой план наметил? – спросил Сергей как бы между прочим.

Илья засмеялся:

– Ты что! У меня вот такенный список! Даже показать могу, он в телефоне. Просто к Яну, что скрывать, у меня имелся корыстный интерес. Он же налоговый консультант, аудитор. Полезный человек в хозяйстве! Не принимай это всерьез, я люблю Боричева и вне его профессии.

– За что?

– Ну… Он старого формата человек, сейчас таких уже не делают. Умный, порядочный, невыносимо щепетильный, с широченным кругозором, который он не перестает расширять. И при этом не зануда.

– Так. А что во-вторых?

Илья потер нос.

– Меня не оставляло ощущение, что Ян, как бы сказать… Навязывает мне Серафима. Не специально, нет. Пойми меня правильно: с детьми я обычно легко нахожу общий язык. Профессия способствует. И они мне нравятся, правда нравятся! Но если бы я хотел своего ребенка, я бы его родил. И чужой пацан для меня после часа общения становится обременителен, если уж начистоту. Боричева я тоже понимаю. Животные, как и дети, обладают удивительным даром – возвращать вкус к жизни. Ян разведен, одинок, у него очень высокие требования к женщинам и при этом есть потребность делиться душевным теплом. Подходящий наставник для Серафима. Любовь без сюсюканья, дисциплина без глупой муштры.

– А что бы ты сказал про мальчика?

На этот раз Илья задумался надолго. Он сидел, потирая спинку носа, и, как показалось Сергею, не очень хотел отвечать.

Бабкин его не торопил.

– Я сейчас прозвучу как черствый бездушный человек, – наконец сказал Илья, – но мне показалось, что в Серафиме внешнего было больше, чем внутреннего. Поясню. Когда ты видишь такую красоту, такие безупречные линии, ты невольно ожидаешь, что за ними что-то окажется. Что-то, что будет им соответствовать. Я много работаю с фотомоделями и скажу тебе начистоту, что это одна из самых страшных иллюзий: внешняя красота, которая не поддерживается ничем. Мужчины, особенно стареющие, имеют свойство наполнять ее воображаемым… – Он усмехнулся. – Характером, достоинствами, нравственностью… Все это дым. Там внутри за лицом полубогини может не быть вообще ничего. Рефлексы и любовь к шампусику. Все. К юношам это тоже относится, да и ко всем людям.

– Хочешь сказать, Серафим внутри был… пустым? – осторожно сформулировал Сергей.

– Нет-нет, что ты! – Илья так отчаянно замахал на него руками в неподдельном испуге, что девушка за стойкой уставилась на них. – Он обычный мальчик, даже приятный, когда забывает кривляться… Просто я ждал от него чего-то другого. Что, конечно, целиком и полностью моя проблема.

– О чем вы с ним говорили?

Сергей чувствовал, вот-вот выплывет что-то важное о Серафиме. Устыдившись, Илья мог окончательно замолчать, этого никак нельзя было допустить.

– Ну, он вспоминал отца…

– Вспоминал отца?!

Озадаченный его напором, Илья осекся.

– Нет, я оговорился… Упоминал, упоминал отца, но в контексте мечты: мол, тот рано или поздно заберет его и у них начнется совсем другая жизнь. Меня эти рассуждения задевали. Ян в это время отходил, чтобы купить сахарной ваты или посмотреть, освободились ли места в ресторане, или разговаривал по телефону, его же клиенты дергают постоянно, он очень востребованный специалист… Стоило Яну исчезнуть, начиналась песня про папашу. У меня не хватало духу осадить Серафима. Он нес ахинею и при этом весь светился. В остальное время мы болтали обо всякой ерунде – школа, тренировки, обсуждали повадки животных – он, кстати, неплохо разбирался в тропической фауне.

– Что еще он говорил об отце?

Илья озадаченно пощипал нижнюю губу.

– Я настолько не придавал этому значения, что в какой-то момент просто отключался, – признался он. – Мне показалось, это пустая болтовня. Фея-крестная явится к Золушке и оденет ее с ног до головы. Между прочим, вот! Вспомнил! Он сказал, что отец обязательно купил бы ему кеды какой-то крутой модели… Где-то он их углядел. Сумма, как водится, астрономическая. Родители наотрез отказались.

– А Боричев?

– Во-первых, его сестра очень неодобрительно относится к тому, чтобы он тратил деньги на Серафима. Во-вторых, полгода назад парень его обманул, выпросил десять тысяч якобы на подарок Алине, а спустил на ерунду. Ян сказал, раз такое дело, больше он ему наличные не выдает. Слушай, я понимаю: вроде бы само собой напрашивается, что Серафим драпанул к отцу… Но клянусь, ни одной детали он не упоминал.

«Откуда тебе знать, когда ты половину пропускал мимо ушей».

Из дальнейшего рассказа Кармашева у Бабкина понемногу сложился образ мальчика: импульсивный, не слишком умный, крепко обиженный на жизнь и в особенности – на Сафроновых, однако не озлобившийся. Стоило Сергею упомянуть психопатию, Кармашев скривился, как от зубной боли, и недобро прошелся по современной страсти рассадить по всем горшкам если не нарциссов, то психопатов. Сам он никаких отклонений у Серафима не заметил.

– Где ты был двадцать третьего? – спросил Сергей.

Кармашева не обидел его вопрос, он лишь понимающе кивнул.

– Когда Серафим ушел? Да здесь же, наверное… У меня обычно в двух студиях чередуются съемки, но это легко проверить. У Наташи все записано. Пойдем в нашу песочницу…

Ассистентка подтвердила, что в понедельник у них в десять утра началась первая фотосессия, за ней с небольшими перерывами шли четыре других.

– Закончили около половины шестого… – Она пролистала фото на своем телефоне и увеличила снимок. – Вот, я бэкстейдж снимала. Сложные прически, мы стилиста брали на эту съемку…

Сергей пролистал галерею образов: Илья с камерой, Илья дает указания стилисту, рыжеволосая женщина с цветами и ветками в волосах… Он поблагодарил Наташу и отошел.

Кармашев лежал на песке, раскинув руки. Из колонок звучало что-то тяжеловесно-классическое.

– Это что? – спросил Сергей.

– В смысле? А, «Прелюдия»! Это Бах. Когда у меня клиенты, я ставлю Моцарта. А когда есть время для себя, слушаю Баха.

– Есть разница? – удивился Сергей.

Отдави человеку его музыкальные предпочтения – и увидишь, каков он в бешенстве.

Но Кармашев лишь тихо засмеялся.

– С простодушием ты переигрываешь. Однако сделаю вид, что принял за чистую монету. Разница не просто есть – она, так сказать, концептуальная, мировоззренческая. Когда слушаешь Моцарта, понимаешь, что жизнь идет, или теплится, или бежит, может, еле тащится, но вот она, осязаемая, у тебя в руках! Воробьи на кустах сирени, дети, работа, Новый год, на Восьмое марта – мимоза, на Первое мая – поездка на дачу, друзья, дети, шашлыки с пивком… У меня под «Маленькую ночную серенаду» начинают шевелиться, ты не поверишь, самые вялые модели! Когда слушаешь Моцарта, ты жив как никогда. – Он сделал небольшую паузу, будто смущенный собственным пылом, и закончил с неловкой улыбкой: – А когда слушаешь Баха, ты бессмертен.