Темнота была вязкая, с запахом гудрона. Саня Симонцев выкарабкивался из нее, как из смирительной рубашки: отчаянно и без всякого проку. А затем сдался – и сразу откуда-то пришел свет.

– Прочухался вроде, – сказали невдалеке.

– Э, дружище! – позвал мальчишеский голос. – Просыпайся! Рота, подъем!

– Илюха, да оставь ты его, чо…

– Нет, он долго уже спит, нехорошо это. На вот, дай ему.

Сане смочили лицо. Он разлепил веки и понял, что гудрон ему почудился. Вокруг пахло, но чем-то странным: запах был тяжелый, сырой, как от грибов, забытых под дождем на крыльце. Дождь… Он вспомнил, что начинался дождь. Вот почему он сел в ту машину. Нет, даже не сел, только подошел ближе, когда водитель, веселый бородач, замахал ему, одновременно опуская стекло.

Подошел и наклонился к бородачу.

Но и только! Лишь подался к водителю, но его куснула оса, мир вокруг с готовностью покачнулся и уехал из-под ног. Его приняли чьи-то заботливые руки. Потом тряска, такая сильная, что ему грезились лошади: бесконечная карусель, на которую он, маленький, упрашивал маму купить билет, а когда наконец оказался на вожделенном черном скакуне, его мгновенно укачало. Это было несправедливо.

Такое же ощущение овладело им и сейчас, еще до того, как он открыл глаза. Случилось что-то очень несправедливое.

Саня сел, чувствуя, как все плывет.

– На, глотни! – гнусаво сказали рядом.

Он отпил из бутылки, ополоснул лицо и огляделся. Мир наконец-то остановил свое тошнотворно-плавное движение, и Симонцев недоуменно замигал.

Сначала он подумал про казарму. Вокруг него всегда много говорили про армию – не родители, естественно, а мальчишки, причем всех возрастов. У кого-то старший брат служил, кто-то подслушал взрослые разговоры… Тринадцатилетнему Сане армия представлялась местом жутковатым, но волнующим. Миром взрослых мужчин и странных порядков. Но в первую очередь он воображал ее серой, цементно-серой.

Именно такой и была комната, где он оказался. Пористые, как оладьи, стены в разводах и трещинах. Такой же потолок. Утопленные в нишах длинные лампы дневного света. Напротив – дверь с глазком. В проеме справа болталась неожиданно веселенькая, голубая в белую ромашку занавеска. На полу внахлест брошены два пестрых ковра: истлевших, грязных, с бахромой, выглядевшей так, словно ее жевали бродячие собаки.

Вдоль трех стен по периметру «казармы» высились двухэтажные койки. Три койки. Шесть мест.

Два из них были заняты.

На нижней кровати справа от Симонцева сидел, широко расставив ноги, крупный парень с бритой шишковатой головой. Саня решил, что ему не меньше шестнадцати. В выражении его лица было что-то бычье. Засаленная футболка, трико, сланцы на босу ногу… На широком предплечье Саня с удивлением рассмотрел татуировку: кабан, оскаливший клыки.

– Напился? – Бритый протянул руку. – Бутылку верни. Чай не твоя.

– Ну, допустим, и не твоя, Геннадий, – насмешливо сказали сверху.

Симонцев поднял взгляд. Со второго этажа койки слева свесился парень помладше. Судя по голосу, это был тот, который распорядился дать ему воды. На вид – полная противоположность первому. Лет четырнадцати, со светлыми глазами, тоже обритый, но с русым чубом, падавшим на лоб. Он легко, как кошка, спрыгнул на пол и присел перед Саней.

– Ну привет, бедолага!

– Привет, – хрипло сказал Симонцев, рассматривая его.

Он хотел спросить, где они, что происходит, как он здесь оказался, но замок щелкнул. Из коридора в комнату ввалилось странное существо.

Это был высоченный мужик – до того здоровый, что ему пришлось наклониться, чтобы не удариться о притолоку. Ярко-красные шорты не доходили ему до колен. В них была комом заправлена необъятная желтая футболка с изображением усатого водопроводчика Марио. Лицо у мужчины было такое гладкое, словно он ни разу в жизни не брился. Черные глаза навыкате оглядели троих мальчиков, и Саня непроизвольно подался назад. Мужчина открыл рот, постоял так немного с выражением какого-то детского интереса на лице, словно поджидая неосторожную муху, и громко, нараспев позвал:

– Игра-а-а-ай!

Взгляд его остановился на Сане.

– Игра-а-а-ай! – капризно повторил он.

Симонцев вжался в стену, и «Марио» сердито наморщил нос. Он взмахнул рукой, как будто невидимая муха все продолжала летать рядом, и сжал кулак.

Парень с чубом выпрямился и безбоязненно подошел к мужчине.

– Ну что, Стасик, – бодро начал он, глядя на него снизу вверх. – А правда, давай поиграем!

– Не-ет! Я хочу с ни-и-им! – Урод показал на Симонцева.

– А мы все вместе будем играть, – тотчас подхватил парень. – Вместе же веселее!

Урод постоял, переминаясь с ноги на ногу.

– Ла-а-адно. – Он сильно растягивал слова. – А жульничать не будешь?

– Честное пионерское!

– А этот?

Парень обернулся и уставился на Симонцева.

– Кто ж его знает, – весело сказал он и подмигнул оторопевшему Сане.

– Я не буду! – неожиданно для себя выпалил мальчик. – Честное… п-пионерское.

Мужчина постоял, бессмысленно глядя на него, и вдруг расплылся в широкой улыбке.

– Как тебя зовут?

– Саня… – растерянно сказал Саня.

– А меня – Стасик!

Так Саня познакомился с Чумой.

Он так и не выяснил, кто придумал эту кличку. Чума никогда ничем не болел, даже насморк на сквозняке не подхватывал. И тем не менее он был полностью и безоговорочно – Чума. В глаза – Стасик, временами – Контуженый, а в совсем плохие дни…

Впрочем, в ту минуту Саня Симонцев понятия не имел ни о каких плохих днях. Он вообще ни о чем не имел понятия и лишь понуро встал, не представляя, чего ожидать.

Мужчина вышел, не заперев за собой дверь. Мальчик чуть было не метнулся в открытый проем, инстинктивно, как зверь из ловушки, но бросил взгляд на сокамерников и удержался. Оба они стояли спокойно, чуть расслабленно, словно открытая дверь ничего не значила.

– Что за игра? – спросил Симонцев шепотом у парня с чубом.

Тот мельком глянул на него и снова стал следить за дверью.

– Ты, главное, иногда уворачивайся, а иногда нет, – рассеянно ответил он.

– В смысле – уворачивайся? От мяча?

Ему никто не ответил. Саня облизнул губы и тоже уставился на черный проем.

Тяжелые шаги – и человек, назвавшийся Стасиком, вбежал в комнату. В первый миг Сане показалось, что эта огромная туша его попросту снесет. Но Стасик затормозил, остановился посреди комнаты и оглядел всех троих с лукавым выражением.

– Мячик принес!

Он поднял над головой эмалированную кастрюлю, которую до этого, как младенца, прижимал к груди. На боку кастрюли топорщились нарисованными иглами сосновые ветки. Саня знал эту кастрюлю как родную, потому что в точно такой же его бабушка ставила опару.

– Игра-а-ай! – завизжал Стасик.

И метнул кастрюлю в него. Симонцев едва успел уклониться. Кастрюля просвистела, как снаряд, и врезалась в стену. Прежде чем мальчик сдвинулся с места, парень с чубом подбежал к ней, схватил и по высокой дуге бросил в сторону мужчины.

– Навесной!

Стасик поймал кастрюлю и тотчас отправил в сторону Гены. Будь это мяч, он был бы крученым. Тяжелая кастрюля лениво сделала в воздухе пол-оборота и врезалась Гене в плечо с татуировкой.

От пронзительного визга Симонцев едва не оглох. Но визжал не Гена – тот лишь шипел от боли и быстро-быстро растирал плечо. Визжал Стасик, воздев руки к потолку.

– Эй, ты! Подбери кастрюлю и кидай! – скомандовал парень с чубом.

Если Саня что-то и начал понимать, то лишь одно: чубатого надо слушаться. Поэтому он подбежал к кастрюле, схватил и бросил.

Бросок получился слабым. Кастрюля с громыханием подкатилась к ногам Стасика. Тот перестал визжать, уставился на Саню, и тот понял, что урод недоволен.

– Плохо играешь! Если будет плохо, урок у меня получишь!

– Стасик, Стасик, я тут! Бросай! – Парень с чубом выставил перед собой ладони.

Но урод, схватив кастрюлю за ручку, метнул ее от себя. Саню поразили два обстоятельства. Во-первых, легкость, с которой Стасик проделал это: словно в его руках была пустая корзинка. Во-вторых, точность. Сане размозжило бы лицо, если бы не многолетний опыт игры в вышибалы. Он вновь увернулся, и кастрюля приземлилась на его койку.

– А-а-а! – заорал Стасик. Кулаки его были стиснуты, лицо побагровело.

До смерти перепуганный, не понимающий, где он сделал ошибку, Саня замер в растерянности.

– Плоховато! Плоховато! – обиженно кричал идиот.

– Кастрюля, кастрюля, взлети выше солнца и степи с высот огляди! – звонко пропел парень с чубом. Саня дико взглянул на него. – Навеки умолкли весе-олые хлопцы, в живых я остался один.

– Хрен тебе! – неожиданно отозвался Гена. – Один он остался…

Прыгнул к кастрюле, швырнул в певуна – и попал. В последний момент тот как-то странно извернулся боком, и эмалированное дно ударило его по бедру. Парень с чубом вскрикнул от боли и точно так же принялся растирать ногу.

Снова ликующий визг Стасика. Саня зажмурился, не в силах выносить зашкаливающую концентрацию бреда в его новой реальности, и пропустил тот момент, когда в комнату вошел человек.

Он открыл глаза – и человек уже был здесь. Словно всегда стоял, рассматривая их с несколько удивленной улыбкой.

Это был взрослый. Вот что было главное. Считать Стасика взрослым Симонцев совсем не мог, а вот этот был настоящий. Его охватило такое облегчение, что он чуть не расплакался.

Пришел взрослый человек, и сейчас он наведет порядок.

Саня сделал к нему шаг на негнущихся ногах. Он был вежливым мальчиком, поэтому сначала позвал:

– Здравствуйте!

Человек заинтересованно посмотрел на него. Был он коренастый, в потертой кожаной куртке, и несло от него нормальным запахом – сигаретами и потом. Прищуренные синие глаза уставились на Саню.

– Выпустите меня, пожалуйста. – Голос у Симонцева срывался. – Меня тут держат… а я вообще не знаю… я даже не помню, как я здесь оказался… А этот… – Он ткнул в идиота. – Нам выйти не дает! И кастрюлями бросается! Мне к маме надо, она волноваться будет!

У него все-таки брызнули слезы, но это уже не имело значения. Страшный мутный сон наконец-то закончился. Сейчас идиоту в красных трусах дадут по шее, а его выведут на свежий воздух и покажут, где останавливается трамвай.

Саня сделал еще шаг к веселому синеглазому человеку и поймал взгляд парня с чубом.

Взгляд этот был полон жалости.

Несчастного тринадцатилетнего Сашу Симонцева, домашнего мальчика, хорошиста и местами отличника, которому бабушка пекла пирожки с капустой и разрешала собирать деревянной ложкой пенку с малинового варенья, этой жалостью хлестнуло, точно кнутом. Он замер на полушаге и в промежутке между двумя ударами сердца осознал, как страшно ошибся. Трамвай рванул с остановки, разгоняясь до космических скоростей и унося от него маму, папу, бабушку и бабушкиного хромого кота Ибрагима.

А Саня остался в цементном подвале.

– Что ж ты ябедничаешь, – укорил его синеглазый человек. – Взрослый мальчик, а ябеда. Доносчику первый кнут. Слыхал такое выражение?

Симонцев наконец-то узнал его. Это был водитель, который махал ему из легковушки. Только в машине он был с бородой, а сейчас – обычный мужик с короткой щетиной.

– А куда вы бороду дели? – глупо спросил он.

Тот захохотал и поманил Стасика:

– Ну все, пойдем ужинать.

– Дима, мы игра-а-аем! – запротестовал тот.

– Хватит уж, наигрались. Пошли, я сказал.

Стасик поднял кастрюлю и вперевалку вышел из комнаты. Дверь захлопнулась, щелкнул замок.

Саня присел на край кровати. В голове было как после пожара: черно и страшно.

– Все целы – уже хорошо! – объявил парень с чубом. – Ген, четко попал: в жопку.

– Опыт не пропьешь!

– А ты, значит, Саня… Давай хоть познакомимся по-человечески.

– Геннадий, – пробубнил татуированный и бухнулся на свою койку. – Слышь, малой, ты котелком шваркай в другой раз сильнее.

Симонцев посмотрел на парня с чубом.

– А ты Илья? Я слышал…

– Да не, это меня Геныч так иногда зовет. В минуты душевного волнения. – Парень улыбнулся и протянул руку. – Я Макар. Макар Илюшин.

– Имя какое… редкое… – проговорил с запинкой Симонцев, пожимая руку.

– Спасибо бабуле, поклоннице Макаренко. Это педагог такой. С беспризорниками работал. И книжки об этом написал. Эх какого бы человека он сделал из тебя, дружище Геннадий!

– Обойдусь, – лениво отозвался тот.

– Ну, Саня, рассказывай, как тебя угораздило.

* * *

Рассказ Симонцева Макар выслушал без всякого удивления. Только покивал, словно чего-то такого и ожидал.

– А вы… – тусклым голосом спросил Саня. – Вы давно здесь?

– Ну так, – уклончиво сказал Макар. – По-разному. Я меньше. Геныч дольше.

– А как сюда попали?

– Я – по глупости. А Генку купили.

– Как это?

– Ген! Поведай товарищу…

Гена поворочался – и начал рассказывать. Говорил он плохо, косноязычно, и рассказ его был довольно бессвязен. Большую часть Симонцев скорее угадал, чем понял.

Геннадию Рудному было не шестнадцать, а всего пятнадцать. Жил он в деревне с дядькой. В повествовании появлялись и исчезали какие-то невнятные бабы, мелькали мужики, в именах которых его слушатель быстро запутался, вдруг возникли продавщица с участковым и почему-то сосед-мотоциклист, роль которого так и осталась туманна. Однако Саня уловил четко, что жизнь у Гены была нелегкая. Он не посещал школу – что в мире Симонцева было совершенно немыслимо – и в основном помогал дядьке по дому, на огороде и с уходом за скотиной. Рассказывая, как он пас деревенское стадо, Гена просветлел. В подробностях изобразил, как они с дядькой отравились метиловым спиртом и чудом остались живы. Потом начал заунывно рассказывать о склочной соседке, которая постоянно «насчет нас звонила». Симонцев напряженно вслушивался, пытаясь из обрывков составить цельную картину.

– Ну а потом эти приехали… А мы с дядькой чот с утра посрались… А чего он, я ему говорил, а он это. Ну, короче, и того. Сговорился он. А я чего? Мне откуда знать? Я Кашпировский, что ли? Выхожу – забрали меня. Очухался – блин, темнотища! А я темноту не люблю. Меня, когда темно, это… И потом башка раскалывается. Эти приходят, ржут. Ну а потом, короче, как обычно все. Ну, ты видел.

– Видел, ага, – растерянно подтвердил Саня.

– А после этого привезли. – Гена кивнул на Илюшина. – Малеха повеселее стало. Хотя тож это. Хуже комара.

– Ты лучше скажи, сколько дали-то за тебя? – насмешливо спросил Макар.

– Да не помню я!

– Брось! Мне-то говорил!

– Отвянь. Чо прилип!

Гена нахмурился и перевернулся на другой бок, показывая, что разговор закончен.

– К нему привыкнуть надо, – вполголоса сказал Макар. Он уселся по-турецки на койке Сани. Если зажмуриться, можно было представить, что они в пионерском лагере болтают в тихий час, вместо того чтобы спать. – Но главное ты уловил, да? Дядька его продал. Не знаю, сколько братья за него дали, Генка каждый раз путается в показаниях. Знаешь, что самое обидное? Он даже видел, как деньги за него передавали. Только не понял, что именно у дядьки купили. А купили-то они – его.

Под его правой бровью Саня разглядел шрам в виде звездочки.

– Чушь какая-то! – Симонцев с силой помотал головой. – Это же… работорговля!

Он никак не мог понять, отчего эти двое, Макар и Гена, так спокойны.

– Ну, видишь, одного сторговали. Тебя прямо на улице похитили.

– А ты?

Макар помрачнел и отмахнулся:

– Со мной совсем по-идиотски вышло. Даже вспоминать неохота.

– А почему братья? – спросил Саня.

– Так они в натуре братья. Старшего, который вторым пришел, Димой зовут. Для нас – Кабан. Младшенький – Стасик. Если по-настоящему – Чума. Только в лицо его так не называй, он обижается. А когда Чума обижается… – Макар вытянул губы трубочкой и покрутил головой. – Ладно, пошли, сортир покажу.

За голубой занавеской оказались унитаз и раковина с ржавым пятном вокруг слива. Саня в каком-то отупении включил и выключил воду, изучил батарею, на которой сушились трико, носки и трусы. У него вдруг громко заурчало в животе.

– Кормежка теперь только на завтрак, – с сожалением сказал Макар. – Пошли, скоро свет отключат.

– Откуда ты знаешь?

Илюшин пожал плечами. Возле своей койки Саня помялся, не понимая, что нужно делать. Ложиться под одеяло было… глупо. Но Гена уже похрапывал, а Илюшин проворно, как обезьяна, забрался по своей лесенке наверх и тоже укладывался, словно вил гнездо. Саня лег не раздеваясь.

И тотчас погас свет, будто за ними наблюдали.

– Макар, – позвал Симонцев. – Макар!

– А?

– Что с нами будет?

Илюшин помолчал.

– Спи, – наконец сказал он. – Завтра во всем разберешься.

* * *

Саню подбросило на постели, словно от удара током. Он не знал, сколько проспал, но свет уже горел. Генка заправлял постель. Выцветшие семейные трусы ниже колена оказались пошиты из той же ткани, что и туалетная занавеска.

– Так, сегодня Чума точно будет в ударе. – Макар спрыгнул сверху, потер глаза. – Живо, зубы чистим и на обжираловку – стройсь!

Симонцев натянул штаны, умылся и встал третьим возле выхода, как в очередь. Дверь открылась, и появился опухший Стасик. В руках он нес картонную коробку.

За ним вошел его брат. На мальчиков он даже не взглянул.

– …повторял четыре раза, – спокойно и размеренно говорил он. – Кто завел, тот и кормит.

– Спа-а-атеньки хочу!

– А я хочу, чтобы ты мне нервы не мотал. Хочешь спать – выпускай малых на волю и дрыхни сколько влезет.

Только тут он словно заметил всех троих, выстроившихся у стены.

– Доброе утро, пацаны.

– Доброе! утро! дядя! Дима! – хором отчеканили Гена и Макар.

– Как ночка прошла? Комары не кусали?

Нестройные смешки были ему ответом. Симонцев молча наблюдал за происходящим.

Прямо на пол, на засаленный ковер Чума поставил коробку и снял крышку. Внутри оказались бутерброды с колбасой, термос, три туристические кружки и миска с чем-то белым, что Саня поначалу принял за сахар.

– Кормление хыщников! – сказал Кабан, сделав упор на «ы». – Ложечку за маму, ложечку за папу.

Услышав про маму, Симонцев вздрогнул, как от удара. Чума уже тыкал ему в лицо ложкой с белым порошком.

– Это что? – не удержался мальчик, давясь какой-то безвкусной жесткой гадостью.

– Скорлупа, – пояснил Кабан. – Чтобы никто не говорил, что я о вас не забочусь.

Саня вытаращил на него глаза.

– Совсем, что ли, серый? – удивился тот. – Это же чистый кальций. Для зубов полезно, для костей. Вы же растущие организмы, понимать надо!

Кабан ушел, только убедившись, что они съели все содержимое миски.

– Ты дежурный, – сообщил Чума и больно ткнул Симонцева в плечо. – После завтрака, понял? Дежурный!

– Понял, – хрипло сказал Саня.

Как только дверь закрылась, ему в нос шибанул подкопченный аромат колбасы – словно открыли заслонку с запахами. Мальчики расселись на полу вокруг коробки, Макар аккуратно разлил чай по кружкам.

Саня схватил свой бутерброд.

– Куда?! – прикрикнул Гена. – Тихо, жди.

– Чего?

Гена распростер над коробкой ладонь, закрыл глаза и пробормотал:

– Будь, моя закуска, свята, крылата, на добро и здоровье богата.

Саня не удержался и фыркнул. Гена мрачно зыркнул на него.

Свежий хлеб, колбаса, сладкий чай… Сане показалось, что у него давно не было такого вкусного завтрака.

– А что за дежурство? – промычал он с набитым ртом.

– В забой пойдешь, Чуме помогать, – отозвался Макар. – Прибрать-начистить-порезать. Все, что дома делаешь.

Саня ничего подобного дома не делал, но решил промолчать.

– А почему он будет в ударе?

– Кто?

– Чума. Ты утром сказал.

– А-а… – Макар помялся. – Ну, новый человек появился. Ему все интересно. Ты, главное, его не зли, понял?

– Дураков нет, – пробормотал Саня.

Илюшин коротко глянул на него с выражением, которое Симонцев не смог истолковать, но продолжать не стал.

После завтрака Чума забрал коробку и вскоре вернулся с длинной веревкой. Она свисала с его локтя, как лассо у ковбоя. Симонцев даже шарахнуться не успел, как вокруг его горла был затянут узел.

Он уставился на идиота:

– Петля? Серьезно?

Чума подергал влево-вправо, и Симонцева мотнуло туда-сюда. Второй конец его мучитель обвязал вокруг собственного запястья.

– Поводок! – громко сказал Чума и осклабился. – Су-учка на поводочке! Ай, дурак, плохое слово!

Саня сглотнул. Он боялся этого жуткого психа до дрожи. Однако показать это было бы постыдно.

Чума подтолкнул его в спину в сторону двери. Саня обернулся на Илюшина, тот ободряюще кивнул напоследок, и дверь закрылась.

Коридор.

Еще одна дверь.

Лестница.

Снова дверь!

Каждую из них Чума поразительно быстро запирал за ними. Симонцев сказал себе, что этого человека нельзя считать неуклюжим. Может, он и идиот, но способен быть и ловким, и стремительным.

Они поднялись наверх и вывалились в просторную комнату.

Больше всего Саню поразили лучи, льющиеся сквозь шторы. Он как будто оказался на дне деревянной шкатулки, которую приоткрыли, и внутрь хлынул солнечный свет.

Глубоко вдохнув, он огляделся.

Первое, что бросилось ему в глаза, – решетки на окнах. Перед входной дверью, за которой, несомненно, находился тамбур, лежал полосатый домотканый коврик. Не хватало только кота.

Ковры на стенах. Продавленный диван в пятнах. Стол под прожженной скатертью, стулья, два деревянных столба, подпирающих крышу, вколоченные в них металлические крючья – зачем? В соседней смежной комнате он разглядел плиту, раковину, нагромождение посуды. Ведра, какие-то тазы, разбросанное шмотье… Чума потянул его за собой, и под ногами скрипнула половица.

Они были в деревенском доме.

– Сюда иди, дурачок! – позвал Чума, дернув веревку.

Симонцев непроизвольно поднял руки к шее, чтобы ослабить петлю. И получил подзатыльник такой силы, что голова у него мотнулась, как у марионетки. Чума предъявил ему ребро ладони.

– Будет тебе урок!

Словно барана на привязи, он дотащил пленника до раковины и сунул ему мочалку.

– Мой!

Следующие три часа Симонцев отмывал посуду, раскладывал одежду, пылесосил диван и ковры, чистил картошку, скреб содой раковину, драил полы… Надо отдать должное Чуме: он оказался терпеливым надсмотрщиком. Его не злило, что приходится по три раза объяснять неумехе, как обращаться с тряпкой и ведром. Но стоило Сане отвлечься от работы и уставиться в окно, Чума вытянул его веревкой по спине. В первые секунды он ничего не почувствовал. А затем между лопатками вспыхнул болезненный жар, словно его ударили не веревкой, а раскаленным прутом.

– Глюпий мальчик, – явно кривляясь, сказал Чума.

Саня промолчал. Он страшно устал, спину жгло, а самое главное – Чума неотступно следовал за ним, что-то бессвязно бормоча. Наблюдал. Иногда начинал смеяться. Кажется, заносил Санины поступки в какой-то ему одному видимый реестр. Время от времени в его взгляде мелькал пугающий интерес – так энтомолог смотрит на редкую бабочку.

Когда настало время обеда, мальчику хотелось только одного: чтобы его отвели в подвал и там закрыли.

– На-а-ада делать еду!

Под руководством Чумы Саня разогрел макароны с мясом, неумело порезал салат. Они погрузили еду в коробку, спустились в подвал, и его оставили с товарищами по несчастью.

– Досталось тебе? – спросил Илюшин.

– Подзатыльник влепил. И по спине огрел веревкой. Больно!

– А, ну это, считай, и пальцем не тронул! – бодро сказал Макар и взялся за вилку.

– Будь, моя закуска, свята, крылата, на здоровье богата! – благословил еду Геннадий, и все приступили к трапезе.

После обеда Симонцева заставили мыть посуду. Когда его вернули в подвал, он без сил повалился на койку и заснул.

* * *

– Ситуационные игры! Ситуационные игры!

Визгливый голос ворвался в его тяжелый сон. В первый миг Саня подумал, что эти слова ему приснились. Чума постоял над ним, уперев кулаки в бока, и неожиданно добавил:

– Сплочение коллектива!

Саня взглянул на Илюшина, и сон как рукой сняло. Макар был напряжен.

Опять будет швыряться кастрюлей?

Вместо этого Чума уселся на ковре, скрестив ноги, и объявил высоким манерным голосом, явно кому-то подражая:

– Начинаем наш марафон!

Макар и Гена обменялись быстрыми взглядами. Оба расположились перед Чумой, на небольшом расстоянии друг от друга. Симонцев последовал их примеру.

– Загадочка! Вы ведь любите загадочки, мальчики?

От этого высокого голоса у Сани мороз прошел по коже. Нет, Чума не кривлялся. Он кому-то подражал.

– Море волнуется раз, – торжественно начал Чума. – Море волнуется два, море волнуется три, морская фигура…

Он широко разинул рот и выжидательно уставился на пленников.

Все молчали.

– Ну! – рассердился Чума.

– Морская фигура, замри, – бухнул Генка.

Чума наклонился и с размаху ударил его по щеке.

– Дурак! Говори, как надо! Море волнуется раз, – начал он уже быстрее и без улыбки. – Море волнуется два, море волнуется три…

– А вот Стасик не волнуется, у Стасика все хорошо, – успокаивающе сказал Макар.

Следующая оплеуха досталась ему. Илюшин поморщился и прижал ладонь к покрасневшей щеке.

– Плохо! У Стасика все плохо! – выкрикнул Чума. – Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три…

– Морская фигура, замри! – ляпнул Генка.

Даже Симонцев понимал, что говорить этого не стоило.

– А-а-а-а! – заорал Чума, словно пытался перекричать голосистого младенца. – А-а-а! Нарочно выводишь меня, нарочно!

– Я не нарочно! Это игра такая!

– Другая! Другая игра!

– В нее так играют!

– Еще раз скажи!

– Морская фигура, замри!

Бац! Чума двинул ему в ухо, и Гена завопил от боли.

– Морская фигура! – выкрикнул идиот ему в лицо. – Морская фигура!

Гена повалился на пол, зажимая ухо ладонью, и Саня понял, что у них один выбывший. Они остались с Макаром вдвоем.

В этот момент с ним случилось странное. Он разделился, как амеба, на двоих мальчиков.

Первого Симонцева колотило от ужаса. Его обманом затащили в чужой безумный мир. Он не должен здесь находиться. Это просто невозможно, понимаете вы или нет? Приняв это решение, Симонцев номер один, подвывая от страха, закрыл глаза руками и закричал, что больше он в этом участвовать не станет. Ему всего тринадцать, он не обязан играть со взрослыми психами, отстаньте от меня все, ОТСТАНЬТЕ! НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ!

Второй Симонцев замер, обдумывая стратегию. Чутье подсказывало, что единственный способ выжить здесь – это принять все происходящее за норму. Здесь живут вот так. Значит, и ему придется. «Прикинься, что ты такой же, как они. Соображай быстро. Не удивляйся. Не ной».

И поскольку Симонцев номер один так и сидел зажмурившись, Симонцев номер два перехватил управление.

Он посмотрел на Макара. Илюшин ловил каждое движение Чумы. Тот вцепился руками в волосы, покачался и снова уставился на них. Глаза у него покраснели и слезились.

– Море волнуется ра-аз, – угрожающим шепотом начал он, – море волнуется два, море волнуется три…

Саня понимал, что теперь его очередь отвечать, но вид катающегося по полу Генки выбил из него остатки идей.

– Четыре, пять, шесть, семь, восемь, десять, – быстро сказал Макар.

В следующее мгновение он тоже свалился на пол, подвывая от боли.

Саня вскочил и попятился.

– Сядь! – не терпящим возражений тоном приказал Чума. – Сядь!

– Сядь на место! – прошипел Илюшин. – Хуже будет, осел!

– Море волнуется раз, море волнуется два, – забормотал Чума, когда мальчик послушался, – море волнуется три…

– Треугольник, – сказал Симонцев и непроизвольно вжал голову в плечи.

– Треугольник? – озадаченно переспросил Чума.

– Фигура такая. Треугольник. Морская. Морская фигура.

Он почти поверил в то, что все получилось. И даже когда Чума замахнулся, это выглядело как попытка напугать его, всего лишь напугать…

А затем снизу прыгнул грязный ковер, и Симонцев ударился об него лицом.

Ему приходилось дважды участвовать в дворовых драках, а еще однажды его не взяла анестезия в кресле стоматолога. Саня был уверен, что знает, что такое боль. Но ощущения, которые он испытал сейчас, не шли ни в какое сравнение с прежними. Он даже не почувствовал облегчения, когда за Чумой захлопнулась дверь.

* * *

– Если он что-то вбил в башку, само оно у него не вылетит, – сказал Макар.

Все трое сидели, прижимая к голове комья туалетной бумаги, намоченной холодной водой. Со стороны они напоминали трех обезьянок. Обезьянки стояли у бабушки на комоде. Саня знал, что это буддийские символы, они означают «не вижу дурного», «не говорю дурного», «не слышу дурного». Ему были известны даже имена обезьянок.

– Кикадзару, Ивадзару, Мидзару, – пробормотал он.

– Ты чего там, колдуешь?

Гена заинтересованно уставился на него. Только теперь Симонцев заметил, что синий кабан на его плече превратился в грязное пятно.

– Ой, татуировка твоя… Что это с ней?

Макар с Геной покатились со смеху.

– Аха-ха! Ты думал, реально наколка?.. – задыхался Макар. – Да я ее ручкой нарисовал! А круто было бы… Сидим тут, как зэки… купола с крестами бьем…

Он вытер слезы и похлопал Саню по спине:

– Это мы от скуки изгалялись. Тебе тоже нарисую, если захочешь.

– У тебя ручка есть?

– И ручка, и карандаш. Утром выдают, вечером отбирают. Кабан бдит.

Симонцев покрутил это известие в голове. Ручка, карандаш… Можно попробовать подать сигнал наружу…

– Записку хочешь написать? – проницательно спросил Макар. – А я давно предлагаю снять с Геннадия кусок кожи, как индейцы делали.

– Я те сниму!

– Свернем в трубочку и отправим с почтовым голубем на материк! – не унимался Макар.

Саня фыркнул. Резь в ухе наконец-то прекратилась, и он познал расслабленное счастье человека, у которого ничего не болит. Спустя несколько секунд все трое уже хохотали.

– Чуме дать конвертик… – сквозь смех выдавил Симонцев. – Пусть отнесет на почту…

– Ха-ха-ха!

– Не, лучше сразу в милицию…

– Хорош ржать, кони, – урезонил Макар. – Чума вернется, и чем мы его порадуем? Не слышу ответа!

Гена сострил:

– Ты глухой на одно ухо, вот и не слышишь.

– Будем глухие на оба, если не отгадаем.

Саня поразмыслил и спросил:

– А раньше загадки были?

– Само собой. Любимое его развлечение. Но попроще.

– Какие?

– Ген, последнюю помнишь?

– «Дети любят молодца, а колотят без конца», – заунывно продекламировал Гена.

– А, точно! Ну, это просто. Сам допетришь?

Симонцев понимал, что настоящая отгадка – «мяч» – не подходит. Но больше в голову ничего не приходило.

– Мозгами-то пошевели!

– Чума! – осенило Саню. – Это сам Чума!

– Молодец, делаешь успехи!

Он даже покраснел от похвалы.

– А до нее?

– «Белая пушинка на руку упала и пропала».

– Снег, – не раздумывая выпалил Саня, и Илюшин изобразил, словно в замедленной съемке, удар ему в челюсть.

– Ты-дыщ! – сказал он. – Все, ты выбыл.

Оказалось, что правильный ответ – перья из подушки. Когда-то на глазах Чумы разодрали подушку, и разлетевшиеся перья осели в его памяти.

Макар и Гена стали вспоминать, как они вышли на правильный ответ, и под их болтовню Саня незаметно задремал.

Разбудил его Чума.

– У-у-ужин. Надо готовиться.

Под «готовиться» подразумевалось накрыть на стол, разложить по местам вещи, которые Чума успел разбросать, расправить дорожки, сварить картошку, почищенную утром…

Однако Симонцев начал смотреть на домашний труд иначе. По сравнению с загадочками все, что он делал, было легко и даже приятно. «Все приятно, пока не бьют», – сформулировал он.

Утром он был поглощен страхом, своими переживаниями, новизной всего, что его заставляли делать… Теперь он куда внимательнее приглядывался к Чуме. Симонцев очень удивился бы, если б ему сказали, что путь, на который Гена и Макар потратили немало дней, сам он прошел за несколько часов.

Чума следовал за ним, как хозяин за пуделем. Раздавал указания. Хихикал, отзывался на неслышимые голоса. Бормотал себе под нос. Саня прислушался.

– Шел, нашел, ушел, зашел, – бурчал Чума. – Картошка-ложка-понарошку. Ложка-понарошку! – Он захихикал. – Ложка-морковка. Ложка-кошка… Кошка-свекровка.

Он выстраивал цепочки слов, сбивался, возвращался назад, подбирал новые… «Свекровка» Чуме особенно понравилась, он катал ее на языке, пробовал, облизывался и возвращался снова и снова. Но придумать новые рифмы, кроме кошки с морковкой, не смог, и вскоре начал сердиться. Симонцев съежился и постарался делать все как можно быстрее и незаметнее.

– А-а-а-аковка! – пробовал Чума. – Заковка! Шуковка!

У Симонцева толкались во рту десятки подходящих рифм, но он держал губы плотно сжатыми.

Наконец в дверь позвонили. Вернулся Кабан.

Чума потащил пленника за собой. Он суетился вокруг брата, вешал куртку в шкаф, убирал ботинки, подавал тапочки, а за ним мотылялся на веревке Саня. На него оба брата, казалось, не обращали внимания.

– Жрать хочу, как не в себя, – сказал Кабан, проходя в комнату. – Картошечкой пахнет… Эх, картошечка моя родная! Стас, селедку достань. Да не там, в холодильнике… Суп разогрел? Молодец! Да ладно, сам налью, не переломаюсь… Иди с чоботами разберись.

Чума небрежно набросил петлю на крюк, вбитый в столб, и вышел из комнаты. Где-то он кряхтел, шумел, что-то двигал… Саня не думал об этом. Он смотрел на мужчину, склонившегося над столом.

Огромная сутулая спина походила на валун. Но внутри этого валуна жило движение. Рука Кабана шевелилась как механическая, с жутковатым автоматизмом. Нырок вниз, зачерпнуть, вверх. Секундная задержка – и вновь плавное падение.

Сам Кабан при этом оставался совершенно неподвижен. И еще – уши. Они двигались с такой интенсивностью, словно Кабан жевал ушами. Челюсти его были Симонцеву не видны, он наблюдал за жутким человеком сзади и, видимо, не появлялся в поле зрения Кабана дольше положенного, потому что тот вдруг положил ложку на край тарелки, цыкнул зубом и сказал, не оборачиваясь:

– Дурить, надеюсь, не будешь? Глупостей всяких, типа по башке меня огреть, – не надо.

Саня собрался с духом и вышел на свет. Кабан поднял к нему небритое лицо. Оно было нормальным, абсолютно нормальным: лицо уставшего и проголодавшегося работяги. «Я смогу ему объяснить… договориться…»

– Вы должны меня отпустить, – как можно убедительнее сказал Саня.

– Это почему? – без улыбки осведомился Кабан.

Саня на миг запнулся. В каком смысле – почему? Его серьезно спрашивают или в шутку?

– Это неправильно – то, что здесь происходит! – с силой сказал он.

– Малой, жизнь вообще штука такая, неправильная, – флегматично ответил Кабан, возвращаясь к тарелке.

Саня стиснул зубы.

– Это преступление!

Кабан дохлебал остатки супа, вытер рот тыльной стороной кисти и рассудительно сказал:

– Преступление или нет, это должны решать специальные органы. Милиция там, товарищ следователь, судья… Видишь ты рядом милицию или судью? То-то и оно.

Саня смотрел на него непонимающе. Спокойствие Кабана казалось ему абсолютно необъяснимым.

– Ваш брат – сумасшедший, – сказал он наконец. – Его надо лечить!

Если бы Кабан рассердился, Саня понял бы эту реакцию. Но тот лишь пожал плечами:

– А меня и так все устраивает. – Он, не глядя, сунул мальчику тарелку и махнул в сторону раковины. – С обратной стороны не забудь отмыть. Чему вас только родители учат. Никчемушники вы, бездельники.

* * *

Когда Чума притащил Саню в подвал и снял с его шеи петлю, мальчик рухнул на свою койку навзничь.

– Ну, там чего нового? – лениво спросил Гена. Он сидел, скрестив ноги, и выковыривал грязь из пупка.

Саня молча покосился на него, ничего не сказав.

– С Кабаном, что ли, пообщался? – с неожиданной проницательностью предположил Макар, свесившись со второго этажа.

Симонцев взглянул на соседа.

– Валить нам надо, – с глубокой убежденностью сказал он.

Илюшин отложил листок, на котором что-то черкал, и глаза его заинтересованно блеснули.

– Серьезно? Эх, а без тебя мы бы не догадались. И как же нам, по-твоему, валить?

– Не знаю пока. – Он сделал вид, что не слышит издевки.

– А ты подумай, – вкрадчиво предложил Макар.

Симонцев встал и принялся возбужденно ходить по комнате.

– Да хоть стену ложкой проковырять! – громко сказал он. – Подкоп сделать! Что угодно, только не в заднице шуровать, как вон этот! – Он презрительно ткнул в Гену.

– Э! Не в заднице, чего сразу в заднице! – Тот скомкал содержимое пупка и бросил в его сторону.

– А-а-а, стену ложкой. Ну понятно. Будут еще гениальные идеи, обращайся. Пятое окошко, с двенадцати до часу по будним дням. – Макар, утратив интерес к разговору, отвернулся лицом к стене.

Если бы Симонцев не был абсолютно уверен, что Илюшин при желании выбьет из него душу, а Гена поспособствует, он набросился бы на него с кулаками.

– Я хотя бы что-то предлагаю! – звенящим голосом бросил он.

– Ты не предлагаешь, ты фантазируешь, – мгновенно отозвался Макар. – Воин, блин. С ложкой против бетона.

Саня глубоко вдохнул.

– Я хотя бы воин, – холодно сообщил он. – А вы – ссыкло.

– Чо ты сказал?!

– Тише, Геныч, тише… – Макар повернулся и легко спрыгнул с кровати. Покрутил головой, словно разминаясь перед дракой, и мгновенно оказался возле Симонцева.

Сане стоило большого труда не отступить, видя этот полный холодной ярости взгляд. Он сжал кулаки и тоже шагнул вперед. Теперь они стояли нос к носу, оба злые, готовые к драке.

– Значит, мы ссыкло? – спросил Макар.

– А кто еще? Ссыкло и есть.

Кулак прилетел ему в скулу. Удар был несильным, но Симонцева отбросило назад. Он бессмысленно махнул в ответ рукой. Макар без труда уклонился и выпрямился.

– Ссыкло! – процедил Саня. – Трусы собачьи. Сидите тут, ни фига не делаете.

Второй удар рассек ему губу. У Симонцева осталось впечатление, что Илюшин мог бы сломать ему нос, но по какой-то причине не стал.

Он слизнул кровь и сплюнул в угол. Так делали старшие мальчишки, и в этом был шик. Но его собственный плевок едва не повис на штанах.

Гена без особого интереса поглядывал на них.

– Вводится новое правило, – растягивая слова, сказал Макар. – Ты начинаешь следить за базаром. А то вони от тебя много, а реальной пользы – с гулькину писю.

Симонцев подумал, не броситься ли на него, но им внезапно овладела апатия. Неистовое возбуждение схлынуло, и стало наплевать и на кровь, и на то, что ему дважды врезали. Он отвернулся и, шаркая, ушел на свою койку. Если бы Гена накрыл его подушкой и принялся душить, Саня даже не стал бы сопротивляться. Его тошнило от происходящего.

Кровать просела, и он услышал голос Илюшина:

– Сбежать отсюда так, как ты предлагаешь, невозможно. Этот подвал – бетонная коробка в земле.

Саня заткнул уши, но это не помогло.

– В подвале три комнаты, включая нашу. Все укреплены будь здоров. Кабан рассказывал, он сам тут все строил. Это, блин, бункер. Может выдержать попадание ядерной бомбы. Опять же, с его слов.

Макар говорил так спокойно, словно не бил только что Симонцева по лицу. Услышав про комнаты, Саня повернулся и уставился на него:

– Откуда ты знаешь?

Илюшин вздохнул.

– Мы совсем, по-твоему, придурки? Я здесь с начала марта. А Геннадий – вообще почти год.

– Не почти, а больше года, – поправил Гена.

Саня забыл о рассеченной губе и ноющей скуле. Он посмотрел на Макара, потом на Гену, потом снова на Макара.

– Больше года?!

Илюшин пожал плечами. У Симонцева вдруг вспотели и резко похолодели ладони. Это было очень странное ощущение. Он непроизвольно вытер их о штаны и сглотнул.

Как это – больше года? Он мог поверить в две недели, в три. Даже в месяц, хотя этот срок казался ему безумным. Но год?! А Илюшин с начала марта… Выходит – три месяца?

Год провести в этой вонючей норе, не выходить на улицу, служить игрушкой для идиота…

Он вскочил, оттолкнул Макара, кинулся в угол, и его стошнило на бетонный пол.

* * *

– Мы думали украсть инструменты, – размеренно рассказывал Илюшин, наблюдая, как Саня отмывает пол. – Ничего не получилось. Кабан – зоркая сволочь, он бдит. А вырубить Чуму, пока его нету – дохлый номер.

– Гена мог бы попробовать, – тихо сказал Симонцев.

– Сам пробуй, – немедленно отозвался тот с раздражением. – Нашел дурака!

Саня поймал предостерегающий взгляд Макара, прикусил губу и принялся полоскать тряпку в ведре.

– Лан, прогуляюсь до сортира. – Гена поднялся. – Вы, это… Никуда не уходите без меня!

Он загоготал, очень довольный своей шуткой, и вразвалочку пошел к занавеске.

– Сбегать надо так, чтобы не поймали, – сказал Макар. – Ты знаешь, что эти козлы сделают с нами за попытку побега?

– Что?

– План должен быть – вот такой верный. – Макар крепко сжал кулак и показал Симонцеву. – И после побега мне лично должно быть лучше, а не хуже, ясно?

Саня непонимающе уставился на него.

– Чего ты вылупился? Ты-то домой побежишь, к мамочке под крыло. А мы куда?

– Не знаю… Тоже домой? – глупо спросил Саня.

Илюшин некоторое время смотрел на него, как показалось Симонцеву, с презрением.

– Это ты Генке скажи, которого продали, как козла.

– Э, слышь, не зарывайся! – донеслось из туалета.

– А у меня вообще дома нет, – добавил Макар. – Мне куда бежать, по-твоему?

– Как это – нет дома? Так не бывает.

Илюшин сухо рассмеялся и отошел.

* * *

Живых людей можно держать как попугайчиков в клетке.

Это было открытие номер раз.

Бывают дети, лишенные дома. Они не выглядят как беспризорники, или цыганята, или те развязные девчонки из интерната, о которых взрослые говорили, поджимая губы: «Неблагополучные». Илюшин выглядел… симпатичным. Чистоплотный. С грамотной речью. Он даже матом почти не ругался, в отличие от Гены. Для Сани Симонцева это был показатель высокой внутренней культуры. И такому подростку некуда идти?

Это было открытие номер два.

Его, Саню, можно бить просто так, и никого за это не накажут.

Это было открытие номер три.

Открытие номер четыре: с содой посуда отмывается лучше, чем с мылом.

На следующий день все повторилось: и петля на шее, которую его товарищи по несчастью пренебрежительно называли шнурком или хомутом, и ведро с мокрой тряпкой, и чистка овощей. Но главное – загадочки. Чума не желал играть в подвижные игры, он желал сплочения коллектива. От этого выражения у Сани мороз бежал по коже. Представлялось, что в финале этого сплочения их троих просто слепят друг с другом, как пластилиновый ком, и наружу будут торчать переломанные руки и ноги.

Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три…

Они перебрали кучу вариантов, и все оказались неверными. Один раз показалось, что угадали, – когда Макар в сердцах брякнул: «Морская фигура, какая ж ты дура!» и Чума начал тоненько хихикать. Хихиканье переросло в смех, он повалился на ковер, тыча пальцем в Илюшина и восторженно повторяя: «Ду-у-ура! Ду-у-ура!» Но затем перестал смеяться, сел и заорал, что ругаться плохо, они плохие мальчики, а плохих мальчиков наказывают…

Все это время Сане казалось, что ответ где-то рядом, летает, издевательски ухмыляясь, как невидимый Чеширский кот. Чума разозлился всерьез. Он толкал их, лягал, а Гену повалил на пол и занес над его головой огромный кулак. Рудного спасло от увечья только то, что Илюшин заорал сзади: «Не отдадим Курилы японцам!», и Чума обернулся в изумлении. Все уставились на Макара, а тот сказал как ни в чем не бывало: «Морская фигура, береги Курилы». Чума нахохлился, но отошел от перепуганного Гены и снова плюхнулся на ковер.

Но он был на взводе. Морщил нос. Почесывался. Скалился, как рассерженная обезьяна.

– Море волнуется раз! Море волнуется два! Море волнуется три!

«Ложка-понарошку, – вспомнил Саня. – Ложка-свекровка».

– Морская фигура, умри! – выпалил он.

Чума озадаченно уставился на него и вдруг расплылся в довольной улыбке.

– Да-а-а… Саня хороший!

Станцевал какой-то дикий танец и ушел, распевая: «Морская фигура – умри! Морская фигура, умри-и-и!»

– Блин, пронесло! – Макар плюхнулся на койку.

– Меня чуть реально не пронесло, – простонал Рудной. – Чума прям лютует! Сволочь, контуженый.

– Может, таблетки не выпил… Сань, ты крут! Как догадался?

– Да он рифмы бормотал. – Симонцев не чувствовал ни торжества, ни радости, только усталость пополам с облегчением. – Кошка-мошка, речка-печка… Надо было мне раньше сообразить.

Но на следующий день этот прием не сработал. Чума снова пришел с загадочками.

Он сидел на ковре, огромный, в растянутых красных шортах и в футболке с глупо улыбающимся усатым Марио, ковырял пальцем нижнюю десну и обводил их взглядом, в котором явственно читалось предвкушение.

Симонцев пытался угадать, что доставляет Чуме удовольствие. Бить их? Кажется, нет. Он приплясывал от радости, услышав правильный ответ. Но жалости к мальчикам он не испытывал. Саня старался не думать, что случится, если они не отгадают очередную загадку.

– Белая вата плывет куда-то! – провозгласил Чума и уставился на них, прямо-таки сияя. – Белая ва-а-а-ата! Плыве-от! Какая отгадочка?

Все трое переглянулись.

Гена открыл рот, чтобы ответить, но Макар предостерегающе качнул головой. «Как пить дать, собирался ляпнуть про облако», – с неожиданной злостью подумал Саня. Он успел убедиться, что инстинкт самосохранения у его сокамерника развит плохо. Гена провоцировал Чуму, сам того не подозревая. Но расплачивались-то за его тупость все трое.

– Дай подумать, Стасик… – Макар приставил указательный палец ко лбу.

Это выглядело так смешно, что Саня чуть не рассмеялся, хотя спина у него вспотела от напряжения. Илюшин обладал удивительной способностью разряжать обстановку. «Белая вата, да еще и плывет…»

– Воздушный шарик? – рискнул Симонцев.

– Не-ет! – возмутился Чума.

– Сахарная вата упала? – отбил подачу Макар.

Чума уставился на него с тревогой в выпученных глазах.

– Упала? Почему упала? Отобрали? Драчуны мальчишки? Побили?

– Нет, Стасик, нет! Никого не побили! Все хорошо!

Но ничего уже не было хорошо, потому что Чума начал отмахиваться от воображаемого врага кулаками, а бежать было нельзя, на бегущего человека тот реагировал, как хозяйка на таракана… В конце концов Чума выскочил из комнаты, взбешенный их тупостью и ревя, как раненый бык.

Больше всех в этот раз досталось Гене. Когда остановили текущую из носа кровь, Рудной прогнусавил, прижимая к переносице влажное полотенце:

– Сволочи вы… Я даже слова не успел сказать…

– Да ты «облако» собирался выдать!

– И чо? Может, и правильно!

– Он бы нас вообще по стенке размазал, как клопов! – сердито сказал Симонцев.

Он сел на койку, потирая ноющее предплечье.

– Белая вата плывет куда-то… Может, это самолет?

– Да я те говорю, облака, – гнул свое Гена.

– Самолет надо попробовать!

Макар негромко засмеялся.

– У него логика идиота, а вы нормальные ответы даете.

– Ну дай свой, раз такой умный! – обозлился Гена.

– Допустим, это псих под феназепамом.

Саня и Генка замолчали, осмысливая услышанное.

– А вата здесь при чем? – хором спросили они.

– Да потому что мозги в голове как вата!

После минутной тишины Гена выразился в том духе, что Илюшин слишком умный, а Саня просто сказал, что Чума до таких сложных построений не додумается никогда в жизни. Он не стал добавлять, что было бы очень интересно узнать, как до них додумался сам Макар. За каких-то два дня Симонцев кожей прочувствовал смысл дворовой заповеди «фильтруй базар».

Он лег, закинул руки за голову и мгновенно заснул. Во сне он был белой облачной ватой и улетал через открытую форточку.

* * *

Дежурным после обеда опять назначили его. Чума был раздражен, то и дело дергал за веревку, а когда Саня огрызнулся, без лишних разговоров двинул ему в ухо. Саня уклонился, и тогда его схватили за волосы и помотали его головой, как редиской, которую отряхивают от земли. Было не столько больно, сколько унизительно. Хотя и больно тоже.

Зато Симонцев сразу оценил выгоду короткой стрижки. «А Макар еще чуб зачем-то оставил», – подумал он, когда обозленный Чума выпустил его и потребовал извиниться.

– За что это? – удивился Саня.

– Извинись! Ты сказал, я дурак!

– Я сказал, ты веревку дергаешь попусту, как дурак!

– Плохие слова! Проси прощения!

– Это ты должен просить прощения! – На Симонцева от боли и злости нашел стих противоречия.

Чума так удивился, что даже веревку отпустил.

– Я-а? За что?

– Ты… ты… Ты загадочки свои загадываешь, а подсказок не даешь! У сложных загадок всегда есть подсказки!

Эта новая мысль Чуму огорошила. Он надул губы.

– Чего-о-о это!

– Того! – Саня почувствовал, что он на верном пути. – Ты придумал сложное, а потом только издеваешься, когда мы отгадать не можем. Это разве честно? А? Скажи, честно? Хорошие мальчики всегда честные!

Чума поковырял пальцем в носу и спросил, какие должны быть подсказки.

– Ну, что-то про тот предмет, который ты загадал. Белая вата – она какая еще? Может, теплая? Или прозрачная? Почему она плывет? Ее река несет? Может, это лодка на реке?

– Лодка белая не бывает! – опроверг Чума.

– Если ее из берез срубили, то бывает! – нашелся Симонцев. – Березы – они же белые! Может, ты березу загадал?

– Не-е-е!

– Тогда нужны подсказки, – твердо сказал Саня.

Он даже дышать перестал, когда Чума задумался. Не потому, что ждал конкретного ответа… Черт бы с ней, с белой ватой! Но, кажется, у него получалось договариваться с идиотом. Тот его слушал! Если он найдет с ним общий язык… Это будет как управлять горой. Или медведем.

– Белая вата иногда воняет, – неохотно уронил Чума. – Дима ругается тогда сильно. Злой становится.

У Симонцева случилось озарение: он понял отгадку. Но ему хватило ума сдержаться и изобразить на лице растерянность.

– Не знаю… Надо еще помозговать! Расскажу Макару с Геной твою подсказку. Будем втроем думать. Твои загадки очень сложные и очень интересные. Никогда таких не слышал.

Он надеялся, что от похвалы Чума расцветет. Но на рыхлом лице ничего не отразилось.

– Вытира-а-ай! – приказал тот и ткнул пальцем в полотенце и тарелки.

* * *

– Это носки! – выпалил Саня, когда его вернули в подвал. – Белая вата плывет куда-то – это носки Чумы!

Макар и Гена оживились.

– Да ну!

– С чего ты взял?

– Он мне подсказку дал: иногда воняет! А носки у Чумы белые!

– А чего это они плывут-то? – засомневался Гена.

Макар рассмеялся и потер ладони:

– Да он же их руками в тазу стирает, как енот!

– Ага, точно! – Симонцев просиял. – Только нельзя ему сразу правильный ответ называть. Он тогда перестанет давать подсказки. Давайте на первый раз все ответим какую-нибудь ерунду.

– Чтобы азарт в нем поддержать, разумно, – одобрил Макар.

– Только чур я правильный ответ даю! – Гена лениво поднялся и пошел ковырять щель в стене. – А то он меня чуть не угробил.

Все вышло, как они задумали. Оттого, что он верно предсказал поведение Чумы, Саню охватило ликование.

– Где наблатыкался дебилов укрощать? – весело спросил Макар.

Саня не стал раздувать щеки и честно признался, что просто закусил удила от злости и ему повезло.

– Все равно круто, – сказал Макар. – А насчет «повезло»… Я, в общем, понял, что фарт – это тоже черта характера. Ну или судьбы, не знаю, как точнее сказать.

– Фарт?

– Ага. Удача. У меня однажды история приключилась: хозяин пришел. А я в его квартире. Без спросу. Сначала думаю: все, хана. Хорошо если ментам отдаст, а вот если сам решит поучить…

– Поучить? – непонимающе переспросил Симонцев.

– Ну, такие уроки, когда кровью потом ссышь три недели и разогнуться не можешь.

Услышав последнюю фразу, Гена вдруг радостно заржал. Макар тоже ухмыльнулся, словно речь шла о пустяке.

– Входит хозяин – а я кидаюсь к нему, реву, вроде как от радости, и взахлеб говорю, что забыл дома ключи, пытался с балкона лестничной площадки перелезть на свой, сорвался и чудом зацепился за его балкон. Трясло меня, знаешь ли, вполне натурально! А он – мужичок такой, вроде пенсионер, но крепкий. Наверное, военный. Отругал меня, пообещал чаю налить… Он с чайником возился, а я ноги сделал, пока он не очухался и не вспомнил, что квартира-то у него без балкона!

Илюшин подмигнул Симонцеву, и тот рассмеялся. Часть обстоятельств рассказанной истории была темна и загадочна, но он решил не вдумываться.

– Я, конечно, Смоктуновского дал по максимуму, – уже серьезно продолжал Макар. – Но и фарт со счета нельзя сбрасывать.

– То есть ты типа фартовый? – лениво спросил Гена.

– Был бы фартовый, я бы здесь не оказался. Но иногда везет по-крупному, как тогда. С тобой, кстати, Сань, я считаю, нам тоже повезло.

– А кто-то до меня уже попадал сюда?

Илюшин покачал головой. В этот момент Симонцев поймал взгляд Гены. Рудной как будто собирался что-то сказать, но передумал и отвернулся к стенке.

* * *

Хуже всего было по ночам. Снилось, что распахивается дверь и входят мама с папой. Иногда сон был так реален, что Саня даже чувствовал запахи. От мамы пахло духами, от папы – дубленкой. Они вбегали веселые, краснощекие с мороза, подхватывали его, будто ничего не случилось, и начинали кружить. Потом тащили за собой – и все втроем бежали, бежали бесконечными коридорами. Бег родителей был беззаботным, а Санин – тревожным, как у загнанного зверя. Он постоянно оборачивался, кричал им, что Чума догоняет, надо поторопиться… Но его никто не слушал. Понемногу папа с мамой отдалялись, и он оставался один, в сумраке, долго хранившем их оживленные голоса.

Он ждал, что придут родители и заберут его. Потом сообразил, что мама с папой не могут здесь появиться. Приедет ОМОН. Дверь слетит с петель. Ворвется группа в масках. «Всем лежать! Руки за голову!» «Стойте, здесь дети!» Генка обязательно крикнет какую-нибудь тупость – типа, какой я вам ребенок, у меня уже две бабы было… Что-нибудь такое. Потом они пойдут к выходу, а наверху будут валяться, раскорячившись, Кабан и его омерзительный слабоумный братец. А если Чума начнет визжать, ему прикладом двинут по морде.

Саня отчетливо видел этот приклад, врезающийся в безволосый жирный подбородок Чумы. «Мальчики спасены», – говорит кто-то мужественный в хриплую рацию. А снаружи уже поджидают журналисты с телекамерами.

Он так отчаянно этого ждал, что каждый раз, когда за дверью оказывался Чума, испытывал искреннее изумление. Когда же, когда? Его же должны искать! Весь город стоит на ушах! Везде развешаны его портреты. Вместо потерявшихся собак на каждом столбе – Александр Симонцев. «Вознаграждение за любые сведения гарантировано». Потом он начинал вспоминать, что у бабушки слабое сердце, и содрогался: а вдруг бабушка умерла? И она никогда не узнает, что его спасли…

Мысленно он уже был на свободе. Просто реальность по какой-то необъяснимой причине отставала от воображения. Но это отставание должно быть совсем недолгим! Еще один, максимум два дня – и раздастся: «Всем лежать, руки за голову»…

Днем он возвращался в действительность и осваивался в ней.

Их подвал, вернее, камера именовалась шахтой. «Лучше в шахте день, чем в забое час», – говорил Рудной, и первое время Саня не понимал, что это значит. Забой же и есть в шахте! Но потом разобрался.

«Забоем» называлась работа по дому. «Кого сегодня в забой, ну?» – спрашивал по утрам Макар, как будто это они решали. Тут же заключался спор, кого выберет Чума, и проигравший огребал щелбан.

«Верхний» дом был банкой, иногда – котлом. «Почему котел?» – поинтересовался Саня. Илюшин взглянул на него снисходительно: «Потому что там черти, ясно?»

Новые понятия образовывались мгновенно, иногда на его глазах. Однажды Саня оговорился и вместо «Чума придет с загадочками» сказал: «Чума придет с подарочками». «Санта-Клаус, блин!» – немедленно отозвался Макар, и на некоторое время Чума стал Сантой.

Иногда шахта превращалась в базар. Возможно, потому, что делать здесь было нечего, кроме как базарить. А может быть, и нет. Как-то шахту окрестили теремком, потому что Макар, когда выключили свет, вдруг сказал таинственным голосом:

– Тук-тук!

– Кто там? – неуверенно отозвался Саня.

– Я – Макарушка-норушка, – задумчиво сказал Илюшин и тягучим голосом Чумы продолжал: – Я-а – дебилушка-братушка…

Саня и Генка захихикали.

– Я – упырь Дима, кол мне в грудину… Я – Геннадий, судак в маринаде!

Тут уж засмеялся только Симонцев.

– Я – Санек, с глазами пенек! – подытожил Макар, и Рудной удовлетворенно заржал.

После этого дня три называли камеру теремком, а затем «теремок» закрепился за сортиром, а их подвалу вернули старое прозвище.

После загадки про носки Чума на некоторое время унялся. У него хватало и других игр. Вышибалы, «светофор», «веревочка», «скакалка», которая имела к привычным прыгалкам отдаленное отношение… Редкое понятие, попавшее в голову Чумы, сохраняло первоначальный смысл. Словно пропущенные через мясорубку, они вылезали наружу обрывками прежних значений, из которых слеплялось нечто новое, уродливое и маловразумительное.

На пятый день заключения Симонцев впервые услышал, как Чума бредит.

Макар с Геной называли это гоневом. Гонево оба ненавидели едва ли не сильнее загадочек, и долгое время Саня не мог понять почему. Чума всего лишь спускался к ним в подвал, усаживал их перед собой и заводил рассказы. Это были бессвязные повествования. Больше всего они напоминали сель. Еще маленьким Саня увидел репортаж по телевизору. Грязевой поток несся, то выбрасывая наверх коричневую струю, то играючи подкидывая камни, и вдруг из пенистой бурой массы высовывался, будто подпрыгнув, целый шкаф, капот машины или острый лодочный нос. Остатки человеческого быта, жалкие и страшные.

Среди ахинеи, которую нес Чума, временами прорезались связные воспоминания. По ним, как по фрагменту археологических раскопок, можно было восстановить целый образ. Так постепенно Саня узнал, что у Чумы была мать, которую он хорошо помнил, и злой отчим; что его отдали в интернат, когда ему было около шести; что вместе с братом они дважды сбегали из дома… До поры до времени Симонцев не видел в этом ничего ужасного. Он и похлеще истории слышал от сокамерников.

Но однажды Чума начал гнать во время уборки. Саня ползал с тряпкой, отмывая пол в кухне. Шваброй пользоваться не разрешалось. Швабра – для лентяев, это он твердо усвоил.

Чума развалился на стуле и уставился в окно.

– А я тоже пол отмывал, – доверительно сказал он. – Стасик хороший, Стасик умелый. Руки умелые, во! – Он покрутил перед лицом, как чужие, большие вялые ладони. – А потом он говорит: пойдем, надо помогать. Стасик всегда помога-ает. Да-а! Помога-а-ает! А тот пищит. Чего он пищит? Раньше надо было пищать! Птенчики пища-ат, а он разве птенчик?

Чума задумался, склонив голову набок, и несколько раз прошептал: «Пте-енчик, птенчик». Саня покосился на него, не прерывая своего занятия. Чума смотрел перед собой широко раскрытыми глазами.

Саня решил, что на этом бормотание закончено, как вдруг тот недовольно сказал:

– А потом с лопаткой заставил играть. Любишь играть с лопаткой? Я не люблю. Плечики болят. А он говорит: давай, кидай, надо кидать. Я кидал, а он ругался! Землица ро-одная, красная, сладкая! А кушать-то нельзя! – Чума сделал движение, словно размазывал что-то вокруг рта. – Птенчик в гнездышке, свернулся… Ямка-то глубо-окая. Землю бросаем-бросаем, бросаем-бросаем, бросаем-бросаем… Плечики больно! Земличку нельзя кушать, я лизнул, а нельзя было! Бросали-бросали, бросали-бросали, бросали-бросали…

Голос Чумы опустился до шепота, он зажмурился и, кажется, впал в подобие транса, напевно повторяя одно слово. Симонцев замер с тряпкой в руках, не в силах оторвать от него взгляда.

– Бросали-бросали, бросали-бросали… А птенчик-то раз – и пошевелился!

Чума открыл глаза и с нажимом повторил:

– Пошевелился!

У Сани онемело лицо. Он пытался отвести глаза от Чумы, но мог только смотреть, как тот облизывается и настойчиво шепчет: «Гляди, гляди, пошевелился!»

– Оно живое! – вдруг выкрикнул Чума в полный голос. Взвизгнул и схватился за щеку. – Ай, ай! Зачем сказал плохое, дурак! Там нету никого! Кидай землицу, а будешь плохое говорить, плохое и случится, слыхал такое, дурачок? Все нормально, Стасик, нормально делай – нормально будет! Я нормально делаю? Хорошо делаешь, Стасик молодец, только если будешь трепаться, у тебя язык отсохнет, а без языка землицу кушать не сможешь и мороженку лизать.

Чума вывалил язык с белым налетом и осторожно прижал его зубами.

– Мо-во-ве-ное, – мечтательно прошамкал он.

Саня заставил себя отвести взгляд. Руки тряслись, сердце подпрыгивало.

Чума притих у него за спиной, а потом пришел Кабан и сказал, что вода в ведре грязная, давно пора поменять, чего ты грязь-то по полу размазываешь, вредитель.

* * *

К распорядку он привык быстро. Утренний подъем, завтрак, затем работа по дому. Чума мог заставить его трижды мыть полы или бессмысленно протирать тарелки. Затем обед. Сон. Игры с Чумой. Уборка. Ужин. Разговоры с сокамерниками. Отбой.

Если дежурство в забое выпадало кому-то другому, Симонцев болтал с Макаром или дремал. Он вообще стал очень много спать. Быть может, его организм пытался восполнить сном недостаток питания: кормили их хоть и регулярно, но скудно. А яичной скорлупой сыт не будешь. Его клонило в сон в любую минуту. Сны эти постепенно стали невыносимы, потому что были про дом и несбывшееся.

Снилось, что он никуда не пошел в тот пасмурный день. Выходил в магазин за хлебом, встречал соседку, но не отправлялся по ее просьбе в соседний район, чтобы в местных «Промтоварах» купить какой-то непонятный инструмент для закрутки банок с вареньем, которым она будет их же угощать зимой, а отказывался. Не брал у нее деньги. Не прятал их в кармашек куртки на молнии. Проходил мимо добрейшей Ирины Ильиничны, сделав очень занятое лицо, покупал батон в своем продуктовом и возвращался домой. Во сне он ложился на ковер и смотрел на свои обои в мелкий цветочек. Стены покачивались вокруг него, словно влекомые течением. Саня качался вместе с ними и был абсолютно счастлив.

Или мама возвращалась раньше и объявляла, что они пойдут вместе. Он шел, держал ее за руку и иногда зажмуривался, не веря, что все хорошо.

А потом раздавалось «рота, подъем» – и он открывал глаза среди цементных стен.

На пятый или шестой такой сон он не выдержал и позорно разрыдался в туалете. Генка молча протиснулся мимо него и стал как ни в чем не бывало чистить зубы. Тотчас рядом материализовался Макар, незаметно оттер Гену, полуобнял трясущегося Саню за плечи и вывел в комнату.

– Пральна, очередь надо соблюдать, – вслед им сказал Гена: кажется, пошутил или пытался разрядить обстановку.

Симонцев скорчился в углу и рыдал в скрещенные руки, а Илюшин рядом с ним бормотал что-то успокоительное. Когда Саню понемногу отпустило, он стал разбирать, о чем ему говорят.

– …Люди вроде неплохие, но чем-то я им не глянулся, и дали заднюю, – рассказывал Макар. – На третий раз я уже качественно свалил, чтобы вообще концов не нашли. В принципе, хитростей немного, но только если время летнее. Если сдернул зимой или поздней осенью – гиблое дело. Ночевать-то где-то надо, так? В парке на лавке не поспишь. На вокзалах все разобрано своими, надо выходы иметь. А люди, с которыми ночуешь, должны быть, знаешь, проверенными. Иначе…

Саня поднял мокрое распухшее лицо.

– Что «иначе»?

– По-разному бывает, – сказал Макар, не глядя на него.

– Изобьют?

Гена из туалета одним грубым глаголом обозначил, чем чревато нахождение ночью с несколькими незнакомцами рядом. Саня дернулся и в ужасе уставился на Илюшина. Тот мотнул головой:

– Я везучий. Но, знаешь, видал и тех, кому повезло меньше. Наше счастье, что у Чумы от таблетосов стабильно на полшестого.

– Прям твердо уверен? – высунулся Гена. – Проверял, что ли?

– Предполагаю. Ты, часом, не нарываешься, а, Грудной?

Когда Макар заговаривал тихим голосом и называл Гену прозвищем, даже лампочка как будто начинала светить тусклее. Гена предпочитал конфликт не обострять. Был он в полтора раза крупнее Илюшина, но драки явно опасался. Он притих, пробормотал что-то о людях, которые шуток не понимают, и снова скрылся в сортире.

– В общем, я что сказать-то хотел… Когда меня вернули, я ревел, наверное, неделю. Потом отцу письма пачками стал писать. Воровал деньги у воспиталок, на прогулке делал ноги до почты, там уже заготовленное письмо в конверт опускал, марку наклеивал и отправлял…

– Кому? – не понял Саня.

Илюшин усмехнулся:

– На деревню дедушке. Серьезно. Я же адреса не знал. Думал, раз его по телевизору крутят, значит, в Останкино точно знают, где он живет. Туда и отправлял: «В Останкино, на телевидение, такому-то». Писал вполне проникновенно: папочка родный, остался я один, забери меня отсюда, Христом Богом прошу. Писем сто отправил, наверное.

Из-за шторки высунулась красная рожа Гены.

– Погодь, я не понял: кто у тебя папаша-то?

Макар равнодушно назвал фамилию, и Гена присвистнул. Саня уставился на Илюшина во все глаза.

– Слушай, а ведь реально похож…

– Вот уж странная история: сын на отца похож, – съязвил Макар. – После того как дошло, что никто моих писем не читает, снова ревел, но уже поменьше. А потом сдернул окончательно.

Он замолчал. В туалете лилась вода, но Гена внимательно дышал из-за шторки.

Симонцев понял, что эту часть истории своего товарища Рудной не знает. Хотя они вместе провели куда больше времени, чем с ним.

Макар поудобнее устроился рядом. Они сидели плечом к плечу и молчали.

– А потом, когда сдернул? – шепотом спросил Саня.

– К ворам прибился, – сказал Макар. – Опять повезло, можно сказать.

– К ворам – это в тюрьму, что ли?

Илюшин покосился на него и усмехнулся. Симонцев остро ощутил ничтожность своего жизненного опыта.

Его учили, что воровать – это плохо. Бабушка с презрением говорила об одной из соседок по даче: «Ворье», – и не здоровалась с ней. Пацана классом старше, который попался на том, что тырил мелочь в раздевалке по карманам, отчислили из школы. А теперь Макар говорит, что ему повезло…

Саня вслух расписался в своем непонимании происходящего.

Илюшин поднялся:

– Отпустило тебя? Тогда надо постель заправить. Через пять минут завтрак.

Как всегда, время он определил совершенно точно.

Снова скрипела на зубах измельченная яичная скорлупа, снова они по очереди дежурили, а между дежурством и играми слонялись без дела по шахте или рисовали друг на друге татуировки. Лучше всего Илюшину удавались животные. Правда, не всегда можно было определить, кого именно изобразил Макар. Но характер в этих каракулях читался на удивление ясно. От нечего делать Илюшин стал учить и Саню. Надо сказать, больше ржали, чем занимались делом. В конце концов оба признали, что Симонцев – художественная бездарь.

Но между дежурствами и измывательствами Чумы он теперь шаг за шагом, постепенно узнавал от Макара его историю до того, как тот попал к братьям.

Симонцеву открывался новый мир. Мир этот существовал параллельно его собственному. О многом он знал и раньше. Но по-настоящему понимать начал только сейчас.

Макар жил с ворами, на воровской малине. Как он попал к этим людям, Симонцев так и не узнал. От них Макару и достался шрам в виде звезды. Он раз шесть принимался рассказывать о его происхождении, и каждый раз это было новое повествование. Глядя на обиженное лицо Сани, он лишь беззаботно посмеивался и отшучивался, приговаривая, что в жизни должно быть место двум вещам: подвигу и вымыслу.

А вот о своем быте при ворах Илюшин рассказывал спокойно, со скупыми деталями.

Главным в их житье-бытье был дед Артур – старый бородатый авторитет, отсидевший двадцать лет. Илюшин отзывался о нем с большим уважением. При Артуре крутился молодняк. Люди приходили и уходили, но постоянных, живших бок о бок с Макаром, было всего трое.

– Как их звали? – спросил Симонцев.

– Лысый, Рваный и Мочёный, – с серьезным лицом ответил Макар, но взглянул на Саню и засмеялся: – Шучу! Серега, Костя-химик и Ваня Беленький.

– Почему Химик?

– Наркоман, – объяснил Илюшин. – Дед Артур его вылечил. Запер в сарае, где раньше держали коз, посадил на цепь, как собаку, и только еду ему туда носил. Сам все делал, нас не подпускал. Говорил, что Костя либо помрет, либо вылечится. Если вылечится, то и славно. А если помрет, тоже хорошо, потому что лучше умереть, чем жить торчком. Нариков Артур презирал. Говорил, они душу обменяли на наркоту. У всех есть душа, даже у самых пропащих забулдыг, а вот у наркоманов – нету. Когда Костя из сарая вернулся домой, я его сначала даже не признал. Тощий, шатается, разве что насквозь не просвечивает. И тихий стал, молчаливый.

После разговоров с Макаром становилось спокойнее. Прошлый мир Сани Симонцева постепенно расплывался и отдалялся. Про родителей он не переставал думать, но мысли эти утратили остроту и превратились в тихий болезненный аккомпанемент, как если бы у него постоянно ровно ныло сердце. Они продолжали сниться ему, но во снах все меньше были похожи на себя настоящих.

С бабушкой и вовсе произошло что-то странное. Она превращалась в персонажа книги или даже мультфильма, наделенного одной-двумя характерными чертами. Он помнил малиновое варенье. Деревянную ложку, которую можно было облизать. Что еще? Очки. Две пары: для дали и для близи. Ее презрение к ворам. Но однажды, когда Саня вспоминал о ней, ему в голову закралась предательская мысль: да что бабушка понимала в жизни? Макар утверждал, что честность могут позволить себе только благополучные. «Если у тебя дома мать больная лежит и деньги нужны на лечение, пойдешь да украдешь. Что еще остается? А бабушка твоя никогда в нужде не жила».

Саня не знал, жила бабушка в нужде или нет. Это вообще была новая для него постановка вопроса. Когда он признался в этом Макару, тот засмеялся.

– Ну вот помнишь, ты про комнату свою рассказывал? Она у тебя отдельная. Сколько квадратов? Шестнадцать, надо полагать? А то и двадцать?

Симонцев понятия не имел, сколько в его комнате «квадратов». Просто комната: просторная, светлая. Возле письменного стола шкафчик для коллекции машинок – мама называет его глупым магазинным словом «витрина», – а чуть дальше шведская стенка.

Илюшин спрашивал: автомобиль есть в семье? А на даче зимой жить можно? Бабушка как дачу греет: печку топит или вентиль на газовом баллоне поворачивает? Мясо у вас сколько раз в неделю на обед? А фрукты зимой какие покупаете?

За этими простыми вопросами Сане открывалась жизнь, где у людей не было своих машин, на которых они под песни Высоцкого гоняли до дачи и обратно; не было не то что своей комнаты, но часто и дома; жизнь, где люди пили, кололись, нюхали всякую дрянь. Не то чтобы он не знал об этом раньше… Его никак нельзя было назвать рафинированным мальчиком. Но он никогда не задумывался всерьез, как много у него в действительности имеется.

Вернее, имелось.

Прежний Саня Симонцев, тот, номер один, тоже отдалялся, как бабушка. Превращался в двухмерную картинку из детской книги. Иногда, оглядываясь на себя, он не мог поверить, что действительно испытал сильнейшую обиду, когда на Новый год ему подарили велосипед вместо скейта. Или что всерьез обозлился на своего приятеля Валю Анкудинова, сбежавшего без него с географии. Казалось, это выдуманные эмоции. Он не мог их испытывать. Неправильный подарок и Валин побег не имели никакого значения. По-настоящему важным было другое.

Например, что тебя за целый день ни разу не ударили.

Или что у Рудного расстроился желудок и из сортира после него вонища – аж глаза режет.

Как-то Саня признался Макару:

– Я однажды подслушал разговор мамы и бабушки. Мама жаловалась, что они с папой пытались завести второго ребенка, но не получилось. Бабушка ее утешала. И я так разволновался! – Он криво усмехнулся, но Илюшин слушал без улыбки. – Такое чувство было, словно меня хотели заменить на какого-то другого мальчика, просто не получилось.

– А точно мальчика? Может, они девочку хотели?

Саня покачал головой:

– Мама говорила, что папа мечтал о втором парне.

– Это ты зря, – сказал Макар. – Круто же, когда братики-сестрички. Мои-то все вместе с мамой…

Он осекся, уставился в пустой угол и через некоторое время ушел на свою койку.

Гена прислушивался к их разговорам, но участия не принимал. Зато иногда заводил свои собственные рассказы о прошлом. Были они почти так же неразборчивы, как выступления Чумы. Слушать Рудного было совсем неинтересно. Коровы, дядька, водка, бабы… Скабрезные подробности Гена вываливал в большом количестве, но они были так однообразны, что эта часть его историй быстро потеряла всякую притягательность.

Он был мало чувствителен к боли. Про их заключение в подвале говорил так: «Работать не заставляют – и ладно!» Симонцев, каждый день убивавшийся наверху под присмотром Чумы, долго не мог понять, что это значит, пока Макар не разъяснил, что домашний труд сильно отличается от работы в крестьянском хозяйстве.

– Кстати, у Кабана и свиньи есть, ты в курсе?

Свиньям суждено было сыграть важную роль в жизни Симонцева, но он об этом не догадывался. Даже известие о свинарнике стало для него новостью.

– Геныча туда гоняли как-то раз. Ген, сколько их там?

– Парочка! – отозвался Рудной. – Хряков нету, только свинки. Эх, дядька пятерых держал. Наверно, и щас держит.

Гена начал рассказывать, как они забивали свинью, но Симонцев перебил:

– Подожди, то есть тебя на улицу выводили? Зачем?

– Не на улицу. Во двор. Двор крытый, там свинарник. Чума обычно сам навоз убирает. А тогда руку зашиб, что-то у него в плече распухло… Я за него лопатой махал и корм им задавал.

– Чума рядом стоял?

– Не. Запер меня и в дом ушел. Жратву свиньям вынес.

– А вокруг что ты видел?

– Сарай, – непонимающе сказал Гена. – Что еще-то вокруг свиней бывает, сам как думаешь?

– Макар, тебя в свинарник гоняли?

– Не-а. Уж я бы там все рассмотрел, не сомневайся. А Гена свинью обихаживал, ему не до побегов было.

Рудной обиженно проворчал, что не обихаживал, а щеткой почистил, хрюшки такое любят… Но Макар и Симонцев его уже не слушали.

– Он его там одного оставил, въезжаешь? – возбужденно сказал Саня. – Этот сарай – он хорошо укреплен, как думаешь? Или можно доску вынуть и сбежать?

Об устройстве сараев у него было самое смутное представление.

– Доску ты, положим, не вынешь, она приколочена, – рассудительно сказал Илюшин. – Но вообще осмотреться бы там не мешало.

Эта возможность выпала раньше, чем они предполагали.

* * *

После того как Саня убедил Чуму в необходимости подсказок, жизнь его изменилась. Не только в том, что их меньше били. Отныне его не оставляла мысль, что с Чумой можно договориться.

Мама учила, что можно найти общий язык с кем угодно, даже с последним гопником из подворотни. Симонцеву никогда не приходило в голову спросить, как часто самой маме приходилось иметь дело с гопниками.

– В конце концов, Чума ведь тоже человек, – сказал он Илюшину.

Макар покачал головой. Почему-то эта идея не вызвала в нем ни малейшего воодушевления.

Этого Саня никак не мог понять. Он прекрасно видел, что его друг способен договориться с любым. Он даже Кабана уболтал, и тот оставил ему чуб, хотя всех троих раз в месяц брили машинкой, чтобы не завшивели.

– Чума – не человек, – ответил Макар.

Он сосредоточенно рисовал на запястье длинного зверька с короткими лапками и острой мордочкой.

– Это в каком смысле?

Макар прервался и с легким раздражением уставился на него.

– Сань, он плесень из своего пупка ест. Это человеческий поступок, по-твоему?

– А Генка серу из ушей на физиономию намазывает, – сказал Симонцев. – И чего?

– Э, чо за наезды? Я вообще-то губной лишай лечу!

– Какой еще лишай? – взвился Макар. Но, рассмотрев Генину болячку, успокоился: – Балбес ты, Гена. Это герпес.

– Губной лишай, – упрямо повторил Рудной.

– Чума просто этот, как его, имбецил. Имбецилы тоже люди.

– Сомневаюсь, что он имбецил, – задумчиво сказал Макар.

– Тогда объясни, почему ты не хочешь хотя бы попытаться с ним поговорить?

– Во-первых, я уже пробовал. Во-вторых, он животное. Животных можно дрессировать. А договариваться с ними не о чем.

Симонцева это не убедило. Илюшин, при всем его опыте и уме, не догадался вытребовать подсказки к загадкам. Значит, он может ошибаться и во всем остальном.

Спустя несколько дней после этого разговора Саня уломал Чуму открыть для него еще две комнаты.

Об их существовании он знал с того первого дня, как его вывели в забой. Сложно было не заметить две двери. Саня не мог определить, заперты ли они, но Чума постоянно был настороже, и у него не было возможности проверить.

В тот день, выметая влажным веником крошки из-под кухонного стола, Саня задумался о запретах. Система ограничений была, скорее всего, вбита в голову Чумы кем-то другим. Не мыть пол шваброй. Водить тряпкой справа налево, никогда – наоборот. Вытирать сначала тарелки, только потом – чашки. Под столами и шкафами орудовать влажным веником. Пылесос использовать лишь для ковров и дорожек. Как ни странно, больше всего Симонцева злило требование двигать мокрой тряпкой строго справа налево. Из всех запретов этот был самым идиотским.

Отжав тряпку, Симонцев обернулся к Чуме.

– Стасик, я вот тут подумал… – Саня постарался, чтобы на лице отобразились сомнения. – А в ваших спальнях правильно пол помыт?

Он кивнул в сторону закрытых дверей.

Чума встревожился.

– Откуда знаешь про спальни?

– Дядя Дима сказал. – Взгляд Симонцева был честным и слегка недоумевающим. – Позавчера. Ты не помнишь разве?

– Позавчера, позавчера…

Чума начал загибать пальцы и шевелить губами.

Этого Симонцев тоже не мог понять. Местами Чума соображал очень неплохо. Например, он отлично считал в уме. В то же время с днями недели у него был какой-то провал. Еду, включая супы, он готовил прилично, но почистить картошку ему было труднее, чем обжарить ее. Симонцев подозревал, что навыкам ведения хозяйства Чуму тоже кто-то избирательно обучил, и это был не Кабан.

Больше всего Чума любил вязать узлы. Делал он это виртуозно. Скользящие петли, двойные, симметричные, восьмерки, прямые и встречные – веревки в его пальцах сами начинали двигаться, как ручные змеи.

Иногда у Чумы случались плохие дни. Он забывал то, что умел. Путался в трех предметах. Ронял свои веревки. Становился вялым, заторможенным и притом очень злым. Саня учился по звуку шагов, по скрежету засова на двери определять, в каком настроении тот спустится к ним.

– Когда макароны были на ужин, – подсказал он. – В среду.

Макароны были в четверг.

Насчет четверга Саня знал точно: последние две недели он вел календарь. Отсчитывал дни от воскресенья – единственного дня, когда Кабан оставался дома. Из трех тетрадных листков, которые выклянчил Макар, Симонцев изъял один и каждый день наносил на него микроскопические буквы.

Время, когда он искренне ждал избавления каждый час, давно прошло. Для календаря следовало оставить побольше места.

«Зачем тебе это?» – удивился Илюшин. Саня не нашелся с ответом и пробурчал, что просто хочется. Возможно, это был способ контроля хоть над чем-то в этом мире, где от него не зависело абсолютно ничего. Хотя бы знать, какой сегодня день недели. Почему-то это знание придавало ему уверенности.

И еще – ритуал. Он прятал свернутый тетрадный лист под матрасом. Белье меняли раз в две недели – в этом отношении Кабана, пожалуй, можно было назвать чистоплотным. Он следил за порядком и регулярно инспектировал состояние унитаза в их санузле. Каждый раз, когда он наклонялся над стульчаком, Симонцева так и подмывало сказать: «Языком проверь». Какой-то демон толкал его под локоть: не бойся их! скажи! посмейся над ними! Демон хотел взять реванш за первые недели растерянности и унижения, когда Саня был нюней и слабаком.

Почистив зубы, он доставал свой календарь, неторопливо разворачивал и аккуратно выводил день недели. Еще одно достижение: он убедил Кабана оставлять им ручку на ночь. Буквы в тетрадных клеточках символизировали и эту победу.

– А что Дима говорил про спальни? – нахмурился Чума.

Здесь следовало быть очень осторожным.

– Да я уже не помню… Вроде бы что птицы по утрам громко поют.

Кабан действительно ругался на птиц, которые будили его. «Хорошо вам тут в подвале, – сказал он, спустившись с утренней раздачей хмурый и опухший. – Никто не мешает, над ухом не орет». – «Можем поменяться, дядя Дима!» – тотчас предложил Макар, невинно улыбнувшись.

Ляпни это Симонцев, его размазали бы по стенке. А Илюшину сошло с рук. «Может, я тебе уши местами поменяю», – предложил Кабан, и Макар изобразил пантомимой, что застегивает рот на молнию.

– Птицы… да… Плохие птицы, дуры!

Саня тщательно следил, чтобы Чума не сбился с мысли.

– Значит, они под окном спальни кричат… – задумчиво проговорил он. – Как ты думаешь, там пол правильно помыли? Справа налево?

На лице Чумы отразилось беспокойство.

– Пра-авильно, – без всякой уверенности сказал он. – А твое какое дело, собачье твое дело какое?

– Никакого. Я просто подумал: а вдруг неправильно? И птицы поэтому расшумелись?

Логические связи в голове Чумы устанавливались произвольно. Саня рисковал получить оплеуху за глупость. Рука у Чумы была тяжелая, бил он, не соизмеряя силу, и после его «уроков» Симонцев осторожно проверял языком зубы – не шатаются ли.

– Птицы, – повторил Чума и решительно встал. – Надо помыть. Да-а-а.

Симонцев ожидал увидеть что угодно. Но за дверями оказались самые обычные спальни: унылые, тесные, с истертым линолеумом и душными бабкиными шкафами по углам. Ползая по ним с тряпкой, он внутренне ликовал. У него получилось! Он сумел убедить Чуму!

– Хорошо, что ты разрешил здесь убраться, – сказал он. – Видишь, как тут пыльно?

Чума помрачнел.

– Неправильно говоришь. Надо говорить «прибраться».

– Прибраться, – послушно повторил мальчик.

Он бросил взгляд на окно. То, что он увидел на подоконнике, заставило его сердце забиться быстрее.

Там стоял радиоприемник, непохожий на транзисторы, которые раньше встречались Сане: большой, тяжелый, с какими-то переключателями, верньерами, рычажками и кучей не мигающих сейчас лампочек. Сбоку от серебристой сетки динамика надпись: «ОКЕАН».

Несколько дней торжество мешалось в нем со страхом: он боялся, что Кабан узнает о его инициативе. Но если брат и рассказал ему, «дядя Дима» ничем этого не выдал. Может быть, запрета входить в спальни и вовсе не существовало: он был плодом воображения Чумы.

«С ним можно договориться, – билось в голове у Симонцева. – С ним можно договориться!»

Под этот колокол он просыпался, ел, работал и засыпал. «Мож-но! – обещал колокол. – Мож-но!»

Мама была права. Надо только найти к человеку подход. Макар с его высокомерием сам отрезал себе возможность побега. Но Симонцев ему докажет… покажет…

Он всех спасет.

* * *

В то утро он проснулся в каком-то предвкушении. Дежурить предстояло Макару, но Саня был уверен, что Чума вызовет его. Так и случилось.

Когда он поднялся наверх, то в первый миг замер. Солнечный свет, заливавший комнату, походил на золотую взвесь. Дрянное неуютное жилье превратилось в обитель эльфов, в хранилище чудес.

– Чего встал-то? – прикрикнул Чума и пихнул его в спину. – Топай, дурак!

«Что ответил бы Макар?»

– Прости, Стасик, задумался! – почти весело откликнулся Саня.

Веревка врезалась в шею: сегодня Чума почему-то затянул узел крепче обычного.

– Стасик, меня веревка кусает, – пожаловался он. – Сделай, пожалуйста, послабее.

И снова Чума послушался. Кажется, он тоже что-то напряженно варил в своем дырявом котелке.

За окнами сияло, разливалось, плавилось лето. В доме было прохладно, но Сане представлялось, что шагни за порог – и окунешься в зной. Где-то там трепетали листья, пели птицы, неслись машины, звенели велосипедные звонки; пульсировала огромная жизнь, частью которой он был… как давно? По его подсчетам получалось, около полутора месяцев. Симонцев мог бы поклясться, что прошло не меньше полугода.

Оттирая сковороду, он украдкой взглянул на своего надсмотрщика. По губам Чумы бродила рассеянная улыбка.

– Чего зенки-то выкатил? – вдруг спросил Чума с ворчливой интонацией Кабана.

Мальчика кольнуло внезапной тревогой. «Что-то я расслабился», – сказал он себе.

– Зенки-кузенки! – сообщил Чума и тоненько захихикал.

Саня невольно прыснул. Кузенки были действительно смешными.

– Кузенки спрятались, поникли лютики! – пропел он, отчаянно фальшивя, вспомнив песню, которую часто напевала бабушка.

Чума неожиданно очень обрадовался.

– Зенки-кузенки-кузенки мои! – отбил он. – Кузенки-кузеночки!

Оба снова захихикали. Словно кузенки образовались прямо тут и теперь сидели на краю раковины, миленькие и хорошенькие, как котята.

– Раз кузенка, два кузенка – будет лесенка! – подхватил Симонцев. – Раз словечко, два словечко – будет песенка!

– Вместе весело шагать, вместе весело шагать, – забубнил Чума.

Бубнил он, правда, без мелодии, но Саня обрадовался и этому. Они играли! У них получалось!

Чума пришел в хорошее расположение духа. Они в четыре руки покончили с посудой, все разобрали, перестелили постели – с этим Чума справлялся плохо, да и Саня, говоря начистоту, не лучше. К тому же он изо всех сил старался затягивать работу. Каждая минута здесь, пусть даже в компании Чумы, была подарком. Солнечный свет, пылинки в луче, свежий воздух… Он вспомнил, что не так давно считал пребывание наверху невыносимым, и в очередной раз подумал, что мама была права.

– Здорово, когда ты помогаешь! Спасибо, Стасик!

– Па-ажалуйста!

«Кабан во всем виноват, – думал Саня. – Он его бьет. А потом разрешает ему делать с нами что угодно. А его лечить надо. По-хорошему надо…»

Он попытался вызвать в себе по отношению к Чуме добрые чувства. Однако очень мешал сам Чума. Размеры его мешали, землистая кожа, влажные красные губы и отвисшее брюхо. И еще то, что от него несло кислятиной, как от старика. Во всей его фигуре было что-то противоестественное. По правде говоря, даже Кабан не был Сане так отвратителен.

Некоторое время в нем боролись голоса Илюшина и его собственной мамы, призывавшей к сочувствию. Мама любую дворняжку драную жалела. Брала в дом, потом пристраивала…

«Найти общий язык можно с кем угодно».

«Чума – не человек».

Заоконный мир был совсем близко! Никогда еще за эти полтора месяца Саня не ощущал так ярко, что от свободы его отделяет, в сущности, ерунда. Сколько там эта дверь в толщину? Пять сантиметров? Если две двери, то десять. Чуть больше Саниной ладони. А оконное стекло? Сантиметр от силы! Да это вообще ни о чем. Правда, на окнах решетки… Нет, спасаться надо через дверь. Открыл, вышел – и беги!

Сердце мальчика колотилось и подпрыгивало где-то в горле. Он вдруг понял, что надо делать. Не зря он много читал, даже Макар его хвалил за начитанность, а уж тот поглощал книги в огромных количествах – ну, в той жизни, где у них были книги…

– Стасик, а ты сам любишь отгадывать загадочки? – замирая, спросил он.

Чума всем телом повернулся к нему.

– Отга-адывать?

– Отгадывать, да! Ты всегда сам нам загадываешь. А мы тебе – никогда. У нас тоже есть свои загадочки.

Чума заволновался.

– Загадочки только теть Нина загадывает! И взрослые мальчишки! Плохие! Бьют Стасика, смеются!

Кулаки его непроизвольно сжались.

– Нет-нет, Стасик! Это были плохие мальчишки! А мы хорошие! Ты же с нами каждый день играешь. Мы тебя никогда не обижаем, верно?

Он вспотел, уговаривая Чуму, что они-то уж точно хорошие. Никогда не бьют Стасика! А как мы весело играем в загадочки! Можно устроить еще веселее.

– Больше веселья, Стасик, понимаешь? Будет хорошо!

Он все говорил и говорил, ласково и нараспев, и в какой-то момент поймал себя на мысли, что заговаривает его, точно кобру. Стоило ему замолчать, и Чума сразу мрачнел. Саня не смел дух перевести.

Наконец он выдохся.

– А как мы будем играть? – после тяжелой паузы спросил Чума.

Мальчик чуть не свалился от облегчения. Но он продолжал держать приклеенную улыбку, хотя боялся, что у него вот-вот начнется нервный тик.

– Сначала ты мне загадаешь загадочку, – как можно непринужденнее сказал он, – а потом я тебе! А еще знаешь что! – Он притворился, будто его только что осенило. – Если ты мою загадку не отгадаешь, то исполнишь одно мое желание. А если я твою не отгадаю, то дам тебе подарочек. Это будет честно.

– Какой подарочек?

– Дай подумать… Если не отгадаю, подарю тебе бумажную собачку. Только мне нужен лист бумаги. Хочешь?

– Хочу!

– А если ты не отгадаешь… – Он напустил на себя озабоченный вид. – Даже не знаю! Умеешь делать бумажных собачек?

– Не-а…

– Тогда… тогда… Придумал! Тогда ты мне дашь постоять на вашем крыльце.

Чума прищурился.

– Я ведь никогда ваш сад не видел, – с простодушным видом пояснил Саня. – Посмотрю с крылечка – и сразу обратно. Всего минуточку. Такое у меня желание. А у тебя будет подарочек. Собачка. Заметано?

Он дружески протянул Чуме ладонь.

Сердце подпрыгивало как-то неравномерно – словно его везли по каменистой дороге на багажнике велосипеда. «Кама», у него отличная «Кама», тяжелая, ярко-оранжевая, на небольших широких колесах, она стоит под навесом у бабушки, где раньше хранили дрова…

Чума уставился на мальчика своими черными глазами навыкате. Улыбка его потухла, и Сане показалось, что Чума видит его насквозь. По спине поползла струйка пота. Теперь он отчетливо чувствовал, что краешек рта и впрямь дергается в нервном тике. Но он продолжал с усилием лыбиться и держать протянутую руку неподвижно, хотя она налилась тяжестью, словно к ней была подвешена гиря. «У меня же все на роже написано, – с ужасом подумал он. – Господи, это я идиот, а не Чума».

– Ла-адно!

– Что?

– Если ты, то собачка. А если я, то крылечко!

Чума снова развеселился и хлопнул по Саниной ладони со всего размаху. Мальчик этого даже не почувствовал. У него было такое ощущение, будто он только что едва не свалился с платформы под грохочущий состав.

– Собачка! Крылечко! Собачка! Крылечко!

«Он выведет меня на крыльцо», – наконец-то осознал Саня. Веревка будет у Чумы в кулаке, но плевать! Он рванется так, что этот жирный кретин его не удержит. А если удержит, он станет орать, сбегутся соседи, и кто-нибудь вызовет милицию.

И тогда это все наконец-то закончится.

«Не торопись, – предупредил вкрадчивый голос, похожий на илюшинский. – Ты еще загадку не загадал».

Но Саня чувствовал – не сердцем, а где-то в животе, – что сегодня необычный день. Может быть, день его везения. Должны же быть такие дни, которые компенсируют весь ужас, пережитый им в последнее время! Он уцепился за эту мысль и стал повторять про себя: «День рождения! День везения! Рождения везения!»

«Ну прям вылитый Чума», – насмешливо сказал Макар в его голове, и Саня заставил себя прекратить. «Так и спятить недолго».

– Кто первый? – спросил Чума.

– Давай сначала ты. Начинай!

– Под гору – коняшка, в гору – деревяшка! – выпалил Чума.

Плюхнулся на заправленную кровать и выжидательно уставился на мальчика, словно рыбак на поплавок, под которым на глубине ходит большая рыба. Даже сидя он возвышался над Симонцевым.

– Коняшка-деревяшка…

Саня всерьез задумался. Нельзя ответить «санки» – Чума терпеть не мог правильные ответы. Но и попасть случайно в правильный ответ тоже нельзя, потому что тогда Чума останется без собачки и взбесится…

– Коняшка – деревяшка… – повторил Саня.

Образ крыльца, в тенистых мелькающих пятнах от нависающих веток липы, мешал сосредоточиться.

Нужный ответ был где-то рядом. «Под гору – в гору, – повторял он про себя. – Санки-лыжи-самокат…»

– Ну, давай уже! – поторопил Чума.

Слово выпрыгнуло само, словно лезвие из складного ножика.

– Инвалид!

Чума выпучил глаза.

– У инвалида нога деревянная, – как можно убедительнее сказал Саня, уже чувствуя, что он на правильном пути. – Под гору он на нее садится и катится. А в гору тащит! Как пират из «Острова сокровищ». Ну что, угадал?

– Не-е-е…

Но по губам Чумы расплылась довольная улыбка. Симонцев знал, что мультфильм «Остров сокровищ» он смотрел с Кабаном не один раз. Оттуда Чума подцепил фразочку «Мертвые не кусаются». Так что пример с пиратом был ему, как надеялся Саня, понятен.

– Не угадал, не угадал!

– Эх, что ж… Тогда неси бумагу!

В школе к Восьмому марта учительница рисования научила их складывать бумажные цветы-оригами. Тем, у кого хорошо и быстро получалось, она показала, как заготовку для тюльпана превратить в коробочку, а коробочку – в собачку. Саня и сам не ожидал, что так хорошо все запомнил. Должно быть, от волнения у него получилась просто идеальная собачка. Он нарисовал ей маркером глазки, носик, поставил на стол перед Чумой и сказал:

– Гав!

– Гав-гав-гав! – в восторге подхватил Чума и хлопнул по собачке ладонью. – Мертвые не кусаются! Мертвая собачка, да? Пиу-пиу!

Он расстрелял собачку из воображаемого пистолета, нацелив на нее палец, потом еще раз прихлопнул, потом стал подкидывать и наблюдать, как она планирует… В конце концов Саня заподозрил, что Чума просто тянет время. Иногда он проявлял незаурядную хитрость. Даже Макар, утверждавший, что в черепушке у Чумы гнилье и насрано, вынужден был признать, что случаются у него необъяснимые и крайне неприятные просветления.

– Моя очередь загадывать, – напомнил он.

Чума неприязненно взглянул на него.

– Ты обещал, – заторопился Саня. – Обещания нарушать нельзя. Я тоже хочу загадать тебе загадочку.

и крыльцо крыльцо тени воздух свет свобода

– Ла-ады, – с угрозой протянул Чума. – А если догадаюсь, то накажу тебя.

– Ладно! – Симонцеву нечего было терять. – Такая загадка: не лает, не кусает, а в дом не пускает!

Он придумал бы что-нибудь получше, но слишком торопился. Чума с каждой секундой становился все мрачнее. Его готовность играть испарялась на глазах.

– Опять про собачку? – подозрительно спросил Чума.

– Это тебе надо отгадать.

Саня храбрился и делал вид, что ему все нипочем. Он даже повторил для верности: «Не лает, не кусает, а в дом не пускает», – и тоже вытаращил глаза, подражая Чуме.

Сердце уже не билось, а ухало, как на качелях, когда вот-вот крутанешь солнышко. От того, что сейчас скажет Чума и примет ли он ответ Симонцева, зависело все.

«А если Кабан вернется на обед?»

От этой мысли он чуть не закричал. Нет, нет, только не это, пожалуйста… Сейчас, когда он в двух шагах от спасения!

– Это собачка! – твердо заявил Чума. И поднял за бумажный хвост свой подарок в воздух.

У Сани пересохло во рту. Он облизал губы.

– Нет, Стасик, это не собачка. Живая собачка лает. Ты же сам знаешь.

Чума пожевал губами.

– Говори отгадку! Может, она неправильная!

Чего-то такого Симонцев и опасался.

– Это дядя Дима. – Он храбро встретил озадаченный взгляд Чумы и пояснил: – Дядя Дима не лает? Нет. Не кусает? Тоже нет. А в дом чужих не пускает. Здесь чужие не ходят, верно?

– Ну ты хитренький какой! Диму нельзя загадывать!

– Как же нельзя? Можно! Дима сам обрадуется, когда мы ему расскажем. Похвалит нас. Ему обидно, что мы про него не загадываем.

Чума молчал. Он что-то обдумывал, кряхтел, кусал ногти и невнятно бормотал. Саня бросил отчаянный взгляд на дверь.

– Ты обещал! – Голос сорвался. – Обещал, что я минуту постою на вашем крылечке!

Чума поднял на него глаза и вдруг расплылся в добродушной улыбке.

– Ла-адно! А ты хи-итренький!

У Симонцева не было сил возразить. Он заставил себя собраться. Остался только рывок. Один-единственный.

Дернуть веревку.

Броситься во двор.

Перемахнуть через забор.

Дальше – по обстоятельствам.

Чума поднялся, несильно толкнул его в спину, и Саня, как сноп, повалился на кровать. В следующий миг его дернули вверх за ноги. Схватив его, как барана, Чума потащил мальчика к выходу, не обращая внимания на крики. Симонцев извивался как червяк. Футболка упала ему на лицо. Щиколотки, которые Чума держал стальной хваткой, пронзила боль.

Его протащили через спальню и комнату. Хлопнула одна дверь, вторая… Что находилось в коридоре, Саня из-под футболки не успел разглядеть. Он головой ударился обо что-то, раздался грохот, мимо его лица пролетел ботинок и под нос сунулась грязная щетка.

И вдруг теплый воздух окатил его. Ничего не соображающий, униженный, перепуганный, он отбросил футболку с лица и успел увидеть вокруг мир, стоящий вверх ногами. Увидел перевернутые деревья, траву, забор и кусок очень голубого неба, по которому плыло ослепительно белое облако.

Саня открыл рот, чтобы заорать, но Чума из своего поднебесья сказал:

– Колечко-колечко, выйди на крылечко! Бум!

Приподнял Симонцева, как куклу, и приотпустил. Макушка ударилась о деревянные доски и издала тот самый БУМ, от которого Чума обрадованно взвизгнул.

– А-а-а-а! – заорал наконец Саня. – Помогите! Мучают!

От следующего бума в шее что-то хрустнуло.

– Бум! Бум! На крылечке! – веселился Чума. – Постоял! Головой постоял! Загадочка!

На пятом или шестом буме перевернутый мир начал темнеть и валиться куда-то в сторону.

А потом исчез совсем.