– Сука, мразота! Тварь тупая! Дебил!

Каждое слово Кабан перемежал отборным матом. Мат был первым, что Саня услышал, очнувшись. Ему показалось, что у него хрустнула грудная клетка, на которую ритмично давил Кабан. Но потом в горле что-то забулькало, и ему стало не до этого.

– Твое счастье, болван! – Кабан похлопал мальчика по щекам, и тот каким-то образом догадался, что слова адресованы не ему. – Вроде ожил.

Саню снова перевернули, потрясли, как мешок, и из него посыпалась земля. Одновременно включилось зрение. По глазам словно бритвой полоснули. Он не успел ничего осознать толком – его начало неудержимо рвать.

Симонцеву неоткуда было знать, что спас его Илюшин. Когда Чума с умиротворенным видом спустился вниз без мальчика, крутя веревочку на пальце, Макар поднял такой крик, что донеслось до ушей Кабана, вернувшегося с работы раньше обычного. Тот спустился в подвал и обнаружил, что орут уже двое: Макар и Гена. Кабан мгновенно понял, что произошло. Чума был один. Наверху мальчика тоже не было. Оставалось неясным одно: где тело.

В эту минуту Кабан еще мог махнуть рукой на происходящее. Но Илюшин нанес расчетливый удар. Он перестал орать, холодно взглянул на него и сказал:

– Ну, сам тогда загадочки отгадывай. И постель свою тоже сам стирай. Нам без Санька неинтересно.

Лег на койку, отвернулся к стене, и за ним то же самое сделал Рудной.

Кабан скрипнул зубами, влепил брату подзатыльник, и тот, виновато хлюпая, рванул наверх.

* * *

Саня стоял на карачках. Из него выходили желчь и вода.

– Я те где щас третьего возьму, недоумок? – выговаривал где-то рядом Кабан. – Делать мне больше нечего, как дружбанов тебе подгонять! Я нам еду обеспечиваю! Вкалываю как проклятый. Ты, козлина, чьи харчи потребляешь? А? Отвечай давай!

Звук удара. Хныканье.

– Тво-и-и, Ди-и-ма!

– На голодном пайке будешь сидеть у меня, мразь! Кто тебе разрешал вещи ломать? А?

– Я только урочек ему… Маленький… Мы же с тобой так делали!

– Мы с тобой, осел недоразвитый! Мы с тобой, вместе! А не ты один! Ты! Здесь! Ничего! Решать! Не можешь! Понял?

Откуда-то донесся всхлип. Саня смог разлепить веки и разглядел в бесконечной дали огромный живой мешок, скорчившийся возле стенки сарая.

– А он меня-а-а ножо-ом! – провыл сквозь слезы Чума, наконец-то вспомнив, за что наказывал мальчика. – Тык сюда! И вот сюда! Тыкнул! Больна-а-а!

– А ну покажь.

Узнай Кабан раньше, что произошло, он оставил бы мальчика в могиле. Но сейчас, когда Симонцева уже вытащили, закапывать его обратно было глупо. К тому же его обеспокоили слова Илюшина про бойкот. «Пацанов-то ведь может и переклинить, – размышлял он. – Ударит моча в башку – и чего? Новых тогда ловить?»

Ему было совершенно не до этого. В делах возникли кое-какие сложности. Надо было все разруливать, а не обновлять коллекцию Стасовых игрушек.

Он вернулся к Симонцеву, который копошился в земле, пытаясь подняться.

– Слышь, ты, зомби… Еще раз Стасика обидишь, я тебя лично в выгребной яме утоплю, понял?

Саня зашелся в кашле.

Идти самостоятельно он не смог: руки и ноги у него ходили ходуном. Он отчетливо слышал перестук собственных зубов, словно кто-то встряхивал стаканчик с игральными костями, но воспринимал все отстраненно, как если бы все это происходило не с ним.

Последующие события плохо удержались в его памяти. Он смутно помнил, что его окунали в воду, хотя маловероятно, что Кабан уступил ему свою ванну. Потом брел по лестнице, но не вниз, а вверх. В него вливали горячее – то ли бульон, то ли чай. Он разбирал слова, но не понимал их смысла. Одежда прилипала к телу. Ее касания были непривычны.

Футболка, еда, окружавшие его люди были примерно равнозначны по смыслу. Все они значили очень мало. Однако он по инерции куда-то двигался, терпел чужие прикосновения, наблюдал, как на него напяливают кофту и трико, хотя, с его точки зрения, этот процесс ничем не отличался от облачения в штаны замороженного минтая из холодильника.

Потом ему стало очень холодно – так холодно, что даже жарко. Его подхватила и понесла жадная волна – туда, где ждала гигантская черная луна с брюхом, набитым мягкой травой.

* * *

Жар не спадал трое суток. Позже Рудной признался, что к концу второго дня Илюшин сказал: «Все, не жилец».

Они с Генкой несли вахту, сменяя друг друга. Вливая воду в пересохший рот. Обтирая исхудавшее тело влажными тряпками. Три дня их не трогали ни Кабан, ни Чума. Старший приносил еду и уходил, ничего не спрашивая. Младший отлеживался после побоев.

Устав от нытья Илюшина, выпрашивающего жаропонижающее, Кабан назидательно сказал:

– Классику знать надо. Гоголь все верно сказал. Человек простой: если умрет, то и так умрет, а если выздоровеет, то и так выздоровеет. Твой корешок сам виноват. Кидался на человека с ножом… Ну что это такое! Бог, ребятки, – он ведь не фраер, он все-о видит.

На третью ночь Илюшина разбудил какой-то шум. Генка сидел возле койки Симонцева, простерев над ним ладонь, и бормотал:

– Будь, моя закуска, свята, крылата, на добро и здоровье богата…

– Спи уже, каннибал, – сказал Макар и перевернулся на другой бок.

* * *

Утром четвертого дня Симонцев проснулся здоровым.

После трех дней голодания его шатало, но в голове установилась хрустальная ясность. Он посмотрел на койки, где свалились без сил Илюшин и Генка. Оглядел свою камеру. Дошел до туалета, щелкнул выключателем, и только обернувшись, понял, что проделал весь путь в кромешной темноте.

Было около шести утра. Скорее, без десяти шесть. Откуда-то ему точно было известно, который сейчас час. Это знание было как встроенная программа. Саня немного подумал и скорректировал: без четырех минут.

Он напился воды из-под крана, умыл лицо. Поднял глаза, точно хотел изучить свое отражение в зеркале.

Таким его и застал Илюшин, которого разбудил тусклый свет. Симонцев стоял, упершись ладонями в раковину, и что-то пристально разглядывал в непроницаемой серой бетонной стене.

– Сань, – почти испуганно позвал Макар.

Тот медленно обернулся и несколько мгновений смотрел на него так, словно видел впервые. В этот миг Илюшину пришло в голову, что с их другом произошло что-то необратимое и исправить это не сможет никто.

Но Симонцев слабо улыбнулся и сказал:

– Слушай, из меня какая-то водица течет, прозрачная.

– С кровью?

– Не-а.

– Ну и нормально. Что из тебя еще должно течь? Ты три дня не жрамши. Пошли, тебе отсыпаться надо.

Но сна уже не было ни в одном глазу. Саня скупо рассказал, что с ним произошло. Основное Макар смог достроить сам по обмолвкам Кабана.

– У Чумы столько жира… – тихо говорил Симонцев. – Я, наверное, даже печень не задел или что там в левом боку…

– Селезенка. Да, вряд ли. Иначе он уже в больничку бы отъехал. Но иногда бывает, что раны через три-четыре дня вскрываются. И тогда хана.

– Сам же говорил, Кабан без Чумы нас всех положит.

– Это да…

Проснулся Генка, и искренняя радость на его лице тронула Саню до глубины души.

Но ни Кабан, ни Чума, выглядевший чуть менее оплывшим, чем обычно, не вызвали в нем никакого отклика. Чума что-то обидчиво бубнил, а Кабан уронил только:

– Оклемался! Ну вот, я же говорил…

И быстро обшарил комнату, пока мальчики завтракали.

Вернее, завтракали двое. Симонцев посмотрел на бутерброд, разломил пополам и протянул Генке с Макаром. Отпил два глотка чая, поднялся и ушел на свою койку.

В обед все повторилось. Еда стояла перед ним, она издавала запах, наверное, притягательный, потому что Генка расстарался и сварганил отличное рагу, но запах был сам по себе, и еда была сама по себе, а Саня был отдельно. И он не понимал, зачем нужно совмещать одно с другим.

Товарищи посмотрели на него сочувственно, но порцию его сожрали мгновенно.

После обеда Рудного опять угнали в забой.

Когда они остались вдвоем, Илюшин подсел к Симонцеву.

– Сань, слушай… Надо поесть, слышишь? Иначе загнешься.

Мальчик возразил бы, но в нем покачивалось огромное прозрачное равнодушие. Сквозь это равнодушие прорастали, как донные водоросли, теплые чувства к Макару, который заботился о нем и хотел как лучше. Но это «лучше» для Сани отныне было свое.

Он сделал великое открытие. Все легко, когда ты мертвый. Он умер в земляной могиле рядом со свиньями. Если подумать, место не лучше и не хуже других.

Вновь зависеть от безумия Чумы, прислуживать Кабану – зачем? Все, что было до земляной ямы, отдалилось от него на парсеки, как когда-то – прежняя жизнь благополучного мальчика, носившего из школы пятерки и радовавшего бабушку. Он во второй раз совершил квантовый скачок. Все эти хлопоты, тревоги, беспокойство о том, с какой ноги встал сегодня их истязатель, – зачем? Если можно просто отстраниться?

Он ощущал себя одновременно на недосягаемой вершине и в двух метрах под землей. Из состояния этой раздвоенности куриное рагу было последним, что его занимало.

Илюшин неожиданно с силой встряхнул его за плечи.

– А ну проснись!

– Не сплю я, ты чего, – безразлично отозвался Симонцев.

– Нет, спишь! Не затем, блин, мы тут с тобой возились, чтобы ты сам себя угробил голодовкой!

Саня хотел что-то объяснить, но махнул рукой и лег лицом к стене. Ему было лень даже языком шевелить.

Макар должен был обидеться и свалить. Уж кто-то, а Илюшин не привык, чтобы им пренебрегали.

Вместо этого он пихнул Саню в бок, чтобы тот подвинулся, и улегся рядом. Они лежали спина к спине, и Макар начал негромко рассказывать.

Сначала Саня не слушал. Но постепенно сквозь толщу ледяного бесстрастия до него стали доноситься отдельные фразы. Словно кто-то с берега пытался докричаться до него, покачивавшегося на дне океана.

К тому же его грела илюшинская спина.

– Мы или выйдем отсюда, или подохнем, – говорил Макар. – Подохнем – все понятно. Тут и обсуждать нечего. Но если выйдем… Некуда мне идти, понимаешь? У воров меня убьют, ничего я никому не докажу. Да и не хочу я больше такой жизни. Хватит, наворовался. Отца найти? Он за четырнадцать лет не удосужился со мной поговорить. Даже письмишко бросить в почтовый ящик. У меня никого нет. Вон, у Генки – целый дядька, если не спился за этот год…

– Который его продал, – подал голос Саня.

– Там и кроме дядьки людей хватает. Тетки дальние, бабы деревенские… Кто-нибудь его пригреет, не сомневайся. Геныч работящий и незлой. Все у него хорошо будет. Ты домой вернешься. А я? – В голосе его впервые прозвучала неприкрытая тоска. – Мне-то что с моей свободой делать, скажи, Сань? Было бы мне восемнадцать, я бы что-нибудь сообразил. Но до восемнадцати как мне прожить? Если только с Генкой пойти, проситься к добрым людям…

Он замолчал. Спина его распространяла тепло, как печка, и вселенский холод, охвативший Симонцева, понемногу отступал.

– Пойдем со мной, – вдруг сказал он.

И удивился, поняв, что это решение сидело в нем давно.

Илюшин одеревенел.

– К маме с папой придем. Они тебя примут, даже не думай! Места у нас до фига. Вторую кровать в моей комнате поставить – легко. Там еще две влезет! – Саня уселся на койке и обхватил колени. – Вот еще выдумал – к каким-то добрым людям проситься…

Его захватило видение. Они живут вместе. Тусуются после школы. Разучивают «Агату Кристи» и «Наутилус» на гитаре. Подкатывают к одноклассницам. Илюшин, само собой, вне конкуренции, девчонки от него млеют. Кроме Нины, которая гимнастка и вечно пропускает школу, потому что у нее сборы. Когда тоненькая Нина проходит мимо и коротко взглядывает из-под густой челки, Саня начинает думать, что все-таки школа – не совсем бессмысленное место.

Он представил, как они едут на дачу и орут песни, мама морщится и затыкает уши, а папа хохочет. Ныряют на Святозере – там есть такие места, что сердце останавливается от красоты. Лопают одну пиццу на двоих. Такую, чтобы грибов побольше и колбаски в кружочках! А сверху – куча соуса!

При мыслях о пицце у Симонцева заурчало в желудке. Он вдруг понял, что страшно голоден.

Из своего оцепенения он увидел будущее – счастливое, веселое, необычное… Нормальное, ошеломительно нормальное! Рядом с настоящим другом. С которым можно разделить радость, беду, страх… Что угодно.

Он вдруг заметил, что Илюшин содрогается, закрыв лицо руками, и в первый миг перепугался:

– Макар! Ты чего, Макар? Тебе плохо?

Макар попытался отмахнуться от него локтем и даже брыкнул ногой, причем попал в синяк на бедре, и Саня взвыл. Макар отнял ладони и поглядел на Симонцева. Лицо у него было залито слезами.

– Харэ реветь, – сказал Саня, с трудом проглатывая ком, вставший в горле. – Планы, конечно, очешуенные. Но мы еще как бы в шахте торчим, если ты не заметил.

Он поймал себя на том, что скопировал интонации Макара.

– Разумеется, не заметил, – высокомерно повторил он, словно отрабатывая реплику перед спектаклем. – Если подумать, ничего странного в этом нет. Я бы удивился, если бы все было наоборот.

Илюшин еще раз пихнул его ногой, но Саня увернулся. Он выпятил подбородок и окинул Макара взглядом, полным превосходства.

– Кто-то хоть что-нибудь вообще замечает, кроме меня? Ну я так и полагал. Подайте мне пиццу, мои верные… э-э-э… пицценосцы! Разрешаю вам облизать коробку!

Макар засмеялся сквозь слезы.

– Величайшим повелением я объявляю войну ублюдкам, которые говняют пиццу ананасами! – Саня потряс невидимым мечом. – Жгите их! Крушите их! Запихайте им ананасы в дупло!

– А-а-а-а! И кетчупом сверху!

– Даешь кровавую баню!

Гена открыл дверь и остановился на пороге, пораженный зрелищем. Ему в спину воткнулся Чума. Илюшин и Симонцев хохотали, как безумные, брыкались и выкрикивали что-то невразумительное. Увидев Рудного, они попытались успокоиться. Но оба то и дело всхлипывали и с трудом переводили дух.

На Генку навалилось облегчение. Когда он уходил, Симонцев был полупрозрачный. Казалось, посмотришь на просвет – и через него будут видны стены. В глубине души Рудной не был уверен, что, вернувшись, застанет его в живых. Теперь же рядом с Илюшиным сидел совершенно нормальный пацан, даже с румянцем на впалых щеках.

– Я бы уже сожрал что-нибудь, – непринужденно сообщил Симонцев. – Стасик, голубчик, изобрази нам полдник! Что мы желаем на полдник?

– Окрошку, – подключился Макар.

– Кулебяку, – неожиданно для себя выпалил Генка.

– Значит, кулебяку с окрошкой, – решил Симонцев.

И все трое захихикали как дурачки.

Чума ничего не сказал. Он молча попятился, словно боялся, что это его сожрут, и они слышали, как он запирает дверь сначала на ключ, а потом задвигает засов.

* * *

Спроси кто-нибудь Симонцева, хочет ли он вернуться к прежнему состоянию, Саня даже не понял бы, о чем речь. Он не помнил себя прежнего. Только отдельные черты: глуповатость, наивность… Неосторожность.

Календарь уверял, что он провел у Кабана и Чумы шесть месяцев. По его субъективному времени прошло около шести лет.

Он ожидал, что Кабан станет припоминать ему попытку убийства брата, а сам Чума примется мстить. Эти мысли не вызывали в нем ровным счетом ничего. Он больше не боялся боли. Не боялся страха. Воспоминание о земляной яме вызывало в нем не панику, а пьянящее воодушевление. Приведи его Чума в сарай – Саня плюнул бы ему в лицо и спрыгнул бы в могилу.

Но в сарай их больше не водили.

Жизнь вернулась на круги своя быстрее, чем он мог вообразить. У Кабана все было просто. Живой? Значит, способен постирать белье и отдраить полы.

Что касается Чумы, с таким же успехом Симонцев мог тыкать в него не ножом, а зубочисткой. Саня не наблюдал никаких последствий своего безумного нападения. Перевязывая сам себе раны, Чума охал и кряхтел, но было ясно, что ему не больно и не страшно. Отныне их с мальчиком объединяла общая тайна. Чума ни словом не обмолвился брату про дохлую крысу. А Саня держал язык за зубами. Между ними установилось молчаливое взаимопонимание. Скажи ему кто-нибудь о таком месяц назад, мальчик решил бы, что над ним издеваются. Молчаливое взаимопонимание – с Чумой?!

И все же это было так. Чума, не выражая этого ни словом, ни поступком, признавал, что был неправ. Совесть его – если только к Чуме была применима такая нравственная категория – оказалась нечиста. С некоторых пор Саня знал это так же точно, как определял время. Просто знал – и все.

Ему приходилось напоминать себе, что это имеет значение. Что он должен радоваться. Или хотя бы чувствовать удовлетворение.

И вот с этим было сложно.

Временами он совсем переставал что-либо ощущать. Словно кто-то обезболивал его душу. Рано или поздно чувства возвращались, но Саня отчетливо понимал, что испытывает не то, что должен. То, что раньше его пугало, теперь вызывало смех. Он смотрел со стороны на приключения маленьких глупых человечков, запертых в цементной яме, как мог бы смотреть мультфильм – не вовлекаясь и не переживая. Иногда тревога за Генку или Макара брала верх над бесчувственностью. Но ко всему, что касалось его самого, он приобрел пугающее равнодушие.

Особенно к тому, что было связано с плотским.

Он, Саня Симонцев, больше не был равен своему телу. Эти руки, ноги, торс, голова стали не более чем коробкой, в которую его заключили. Он оценивал себя, будто компьютерного персонажа. Кости слишком хрупки, мускулатуры недостаточно… В целом нелепое и слабенькое тельце. Иногда Макар заставал его за странным занятием: Саня с озадаченным видом шевелил пальцами или сгибал и разгибал руку, словно пытался вспомнить, как функционирует телесная механика.

Зачем вообще он принимает участие в процессе жизни? Все это довольно глупо. В одно отверстие погружается еда. Из другого выходит переработанной. Ни красоты, ни смысла.

Абсолютно все, что творилось с ними, выглядело в этом ракурсе на редкость абсурдно. Дурацкое кино, придуманное и воплощенное идиотом.

Но одно из его качеств осталось почти неповрежденным.

Способность удивляться.

Поэтому, обнаружив, что отмычку от лекарственного ящика перемещали, Симонцев удивился.

Он хорошо помнил, в каком положении скрепка упокоилась посреди трещины, прижатая календарем с котятами. Теперь она была сдвинута.

* * *

– Макар, ты в ящик лазил?

Илюшин вопросительно поднял брови:

– В какой ящик?

– С таблетосами. Кто-то брал отмычку.

– Э-э-э… Нет. На фига мне?

– Не знаю. Но кто-то ее трогал.

– Уверен?

– Абсолютно.

Илюшин покрутил свой вихор и озадаченно посвистел.

– Надо Геныча спросить, – без особой уверенности сказал он.

Симонцев усмехнулся.

– Ну давай спросим, конечно…

Оба прекрасно понимали, что Рудному отмычка не нужна. Что он с ней будет делать? В ухе ковырять? Да он за свою жизнь, кажется, даже таблетки аспирина не выпил.

Значит, до отмычки добрались либо Чума, либо Кабан. Скорее, последний. И придумал какой-то разоблачительный план, раз не выкинул ее, а оставил на месте.

Саня прислушался к себе, но не обнаружил ни тревоги, ни беспокойства. План так план. Они с этим разберутся.

– И чего он тогда ждет? – пробормотал Илюшин.

Саня без труда читал его мысли. Макар думал о том же: Кабан нашел скрепку, понял, что это такое, и расставляет ловушки.

– Первомайской демонстрации!

– Шниферы всех стран, объединяйтесь?

– Шнифер-шифер-электрокалорифер! – пропел Симонцев. – Что еще за шнифер?

– Не суть, – отмахнулся Макар. – Хочешь сказать, последний парад наступает?

– Врагу не сдае-отся наш гордый хомяк!

Они теперь постоянно несли абракадабру, начав с любого места и подхватывая друг за другом.

– Кабан шкуру спустит с гордого хомяка, – без улыбки сказал Макар.

Симонцев пожал плечами:

– Переживем.

– Что-то ты у нас такой бесстрашный в последнее время, – скептически заметил Илюшин. – На наши шкуры плевать, а за свою не боишься?

– Нет, на ваши мне не плевать. – Это была правда. – А насчет своей… Все легко, когда ты…

Саня осекся на полуслове. В конце концов, смерть была его частным делом. Незачем пугать остальных. К тому же это звучало до отвращения напыщенно. Пока он проговаривал слова про себя, они казались нормальными. Вполне обыденными. Но произнесенные вслух, приобретали противный эффект позерства.

Позером Саня не был.

– Когда ты мертвый, да? – закончил Макар.

Симонцев уставился на него. Илюшин криво усмехнулся и пожал плечами, словно говоря: ничего такого, все очевидно.

У Сани враз пересохло в горле. Они говорили на одном языке, а это означало…

Он уставился на Илюшина, пытаясь переварить свое открытие. «Все легко, когда ты мертвый», – сказал Макар. И это прозвучало так непринужденно, что…

– Сколько раз Чума тебя убивал?

Макар молчал, лицо его было непроницаемым, и мальчик хрипло повторил:

– Сколько?

В облике Илюшина что-то неуловимо изменилось. Он взглянул на Симонцева, точно пытаясь что-то угадать.

– Макар!

– Ну, допустим, дважды, – сказал Илюшин с интонацией «Да отвяжись ты уже».

– Дважды… – повторил Саня.

Потер взмокший лоб и опустился на ковер.

– Как?

Илюшин криво усмехнулся:

– Как и тебя. Чума одну и ту же яму копает. Выкопает, не знает, что с ней делать, и начинает похороны своим хомячкам устраивать.

Еще две недели назад шутка не показалась бы Симонцеву смешной. Теперь же он от души рассмеялся. Все верно. Они – домашние хомячки. Морские свинки. Рыбки, которых можно спустить в унитаз, если надоест кормить и менять воду в банке.

Питомцы.

– Тебя Кабан вытаскивал?

– Первый раз сам выбрался, даже не помню как. Чума сидел – чисто рыбак на бережку – и наблюдал, как меня мать сыра земля рожает в муках. А на второй он меня откопал. Там я уже вообще ни черта не помню. Неделя из памяти выпала начисто. Удалили, как аппендицит. – Он подумал и добавил: – Я Генку пытался расспрашивать, это же при нем все было… Но понял, что ему тема неприятна. Так что не обсуждай с ним это, не надо его теребить. Он и без того в последнее время…

Макар не закончил, но Симонцев понимающе кивнул. Рудной действительно после возвращения Сани с того света был какой-то дерганый. Его что-то беспокоило, но когда Саня пытался подступиться с этим к Илюшину, тот отмахнулся: «Резь в яйцах его беспокоит. Не маленький, разберется».

– Я после второго раза говорить учился заново, – признался Макар. – Как-то так хитро мозги мне выкрутило – чужую речь понимаю, а сам только мычать могу. Да и вообще перестал видеть смысл в словах, честно говоря… Очень они, знаешь, обесценились. Чисто вклады!

На этот раз Саня не улыбнулся. Все неумолимо вставало на свои места. Безучастность Макара, холодноватая насмешливая отрешенность; раздвоенность, словно какой-то своей частью он постоянно находился не здесь… Когда-то Симонцев решил, что это объясняется условиями, в которых рос Илюшин. Отца у него не было, мать умерла. «Он сирота», – сказал себе мальчик.

Но дело было не в сиротстве.

Смерть что-то сделала с ними обоими. Что-то вычла безвозвратно – но что-то и прибавила.

– У тебя щас такое лицо, будто тебя грузовик переехал, – фыркнул Макар. – Не принимай близко к сердцу. Дело прошлое.

– Иди в пень.

– Сам иди. Серьезно, у тебя это тоже пройдет.

– Почему раньше не сказал?

Макар задумался.

– Да не о чем тут особо говорить. Тому, кто не испытал, не объяснишь. А тому, кто испытал, зачем объяснять? И без того все понятно.

У Сани вертелось много вопросов на языке. За что Чума так обошелся с Макаром? Когда это случилось? Почему все-таки Илюшин не предупредил его? И отчего Генка ни словом об этом не обмолвился?

Но мальчик вспомнил, как Рудной молчал о том, что до них с Илюшиным тут жил парень по имени Андрей, и проглотил остальные вопросы. В конце концов, он тоже не рвался обсуждать случившееся в сарае. Ему все отчетливее казалось, что слова переоценены.

* * *

Во сне Макар шел через заснеженный двор. Наискосок, почему-то босиком, прямо по снегу. Саня наблюдал со стороны и немного сверху. Макар вошел в его подъезд. Поднялся на лифте. Позвонил в его квартиру. Саня следовал за ним и видел встречу Илюшина и своих родителей. Мама и папа открыли дверь, выслушали Макара, заплакали и прижали к себе. И пока они стояли, обнявшись, похожие на двух взрослых птиц, укрывших крыльями своего пропавшего когда-то, а теперь найденного птенца, Саня понемногу исчезал. Истаивал, как снег или облако.

В нем не осталось ни горечи, ни тоски – лишь спокойное удовлетворение и понимание, что все идет как надо.

Он сделал то, что должен был.

Проложил Макару дорогу домой.

* * *

Гена открыл для себя выражение «однояйцевые близнецы» и который день упражнялся в остроумии. Несколько однообразном, по мнению Симонцева. Но в глубине души он понимал, чем тот уязвлен. И хотя Рудной с его скабрезными шуточками ходил по краю, Илюшин и Симонцев спускали ему это с рук.

– Слышь, вы, это… Яйца пересчитывали с утра? – Генка смачно хохотнул. – Может, у вас за ночь прибавилось или уменьшилось. Сань, слышал анекдот: «Плюс два или минус два»?

– Только от тебя четыре раза, – отозвался тот, сосредоточенно разминая шею.

Минуту назад в шахте включили свет. Рудной открыл глаза и обнаружил, что сокамерники уже давно проснулись и делают утреннюю зарядку на ковре.

В темноте, значит, начали. Пока он спал. Без будильников, елы-палы. Без света.

Вот как так?

А самое неприятное, что даже упражнения они выполняли синхронно.

Генка скривился и ляпнул про близнецов. От дурацкой шутки ему полегчало.

Макар не отозвался. Саня мимолетно улыбнулся, словно говоря: дружище, все понимаю, потерпи немного, это пройдет.

А чего пройдет-то? Эти двое скоро друг в друга смогут смотреться, как в зеркало.

Илюшин и Симонцев стали неуловимо похожи. Что-то объединяло их, какая-то… нет, не тайна, но что-то общее, куда Генке ходу не было. И хотя обычно он молчаливо признавал за ними это право, в этот раз ему было обидно.

А может, дело было вовсе не в них. А в том, что он не спросил ни у кого совета и теперь опасался, что напортачил. Он пытался вернуть все в исходное состояние! Правда пытался! Но, кажется, стало только хуже.

«Надо все-таки рассказать», – озабоченно подумал Гена.

В этот момент Саня с Макаром одновременно вскинули головы, точно два суриката, и уставились на дверь. Лица приобрели одинаково настороженное выражение. Сам Рудной лишь несколько секунд спустя услышал: кто-то оглушительно топает вниз по лестнице.

Ключ заколотился в замочной скважине, как рыба. Дверь распахнулась, и на пороге возник Кабан.

Он был один, без Чумы.

И он был в бешенстве.

Перекошенное лицо побагровело, щеки набрякли, и он стал очень похож на настоящего кабана.

Мальчики замерли. Не обращая внимания на Саню и Макара, Кабан, вращая глазами как полоумный, подлетел к Рудному и сшиб его с койки на пол.

– Ах ты мразь!

На Генку обрушился град ударов. Кабан пинал его и орал во всю глотку:

– Тварь! Сволочуга! Кровью у меня будешь ссать!

Генка изворачивался и скулил. Из рассеченной скулы хлынула кровь.

Саня бросил взгляд на Илюшина. «Что происходит?» Но Макар застыл с растерянным видом. Кабан харкнул сверху на воющего Генку и отошел к противоположной стене. Там он расставил ноги и встал в подобие стойки.

Симонцев понял, что времени на принятие решения у него очень мало. Следующий маневр Кабана был очевиден. Он собирался забить гол по Генкиной печени.

Илюшин по-прежнему стоял, разинув рот. Рудной сжался на полу возле койки и закрыл голову руками. Он так перепугался, что даже не догадался закатиться под койку, откуда Кабану пришлось бы выцарапывать его, как черепаху из панциря.

Саня остался единственным игроком.

«Это всего лишь игра», – сказал он себе. Когда играешь, все просто. Ты должен выбрать правильный момент, а затем сделать ход.

Только и всего.

Кабан потер ладони. На его лице сквозь озлобленность проступило воодушевление. Он предвкушал удар, он был лучшим нападающим сборной, и Саня неожиданно подумал, что все-таки, пожалуй, он не совсем похож на нормального человека, опекающего любимого братишку.

Первая секунда рассыпалась хрустальными брызгами. «Раз», – сказал кто-то в Саниной голове.

Вторая начала падать с обрыва. Огромная масса целой долгой секунды. Саня позволил ей повиснуть в воздухе, и за миг до того, как она обрушилась на них, звонко сказал:

– Дядь Дим, а чего вдруг такой кипиш, если не секрет?

Тон его был расслабленным, но с долей интереса. Кабан всегда звучал так, словно все происходящее – самое обыденное дело. Мальчик непроизвольно повторил за ним эту совершенно невозможную для их обстоятельств тональность. На его глазах Кабан собирался искалечить и, скорее всего, убить Генку. Но Саня не позволил просочиться этой стороне реальности в свой голос. Он выглядел лишь слегка удивленным наблюдателем.

И Кабан купился.

Бросил на него короткий взгляд и сильно сморщил нос.

– Щас, сначала объясню твоему дружку, как вести себя не надо…

Не вступать сразу. Не возражать. Держать паузу. Санину паузу можно было поместить в палату мер и весов. Она была безупречна. Образцовое молчание, показывавшее, что он никуда не торопится и до сокамерника ему, собственно, нет никакого дела…

И только когда пауза истекла, Симонцев рассудительно заметил:

– Геннадий вообще-то лучше нас это знает. Это со мной у вас были… инциденты. А на него можно положиться.

Вот тут не помешал бы голос Макара. Но Илюшин по-прежнему молчал, и Саня добавил:

– Вы его на прошлой неделе в пример ставили.

– Было дело, – признал Кабан. – Дал маху. Знаешь, что дружок твой натворил?

Саня всем лицом выразил вежливое недоумение. Ему очень мешали скулеж и всхлипы Рудного. Они отвлекали Кабана. Переключали внимание на себя и напоминали о незавершенном деле. Симонцев с раздражением направил в адрес Генки мысленный посыл: «Не мешай!»

Поразительно, но Рудной притих.

– Он Стасяну таблетки поменял, – процедил Кабан, выделяя каждое слово.

– Какие таблетки? – очень естественно удивился Саня. – От головы?

– От головы, блин… От всего! В ванной лежали, в ящике. А я-то смотрю – Стас дрищет неделю подряд! Что за напасть? А тут просветление у меня случилось. Сунулся в его батарею…

– Батарею? – переспросил Симонцев.

Ему важно было удержать внимание Кабана, но максимально естественно, чтобы тот не заподозрил, что он тянет время. Чем дольше Кабан стоял в стойке, тем больше было шансов, что до пенальти не дойдет.

– В лекарства! – рявкнул Кабан. – Не тупи! Лекарства его в ящике!

– Понял… И чего там?

– Перемешано все на хрен! Дружбан твой постарался! – Кабан кивнул на Генку, который сообразил, что нужно спрятаться, и начал сдвигаться в сторону койки. – Лежи, сука! Куда пополз? Я с тобой не закончил! Кто дежурил последние три дня? А? Он и дежурил! Открыл ящик и давай там шуровать, сволочь. Чуть брата мне не угробил!

Саня бросил взгляд на Генку, который не пытался ничего опровергать, и его озарило. Кабан заблуждался. Рудной начал свою подрывную деятельность не три дня назад – много, много раньше. Чума выбил ему зуб. Чума таскал его на шнурке, как собачонку. Зуб, подвешенный в мешочке, был зарубкой. Напоминанием, что с ним обошлись несправедливо.

Молчаливым объявлением войны.

Воевать Рудной мог только одним способом. Он знал, как открыть ящик с лекарствами, и принялся химичить с его содержимым.

Никакого плана у Генки, естественно, не было. Он не сочинял планов – он действовал, не просчитывая даже на шаг вперед.

Вот почему Чуме становилось все хуже.

Его дурное состояние, его взвинченность и озлобленность, его придирки к Симонцеву, дохлая крыса и все-все-все, что случилось потом, было результатом нерасчетливой Генкиной злобы.

«Мститель ты хренов, – с тоской подумал Саня. – Что ж ты наделал, дурачина?»

Объяснение получило и Генкино смятение последних недель. Он, надо думать, был в панике. Из-за него Чума сорвался и едва не убил Симонцева. Рудной и попытался бы вернуть все как было, но он понятия не имел, как распределить лекарства по своим местам.

«За такое прикончить мало», – отстраненно подумал Саня. Было ясно как день, что Кабан видит лишь часть айсберга. Но и этой части ему достаточно.

Прекрасно понимая, в чем его преступление, Генка даже не пытался отбиваться. Наказание он воспринял как должное.

Саня лихорадочно пытался найти лазейку. Покаяться? Пообещать искупить вину? Соврать, что Чума сам переложил таблетки? Все не то, не то! Что толку перебирать варианты, если все равно невозможно телепатически передать их Рудному? К тому же Саня хорошо понимал: ни один ход, подразумевающий Генкино участие, не ведет к избавлению от пенальти.

Он может придумать для него десяток стратегий спасения.

Гена не справится.

Просто не сумеет.

Но ведь тогда, сказал он себе, решение очевидно. Нужно выкинуть Генку из этой партии.

Как только он это понял, все остальное стало легко.

– Блин, дядя Дима… – Саня с сокрушенным видом запустил руку в отросшие волосы. – Елки… Не знаю даже, как сказать… Ген, прости меня, я идиот…

Кабан повернулся к нему всем телом. Синие глаза с булавочными точками зрачков уставились на него.

Симонцев про себя отметил, что футбольная стойка отменяется. Но это было только начало.

– Это я сделал, – твердо сказал он. – С таблетками. Гена вообще к ящику не прикасался. Куда ему, ну серьезно… Он обычную-то дверь с трудом открывает. А я взломал. Я раньше с ворами тусовался, они меня научили.

Кабан не проявлял никакого интереса к биографии своих пленников. Казалось, он был убежден, что все трое самозародились у него в подвале. С его точки зрения, ни у одного из них не было никакой жизни, пока они не попали к нему. Так что Саня ничем не рисковал, выдавая эту ложь.

Серый от страха Генка поднял голову и уставился на него.

Илюшин издал невнятный звук.

– Поня-я-ятненько, – протянул Кабан и прищурился. – Вот оно как. Решил отплатить Стасику…

– Что? – Саня вскинул на него недоуменный взгляд и подскочил: – Да вы что, дядя Дима! Нет! Если бы я знал, что Стасику хуже будет, я бы ни в жизни… Нет, я для себя хотел.

– Чего – для себя? – зарычал Кабан. – Чего – для себя?

– Ну, это… – Саня с такой глубиной пережил полагающуюся ему по роли эмоцию, что ощутил, как у него краснеют щеки. – Кайф хотел поймать. Думал, колеса помогут. Я ж не знал, что это все для Стасика!

– Кайф? От чего, от нейролептиков?! Ты совсем пустоголовый, что ли?

– Да не знал я! – с отчаянием выкрикнул Саня. – Мне последнее время ужас как страшно спать. Каждую ночь мокрый, хоть выжимай. Одни кошмары снятся. Я подумал: наверное, у Стасика успокоительное. Если побольше выпить, глюки можно словить. Заодно и успокоюсь.

– А лекарства ты ему зачем поменял?

– Я не менял! Я просыпал, когда себе брал! Хотел обратно разложить, как было, но перепуталось же все… А вам сказать боялся.

– Правильно боялся, – зловеще сказал Кабан. – Не подвело тебя чутье.

Саня не обратил на его слова никакого внимания. Важно было не то, что Кабан говорит, а то, как он держится, как дышит, как двигается.

Стоял он, замерев в неудобной позе, с опорой на левую ногу. Неуверенно стоял Кабан. Из этого положения его могло развернуть в любую сторону.

– Если бы я знал, что Стасику будет худо, я бы лучше руки себе откусил, – заверил Саня. – Мы же не дураки и не звери. Все понимаем. Стасик не виноват, что он такой. Он себе здоровье не выбирал. Когда он на нас кидается, ему самому паршиво, мы же видим! А если его получше узнать, он хороший парень. Веселый даже! Можете что хотите со мной делать, я виноват, фигню спорол… Но против Стасика я ничего не замышлял.

Когда Саня сказал, что Чума – хороший парень, с лицом Кабана что-то случилось. На какую-то долю секунды оно обмякло, поплыло. Он стал похож на пьяного, который пытается понять, как он здесь оказался.

Это длилось недолго. Подтаявшая восковая морда собралась обратно в клыкастое рыло.

Кабан смотрел на мальчика, разрываясь в сомнениях, верить ему или нет.

Саня больше ничего не добавлял. Он стоял, расслабленно свесив руки, словно говоря: вот он я, весь перед вами, как на ладони, делайте со мной что хотите.

И тут наконец включился Макар.

– Ну ты даешь! – Он с недоверчивым изумлением покрутил головой. – А с товарищами таблеточками поделиться – никак? Тихушник!

– Ты дрыхнешь как сурчина! – огрызнулся Симонцев. – А у меня постель просохнуть не успевает!

– Я вам поделю таблеточки! Нашлись, блин, делители!

Кабан сжал кулаки и прошелся по комнате туда-сюда. На Генку он больше не обращал внимания. Покосившись на Саню, он прикусил нижнюю губу.

– Всем хуже сделал, дубина, – негромко осудил Макар.

– Я не знал!

– Варежки захлопнули оба!

Генка осторожно поднялся и, держась ближе к стеночке, проковылял мимо Кабана в туалет. Не задергивая шторку, он принялся смывать кровь из разбитого носа.

«Не вздумай сейчас голос подать, – мысленно предупредил его Симонцев. – Без тебя разберемся».

Рудной прилип к раковине. Тихо журчала вода.

– Кости целы? – поинтересовался Кабан.

– Вроде да. – Голос Рудного звучал гнусаво.

– Ну смотри. А то вправить несложно.

Генка благоразумно промолчал.

– Я с тобой еще не решил, – бросил Кабан в сторону Сани, хотя тот его ни о чем не спрашивал. – Какого хрена ты вообще в ящик полез? Тебя родители не учили, что брать чужое нехорошо? Что вы за люди такие… К вам по-доброму, а вы не цените.

– Бес попутал, – виновато сказал Симонцев.

Выражение это он слышал даже не от бабушки, а от бабушкиных подруг. Ему самому в голову не пришло бы сказать про беса. Но он сейчас был не вполне Саня. Даже, пожалуй, вполне не он.

– А ты что скажешь? – неожиданно обратился Кабан к Макару. – Подвел вас товарищ ваш… По-хорошему, всем бы вам всыпать…

Теперь он говорил как заботливый отец, понимающий, что детей необходимо наказать для их же пользы. У самого сердце кровью обливается, но ведь если не объяснишь вовремя так, чтобы навсегда запомнилось, – свернут на дурную дорожку… Такое время сейчас. Под угрозой наша молодежь.

Макар, идеальный пересмешник, ловил даже невысказанные интонации. Он успел собраться и не подвел.

– А мы его на поруки возьмем, дядя Дима!

Кабан хмыкнул.

– Он вас кинул, а вы его на поруки? Из-за него другому человеку досталось… Досталось тебе, а, Геннадий? – Он почему-то развеселился.

– Немного… – прогнусавил Генка, склонившись над раковиной. – Морду вы мне зря раскровили…

– Наказания без вины не бывает, – осадил его Кабан. – Ты не ангел безгрешный, которому не за что краснеть. Есть же за что, а?

Рудной невнятно замычал.

– Вот и не жалуйся тогда. Ладно, порешаем вот как… Ты, Александр, совершил непростительный поступок. Но то, что не свалил вину на другого, – это по-мужски. Будет тебе, как в царской армии: сорок ударов плетью. Только вместо плети у нас ремень. Вопросы есть?

Все это Кабан произнес довольно миролюбиво.

– Вопросов нет, дядя Дима! – Саня вытянулся и отдал честь. – Заслужил. Исправлюсь!

* * *

Позже Симонцев размышлял, отчего Кабан не выполнил свое обещание. Никто не выпорол его ремнем. Про историю с таблетками как будто забыли. Только замок на ящике в ванной комнате напоминал о том, что Генка чудом остался цел.

Он пришел к выводу, что Кабан по какой-то причине утратил интерес к происходящему. Он готов был в гневе забить Генку насмерть. Но пороть Симонцева ему было скучно.

С Геной тоже не стали ничего выяснять. Только Макар спросил: «Вот объясни – зачем ты это сделал?» Тот набычился и ответил, что просто сделал. «Ты хоть понимал, что тебя накроют, гений?» Генка пожал плечами и промолчал. Причинно-следственные связи не были его сильной стороной.

И все-таки кое-что до него дошло.

Он понял, что его в любую минуту могут убить.

Сане казалось неправдоподобным, что это заняло у Рудного столько времени. После смерти Андрея, после того как Макара дважды истязали, а Симонцева едва не замучили… И все-таки Генка, похоже, верил в свое бессмертие. Должно быть, ему, как многим сильным, от природы здоровым людям, мысль о собственной уязвимости казалась абстракцией.

Что-то, что случается не со мной.

Последние события вышибли Генку из его идиллии. Начало положил Чума, лишив его зуба. Кабан завершил дело.

* * *

Первая неделя ноября выдалась теплой. Как будто кто-то перемотал кинопленку и вернул октябрь. Разве что листья не взлетели на деревья, и трава по-прежнему оставалась седой, состарившейся.

Саня это знал, потому что его снова стали пускать к свиньям.

Он догадывался, что причина – в его признании о таблетках. Но причудливую логику Кабана понять был не в силах.

Свинки, кажется, ему обрадовались. Ну или Саня просто убеждал себя в том, что различает в их хрюканье приветственные ноты. Он незаметно привык считать, что у Кабана пятеро пленников: он, Генка, Макар, Белка и Стрелка. И еще неизвестно, кому больше повезло.

Загон опять зарос грязью. Но на этот раз даже запах показался мальчику не таким тошнотворным. Он перебрасывал навоз лопатой в тележку, пока Чума крутил свои веревки, вывозил, сгружал… Отмыл Белку и Стрелку из шланга, просто так, ради своего удовольствия. Когда из-под корки грязи показывалась розовая плоть, это было приятно. За то время, что мальчик не приходил, свиньи наели бока. Теперь они еще сильнее походили на два волосатых дирижабля.

Саня чувствовал себя на удивление хорошо. День стоял пасмурный, но тихий, безветренный, и сильно пахло осенью. «Жить можно», – неожиданно сказал себе мальчик. Покрутил эту мысль, примеряясь к ней.

Да, получалось, что жить можно.

Подладиться под Кабана. Задобрить Чуму. Рано или поздно их найдут, не может заключение продолжаться годами. «Генку обучить, объяснить ему на пальцах, что он делает не так, – практично прикинул Саня. – Давно надо было начать его контролировать…» На днях Кабан расщедрился на арбуз. Не целый, конечно. Но каждому досталось по хорошему ломтю. Симонцев не смог бы сказать, был ли это вкусный арбуз. Или сладкий? Главное, это был настоящий арбуз. Кроме настоящести, другие качества не были важны.

Чума, которому Кабан наладил прием лекарств, благодушествовал, устроившись на скамейке перед сараем. Саня впервые заметил, что между ним и свиньями прослеживается некоторое сходство. Только Белка и Стрелка были в сто раз милее.

Стоило ему подумать об этом, свинья цапнула его за голую щиколотку.

– Ай! С ума сошла?

Чума ликующе захохотал. Он хлопал себя по ляжкам, запрокидывал голову и довольно ухал.

– Очень смешно! – Саня, морщась, потер ногу. – Чего это она? Оголодала, что ли?

– Дура-ак! Они сытые! Дима о них забо-отится! – Чума помолчал и буднично добавил: – На колбасу их скоро повезет. Висит хрюша – нельзя скушать! – Он снова развеселился. – Висит хрюша – нельзя скушать! Загадочка!

– Сдаюсь, – сказал Саня.

– Щас по морде тебя, рыбья твоя морда! Карась тупой! – Чума почесал в ухе и смягчился. – Это свинья на крюке висит. Нараспа-ашку. Тук-тук! Заходите!

Саня наклонился и машинально постучал по скамейке.

Тук-тук!

Кто там?

Дурачок.

Какой?

Тупой. Ничему его жизнь не учит.

Дурачок думает, что жить можно. Дима ведь заботится. Арбузом угощает. А потом их на колбасу.

Как он мог раз за разом себя обманывать? Почему с такой готовностью решил, что их когда-нибудь найдут? Здесь не бывает ничего постоянного.

Вопрос не в том, убьют их или нет. Вопрос лишь в том, когда это случится.

Он оперся на лопату и посмотрел на небо. Из-за крыши дома выплыло облако, болезненно-лиловое, будто его побили другие облака.

– Чево стоишь! Работай, ду-ура!

Саня обернулся к Чуме и лучисто ему улыбнулся.

– Спасибо, Стасик!

Тот сощурился, подозревая подвох.

– За что благодарочку уронил?

– Не уронил, а в руки тебе дал, – заученно ответил мальчик. – Спасибо за спасибо. Ты меня к свинкам пустил. Белка и Стрелка хорошие.

Чума облизал грязный палец и сказал:

– Ла-адно. Колбасы тебе, может, дам. Белка и Стрелка в космос летали. Белка-стрелка-колесо-тарелка, по полю гуляли, желанье загадали. Говори свое желанье, дурачок! Буду тебе хорошее делать.

Саня едва не засмеялся. Чума добродушно улыбался и ждал ответа. Сидя на скамейке, с этим своим огромным брюхом он выглядел как японский божок, имя которого мальчик забыл.

– Колбаски бы, Стасик, – весело ответил Симонцев. – А больше мне ничего не надо. Меня и так все устраивает!

Он огляделся, и взгляд его упал на яблоню-китайку.

– А вообще-то, знаешь, – в приступе странного вдохновения добавил он, – неплохо бы последние яблочки попробовать. Сладкие, наверное! Как медовые!

Зачем он это говорит, Симонцеву и самому не было понятно. Яблоки, скорее всего, внутри уже были подгнившими. К тому же они висели на самой верхушке. Алые, крепенькие, тесно облепившие ветку… Чума тоже уставился на них.

Некоторое время оба молча рассматривали китайку. Саня чего-то ждал. Даже свиньи, возившиеся возле кучи с отбросами, притихли.

– Я-аблочки, – наконец протянул Чума.

– Яблочки, да. Сладенькие.

– В руки-то не уронит!

– Вряд ли, Стасик. Очень уж крепко держатся.

– Крепко-табуретка! Тубаретка! Тубареточка…

Чума забормотал, не отрывая взгляда от яблони. Бормотание перешло в бессвязное бурчание. Поднявшись, он накинул мальчику на шею петлю и повел к дереву.

Ветки сетью затягивали небо. Где-то в синей глубине, как рыбки, плескались яблочки. Саня стоял в двух шагах от Чумы, задрав голову. Веревка врезалась ему в горло, но он терпел.

– Я-аблочки, горяченькие мои, – мечтательно проговорил Чума и поскреб брюхо.

– Красивые, – согласился Симонцев.

На лице Чумы отразились муки принятия решения. Он вывалил язык, покусал его, надул щеки… И наконец определился:

– Полеза-ай! Туда полезай, за горяченьким!

Мальчик так обрадовался, что чуть не метнулся белкой по стволу. В последний миг спохватился:

– Как же я залезу, Стасик? Я слабенький!

Для убедительности он поболтался, как сопля, на нижней ветке и плюхнулся на землю, жалобно ойкнув.

– Кисе-ель! – Чума оскалил зубы. – Иди сюда, киселина!

Он подтащил Саню к себе на веревке, как на аркане, и обвил вокруг него вторую петлю. Она стянула мальчика в поясе. Закончив с этим, Чума подкинул его, как малыша, и подсадил на свое плечо. Симонцев даже ахнуть не успел.

Он уцепился за ветку и полез вверх, обдираясь о торчащие сучки. Яблоня была жесткая, жилистая и сухая. Саня добрался до развилки, в которой гнило заброшенное гнездо, устроился там и посмотрел вниз.

Чума стоял прямо под ним, запрокинув голову и широко открыв рот. Мальчик едва удержался, чтобы не запустить ему в раззявленную пасть гнездом. «Как раз войдет!» Но тогда его сдернут и он расшибется.

– Яблочки уже близко, Стасик!

Он полез еще выше. В одном фильме герой карабкался по лестнице, уходящей в небо, а она все не заканчивалась. Вот бы можно было по веткам так же… Только Саня, в отличие от того героя, был привязан к Чуме двумя веревками. Они цеплялись за ветки и мешали.

Наконец он оказался на самом верху. Огляделся. Вдалеке шли люди – первые незнакомые люди, которых он увидел за эти полгода, и мальчик прикинул, что будет, если заорать во всю глотку. В запасе у него секунд пять, а то и семь. Успеет покричать, размахивая руками. Потом грохнется, естественно. «Хорошо бы Чуме на голову», – с мрачным юмором подумал он.

И что? Какие-то посторонние мужики поймут, что это был вопль о спасении, и кинутся ему на помощь? Вот уж вряд ли. Скорее всего, решат, что пацан балуется в собственном дворе. Даже если их насторожит его падение, и они примчатся сюда, им откроет Чума и промычит, что был чужой мальчик, воровал яблоки, но свалился и убежал. Саня точно знал, что хитрости у него на это хватит. Чума куда изобретательнее, чем можно предположить.

Или вовсе не станет хитрить. А просто возьмет да свернет шеи двум подвыпившим мужичкам, точно курицам, и отправит тела к Белке и Стрелке. Тактика-то отработана.

Сделав вид, что потянулся за яблоком, Саня осмотрел соседние участки.

Перегнулся вниз и сказал:

– Стасик, я футболку узлом завяжу, ладно? Чтобы яблоки в нее складывать, как в мешок.

Чуме нравилось, когда с ним советовались по серьезным вопросам. Он подумал и важно кивнул.

– Хочешь, первое яблочко тебе брошу? Поймаешь?

Обе руки Чумы были заняты веревками. Он походил на кукловода, управляющего своей марионеткой, только не сверху, а снизу. Перехватив веревки в правую ладонь, Чума подставил левую.

Яблочко задело за ветку и отскочило. Когда Чума наклонился, чтобы поднять его, веревка натянулась и Саню стиснуло петлей так, что перехватило дыхание. Он дождался, пока отпустит, и принялся срывать яблоки.

Они попадали бы и сами, им оставался буквально день-другой. В том, что они так долго продержались, было что-то неправдоподобное. Словно ждали только его. Когда он подносил ладонь, яблоко бумкало в нее, точно капля из приоткрытого крана. Большая алая капля. Он сорвал все, кроме одного, крошечного, как горошина, поправил телогрейку и сказал Чуме, что спускается.

* * *

Кабан испек пирог. Это казалось невероятным. Кабан – и пироги! Собранных яблок хватило на небольшую сковороду. Возможно, пирог имел больше сходства с запеканкой, но кому какое дело! Он одуряюще пах, и из теста торчали углами нарезанные куски яблок, как льдины во время ледохода.

Когда Кабан и Чума вечером внесли это благоухающее чудо в камеру, воцарилось благоговейное молчание.

– День рождения у кого-то? – наконец спросил Макар.

– Может, да, может, нет. – Кабан наклонился и поставил коробку на пол, как обычно. – Может, порадовать вас захотелось.

– Спасибо! большое! дядь! Дима! – гаркнули все трое.

– Хорошие вы у меня ребятки, – растроганно сказал Кабан, и они с Чумой ушли.

Мальчики расселись вокруг коробки. Из закрытой миски пахло гречкой. Похоже, сегодня без мяса, пустая крупа, определил Саня.

Никто не тянулся за вилкой. Они сидели и рассматривали три куска пирога на картонке.

– Две недели назад был арбуз, – наконец сказал Макар. – В среду. Или когда, Сань?

– В четверг.

– Ага. Сегодня вторник…

– Понедельник.

– Как ты только всю эту чепуху в голове держишь… Ладно, понедельник. Уже ноябрь?

– Четыре дня как ноябрь.

– Значит, в октябре – арбуз. В ноябре – пирог. А в декабре что? Иллюминация, клоуны, вафелька к чаю? Или вареная сгущенка?

– Пицца, – сказал Саня, не спуская глаз с пирога. – Пицца с вареной сгущенкой.

Они разглядывали пирог, словно три игрока – затянутый зеленым сукном стол, на который крупье вот-вот выложит карты.

– Ген, что думаешь?

Рудной протянул лапу, сграбастал свой кусок и, ни слова не говоря, откусил. Сосредоточенно прожевал и положил остатки обратно.

Саня с Макаром переглянулись. Генка впервые не произнес свой заговор.

– Ну как, вкусно?

Рудной обстоятельно дожевал и вытер губы.

– Очень.

– Балует нас Кабан, – нараспев проговорил Илюшин.

К пирогу он по-прежнему не прикасался. Ужин, который обычно сметали за пять минут, остывал в коробке.

Балует, повторил про себя Симонцев. В октябре – арбуз. Ноябрь начался с яблочного пирога. Хорошие вы у меня ребятки, почему бы и не порадовать вас. Стараетесь, Стасика моего не обижаете. А что было, то позабыто. За таблетки я вас простил. Кто прошлое помянет, тому глаз вон, слыхали такую поговорку? Народ фигни не скажет.

Свиньи топчутся вокруг отбросов, рядом опрокинутое ведро. Тук-тук по донышку! Кто там? Загадочка! Бока у свиней округлые, как у кастрюль. Висит хрюша – нельзя скушать.

– А Степашку можно скушать, – вслух подумал Саня. – Обжарил его с грибами – и пожалуйста.

– Кулинария для самых маленьких? – заинтересовался Макар.

Саня взял свой ломоть пирога. Илюшин и Рудной молча ждали. Симонцев тщательно пережевал каждую яблочную дольку, каждую крошку теста. Доев, положил остатки в коробку, как и Генка.

Обвел взглядом друзей и очень спокойно сказал:

– Пора нам валить отсюда.

Они словно бы не услышали. Макар потер ладони, аккуратно, двумя пальцами, отломил кусок и отправил в рот. Прожевал и поморщился:

– Кабан – свинья. Прямо с серединками яблоки запихал, даже не почистил.

– А у меня нормальный, – сказал Генка.

– Давай махнемся?

– Щас, разбежался!

– У тебя след от зубов, как у тираннозавра, – сказал Макар, склонившись над коробкой. – Можно слепок челюсти сделать.

Рудной хмыкнул, но было видно, что он доволен.

– Думаешь, Кабан планирует нас кончать? – не меняя тона, спросил Макар.

Саня помолчал.

– Не знаю. Может, вообще не планирует. Просто, знаешь, привязался к нам. Нравится ему нас радовать. Как любимых внучат!

– Ха-ха! Смешно! Геныч, подай голос.

– Да чего… – Рудной потрогал пальцем лунку от выбитого зуба. – Прав Санек. Надо сматываться. Не к добру это все. В другой раз Кабан кого-то из нас в пирог покрошит.

– Сматываться, говоришь… – повторил Макар. – Ладно. Согласен. Засиделись мы тут, пацаны. Выкладывай, Сань, что у тебя за план.

* * *

Никакого плана не было. Лишь неясные очертания чего-то, что могло претвориться в замысел.

– Смотрите, что я успел разглядеть, пока на яблоне торчал… – Саня поставил на ковре пластиковый стаканчик и разложил по трем сторонам зубные щетки. – Это – мы. Вокруг забор. Логично было бы бежать в эту сторону, так? Там калитка и ворота для машины.

– Я не понял: а чего мы с конца начали? – удивился Генка. – Как мы из шахты-то выберемся?

– Погоди, давай сначала с этим, пока я не забыл. – На самом деле Саня опасался не того, что он забудет, а что Кабан что-то сделает с ним раньше, чем он успеет поделиться с друзьями. – За этим забором – улица. Очень узкая и тихая. Ездят там раз в пятилетку, я шум машин слышал от силы раза три. Ею, наверное, только Кабан и пользуется. Она даже не заасфальтированная. Сразу напрашивается идея сигануть через забор – и шпарить по дороге. Но там какая-то проволока натянута по всему верху, от столба до столба. Я ее рассмотрел, только когда на дерево залез. У меня есть подозрение, что она под напряжением.

– С Кабана станется, – признал Макар. – А тупо через калитку ломануться или через ворота – никак?

– Чем ты их отопрешь, пальцем?

– Ну, варианты-то есть…

Саня покачал головой.

– Кабан не дурак. Этот путь самый заманчивый, но он именно там лучше всего себя обезопасил. Ну, мне так кажется.

Рудной потер затылок.

– Вы чего, правда думаете, что он ток пустил по проволоке? Это ж запрещено.

– А людей в подвале держать разрешено, ага, – съязвил Илюшин. – Главное, взнос заплатил в профсоюз – и можешь что угодно с ними делать, хоть шкуру заживо снимай и копти.

– Ладно, проехали…

– С задней стороны дома участок обитаемый. – Саня провел воображаемую линию карандашом. – Там старушка бродила в платочке. Но дальше – глухая улица, заборы выше, чем у Кабана, я даже не смог разглядеть, что за ними. Торчат какие-то крыши, фиг разберешь, кто там живет.

– Дым из труб видел? – тут же спросил Илюшин.

– Нигде дыма не было. Мне кажется, поселок полузаброшен. Очень много вокруг развалюх.

– Нам люди нужны, – пробасил Рудной. – Чтобы милицию вызвали и от Чумы нас отбили.

– От Чумы мы сами отобьемся. Но нужно к людям идти, конечно, ты прав.

Макар потер нос, и Саня вопросительно взглянул на него.

– К людям? – с сомнением повторил Илюшин. – Ну допустим. Ладно, давай не будем забегать вперед. Ты хочешь сказать, что из двора надо выбираться либо направо, либо налево?

– Налево, – твердо сказал Саня. – Участок за левым забором узкий, весь заросший. Крыша у избы провалилась. Хозяина явно нет. Но главное – он с дальней стороны закрыт только сеткой-рабицей. Через сетку мы уж как-нибудь перелезем.

– И где окажемся?

– В двух шагах от леса. Там таких глухих заборов нет, через участки до деревьев доберемся.

Рудной недоумевающе развел руками:

– Вроде решили, что к людям надо пробиваться. Откуда лес-то взялся?

– Я за лесом какие-то вышки разглядел вдалеке. Думаю, там дорога. Туда и надо двигать.

– А почему лабаз какой-нибудь не найти? Попросить продавщицу, чтобы милицию вызвала. Там и народ будет.

– Ген, не факт, что тут вообще есть лабаз, – терпеливо сказал Саня. – Будем по всему поселку метаться? А если Кабан вернется и кинется нас искать? Он же нас перестреляет, как куропаток.

– При свидетелях, что ли?

– Тут свидетелей – две хромые старухи и четыре алкаша.

– Да брось! Полно народу кругом! Я голоса слышал, когда ходил свиней кормить!

– Кабана это не остановит, – без улыбки сказал Макар. – Ген, никто не станет вмешиваться. Кому охота нож в ребро получить? Кабану терять нечего. Если мы сбежим, ему конец. А нет человека – нет проблемы. Сначала с нами разберется, потом со свидетелями. Сложит свои манатки, посадит брательника на заднее сиденье и двинется куда-нибудь в Ростов, помолясь. Ну, нас потом в новостях покажут. Тебя это сильно утешит?

– А справа что? – спросил Рудной, не вполне убежденный.

– Участки. Где-то теплицы, где-то сады. Я толком не успел рассмотреть, – признался Саня. – Боялся, Чума заметит, как я головой кручу, и стащит меня вниз. Можно было бы и справа перелезть, но там ничего нет возле забора. А слева доски какие-то лежат под шифером. Можно шифер поставить вертикально, чтобы перелезть.

Генка засмеялся:

– Что-то ты мудришь! Что мы, через забор не перемахнем?

– Ген, а ты его хоть рассмотрел, забор этот? Там уцепиться не за что. Верхняя кромка острая, на ней не посидишь.

– Чего мне его рассматривать? Что я, заборов не видел? Подтянемся!

– Не подтянемся, – отрезал Макар. – Ген, не эйфори. Это мы здесь по сорок раз отжимаемся. А там ты повиснешь, как сопля на мостике, и все. Выбираться будем где Саня говорит, слева.

Гена поднял руки, защищаясь:

– Накинулись на меня, как эти… Слева – значит, слева! Я только понять не могу, как это мы успели из подвала во двор сигануть.

Саня с сосредоточенным видом поправил зубные щетки, которые сдвинул Макар. Илюшин и Генка смотрели на него с такой надеждой, словно ожидали, что он где-то припрятал ключи от камеры.

Он поднялся, отвинтил трубку от верхней койки и перевернул. Выскользнули свернутые листы.

Усевшись на место, Саня развернул свой дневник и разгладил на полу. От первых страниц к последним значки становились все меньше, убористее. В этой клинописи, как обозвал ее Илюшин, ориентировался только сам Саня.

– Я сначала думал, это совпадение, – негромко сказал он. – Вы заметили, что Чума иногда один нам приносит ужин?

– Мы это обсуждали, – напомнил Макар. – Скорее всего, Кабан дрыхнет или валяется пьяный.

– Или обрыдли ему наши рожи, – вставил Гена.

– Ага. Вот только дневник подсказывает, что это не так. – Саня повел карандашом от страницы к странице. – Я в июле начал заносить эти дни в календарь, поздно спохватился: май – июнь вылетели. Но статистика все равно набралась. В июле его не было во второй четверг и четвертую пятницу месяца. В августе – то же самое. В октябре – только в четверг. В последнюю пятницу августа он спускался к нам, вот, у меня отмечено.

– Сосиски, что ли, были на ужин? – неожиданно спросил Рудной, разглядывая Санины каракули в пятничном секторе.

Симонцев поднял на него потяжелевший взгляд.

– Да чего! Я только спросил!

– Ген, мы тебя тут оставим, – пообещал Макар. – С Кабаном и Чумой. Кстати, а правда, Сань, что это за значок?

– Это значок сосисок, – процедил Симонцев.

Повисло молчание, которое было нарушено хрюканьем Макара. Мгновение спустя все трое уже валялись на полу и ржали как кони.

– Уймитесь уже, – простонал Генка. – Ну серьезно, хватит! Живот болит!

– Значок сосисок… – выдавил Макар, и всех троих сразил новый приступ смеха. Они хохотали так, словно не было ни Чумы, ни Кабана, ни всего остального.

Илюшин с трудом выпрямился и вытер слезы.

– О-ох, ну все! Сань, давай сюда твой календарь…

Три головы склонились над тетрадными листами.

– Получается, в следующий четверг у Кабана выходной, – протянул Макар. – Через полторы недели…

– Ужинать он точно не приходит, иначе спускался бы к нам для проверки. Фиг его знает, во сколько он возвращается… Наутро он каждый раз был здесь, без пропусков. И еще Кабан на следующий день обязательно проводил шмон. Я раньше не понимал, а теперь до меня дошло. Все один к одному! Он проверяет, все ли в его отсутствие было в порядке. Нам не так важно, когда он приезжает. Главное, в семь вечера Чума точно один.

Они переглянулись.

– Ты хочешь Чуму завалить, – утвердительно сказал Макар.

– По-другому нам отсюда не выбраться. Единственная возможность – когда он спустится в шахту. Больше никак. Дверь мы не взломаем и ключи у него не украдем. Нет, Макар, даже не начинай! – остановил он Илюшина. – Ты не щипач, в конце концов. Ваню Беленького обчистить – это одно, а Чума тебя близко не подпустит. Ты видел, где он носит ключи?

– На шее, на веревочке подвешены. Очень трогательно.

– Вот именно. Полезешь к нему – Чума тебе просто шею свернет.

– Что ты предлагаешь?

Саня непроизвольно потер лоб. Как получилось, что он стал главным и должен что-то предлагать? Макар смотрел на него серьезно и внимательно, а Генка так даже благоговейно. Они были уверены, что у него есть идея.

– Идеи у меня нет, – сказал Симонцев. – Ясно одно: Чуму нам не убить. Надо действовать иначе.

* * *

Разумеется, Макар запротестовал. Он-то как раз полагал, что Чуму надо именно что убить. Что Саня сам употребил слово «завалить», и оно совершенно правильное.

Симонцев покачал головой.

– Завалить – в прямом смысле. Уронить. И связать.

– Нейтрализовать, получается?

– Ага. Нейтрализовать.

– Как ты себе это представляешь?

– А как ты представляешь, что мы его убиваем?

Илюшин представлял это ярко и выпукло.

– Лампу можно разбить, – говорил он, показывая на потолок. – Все лампы выбить, свет оставить только в сортире. Чума зайдет, наброситься на него, перерезать горло осколком. Или гвоздь стащить в забое, в глаз ему всадить или в артерию… Что еще? Задушить. С веревкой проще всего.

Он набрасывал и набрасывал идеи, и чем дольше Симонцев слушал, тем тверже убеждался, что ничего из перечисленного они делать не будут. Ему показалось, что и сам Макар в глубине души это понимает.

– Ген, давай ты побудешь Чумой. – Он поднялся и сунул Макару карандаш. – А ты его убивай. Гвоздем или чем ты там собирался? Осколком? Давай-давай. Ген, привстань на цыпочки.

– Я даже на цыпочках Чуме не достаю до уха!

– Все равно, надо попробовать.

Макар вился вокруг Генки. Подпрыгивал и пытался достать до глаза. Полоснуть по шее, хотя они совместно решили, что от осколков лампы в этом не будет никакого толку, это же не зеркало. Все упиралось в огромную физическую силу Чумы и его почти полную невосприимчивость к боли.

– Ты даже Генку не смог бы так убить, – сказал Саня, когда они испробовали все, что можно. – Я в него нож всадил шесть или семь раз. А может, и больше. Он даже не поморщился.

– А при мне он палец дверью прищемил и рыдал полчаса, – упрямо сказал Макар.

– Это другое. Он от ерунды рыдает, от испуга. А если ты его ткнешь гвоздем, который, между прочим, еще найти надо, он даже не почувствует, только обозлится.

Илюшин шлепнулся на ковер и мрачно посмотрел на них исподлобья.

– Эта сволочь над нами столько издевалась, а вы хотите его в живых оставить?

Авторитет Макара был для Симонцева незыблемым. Но сейчас, под встревоженным взглядом Генки, он очень тщательно обдумал вопрос и без тени сомнения сказал:

– Да. Я, по крайней мере, хочу. Это не мы должны его наказывать…

– А кто, блин? Милиция?

– Хотя бы.

– Ты больше всех мечтал, чтобы он сдох. Столько времени мне на мозги капал…

– Макар, ты его не прикончишь, – терпеливо сказал Симонцев. – У нас будет только одна попытка. Если не получится, Кабан от нас избавится и притащит сюда новых пацанов. Ген, ты-то что думаешь?

Генка плюхнулся рядом с Илюшиным и похлопал его по плечу:

– В другой раз убьем. Давай прикинем, как его… это… Обезвредить.

* * *

Они перепробовали все. Душили Чуму, прыгали на него все вместе, пытаясь повалить на пол; били в глаза и в пах; изобретали яд, от которого он должен был потерять сознание; кокали лампочки и накидывали на него одеяло, когда он входил в камеру… Симонцев дошел до того, что вспомнил скандинавские легенды и примерил на Чуму роль кузнеца Велунда, которому перерезали сухожилия, хотя сам же убеждал Макара, что нож им не протащить в шахту ни при каких условиях. Чума стоял как гора. Хуже – как горный тролль, как каменный великан. Он расшвыривал их, и они летели, точно запущенные невидимой каруселью. Он разбивал им головы об стену. Он ломал им кости. С каждой новой воображаемой попыткой он становился все сильнее и наконец превратился в непобедимое чудовище. В Кинг-Конга. В зловещее божество, похожее на гигантскую неваляшку.

– Все, так не пойдет, – сказал Саня.

Мозги у него вскипели. Последние сутки они только и делали, что пытались одолеть Чуму. Ни о чем другом не могли ни говорить, ни думать.

– Мы слишком сложными путями ходим! Нам надо что-то простое и рабочее. Он, конечно, шкаф и весит полтонны… Кстати, Макар, сколько он на самом деле весит, как думаешь?

– А это важно? Ну не знаю… Допустим, сто двадцать кило. А нам-то что с того?

– Чем больше шкаф… – начал Генка.

– Тем громче падает! – хором закончили Саня и Макар. – Ген, ты восьмой раз это говоришь…

– Ну а чего, если это правда… Мы так одного бугая раз в драке повалили: один пацан ему под ноги бухнулся, когда он пятился. Он об него запнулся – и хлобысь!

Генка негромко засмеялся. Воспоминание явно доставляло ему удовольствие.

Саня вздохнул.

– Осталось добиться, чтобы Чума пятился.

– Бу-у! – Илюшин растопырил пальцы. – Да двинуть его по яйцам, народ!

Симонцев даже говорить ничего не стал. Они и эту сцену разыгрывали. Повыв от боли, Чума принимался махать ручищами, отлавливал их как комаров и давил.

– Может, мы преувеличиваем? – сказал Макар. – Не такой уж он и неуязвимый…

Поймал укоризненные взгляды Генки с Симонцевым и заткнулся.

– Может, три взрослых мужика с ним и справились бы, – твердо сказал Саня. – Но у нас точно не выйдет. Если повезет, мы сможем его повалить и связать. Ген, ты прав насчет шкафа. Осталось понять, как его уронить.

Способ за способом, шаг за шагом. Они снова и снова перебирали варианты и отбрасывали один за другим. В ход шли все идеи, включая самые бредовые. Намазать пол свиным салом, чтобы Чума поскользнулся. Выдернуть из-под него ковер. Уговорить его сыграть в жмурки, чтобы он потерял равновесие и шлепнулся сам. Поставить ему подножку в игре.

– Ужин через десять минут, – сказал Макар, когда идеи истощились. – У нас рожи красные, как будто мы каким-то непотребством занимались. Надо успокоиться. У Кабана нюх собачий. Смотрим невинно, глаза таращим преданно.

– Через восемь, – поправил Саня.

– Да чтоб вас обоих, – выругался Рудной.

* * *

Снилось, что он на острове. Большом темном острове посреди океана, и бродит по нему в одиночестве, выкрикивая имена друзей. Никто не появляется, но в горах он натыкается на пещеру и стоит перед ней в нерешительности, боясь сделать шаг. Вокруг грохочет. Камни валятся со скал. Из пещеры выходит Чума, крутит головой, и Саня видит, что он безглазый. Вместо век у него две пустые белые ямы, как у черепа. В восторге от того, что враг ослеп, Саня выходит из укрытия и встает перед Чумой. Он беззвучно корчит рожи, он приплясывает перед ним, он дразнит урода, не издавая ни звука… Он победитель! Теперь он хозяин острова! Чума стоит неподвижно, а потом наклоняется к нему, и из кожистой складки в середине лба выкатывается, как яйцо, страшный багровый глаз.

* * *

Саня стащил с себя майку и вытер вспотевший лоб. После кошмаров он просыпался мокрым как мышь. Остальные спали. Он походил по камере, пытаясь отогнать жутковатое ощущение преследующего багрового взгляда. Идиотский сон…

Саня вспомнил, как кривлялся перед Чумой, и его передернуло.

Он снова лег, но сон не шел. Безглазый враг… Невидящий, ослепший. Где-то поблизости замаячила неоформившаяся идея – даже не идея, а тень идеи, мелькнувшая на периферии мыслей. Идея скользила неузнанной в темноте – птица? Бабочка? Летучая мышь? Мальчик терпеливо следовал за ней, точно охотник, и притворялся, что отворачивается.

Он не заметил, как задремал. В полусне его осенило. «То, что нас не убивает, делает нас сильнее», – говорил Макар. Но это была неправда. То, что нас не убивает, нас убивает. Просто мы об этом не догадываемся. Кто-то другой приходит на то место, где некогда были еще живые мы. Этот кто-то думает, что был здесь всегда. Он даже считает, что стал сильнее.

Правда в том, что он просто стал.

А где прежние мы?

А прежних убило то, что нас не убивает.

Ерунда, пытался сказать Саня, это глупое жонглирование словами, вот же он – я, посмотри на меня, посмотри!

Чума снова подался к нему и посмотрел. Но на этот раз Саня был готов и с размаху прилепил ему на лоб жвачку. Чума взвыл, и Симонцева выплеснуло из сна – снова мокрого, взъерошенного, но ничуть не испуганного.

Он понял, как им спастись.

Пять дней спустя

Первым нашелся утяжелитель. Это было почти невероятно. Саня ожидал, что с ним возникнет больше всего сложностей. «Кирпич, это должен быть кирпич, – объяснял он Макару и Рудному. – Кусок кирпича. Но не слишком маленький. Половина. В общем, что-то типа булыжника».

Булыжник взять было неоткуда.

Макар не верил, что Санина идея окажется рабочей. Он не говорил этого вслух, но, когда Симонцев описал им способ действия, с сомнением покачал головой. А вот Генка страшно воодушевился. Идея охотиться на Чуму, как на страуса, пришлась ему по душе.

– Страус бежит, – втолковывал Илюшин. – А Чума стоит и глазами лупает. Если уж нам в руки с неба упадет кирпич, проще по башке его огреть.

– Ты не доберешься до его башки, – терпеливо возражал Саня в сотый раз. – А если с одного удара не вырубишь и не убьешь, с нас кожу заживо сдерут.

– Бить над переносицей…

– Допрыгни еще до той переносицы.

– А лучше – в висок…

До поры до времени спор был бессмысленным – у них все равно не было подходящего оружия. Но затем случились сразу два события.

Во-первых, Макар нашел кирпич. Он сортировал мусор в сарае – старые доски, обломки инструментов – и под очередной гнилушкой увидел обломок кирпича, уцелевший после разбора. Илюшин уставился на него и спохватился только от окрика. В этот день за ним приглядывал не Чума, а Кабан. Ни один из мальчиков не рисковал таскать что-то под носом Кабана. Но Макар был так поражен полным совпадением запроса и тут же выданного мирозданием кирпича, что без раздумий сунул обломок за пазуху. Как правило, Кабан обыскивал их после забоя. Но в этот день им повезло дважды.

Макар выложил свою находку, словно был птицей, впервые снесшей великолепное яйцо, – с видом гордым и слегка ошеломленным. Все трое собрались вокруг камня. Сидели молча с таким видом, будто старый обугленный кирпич был молитвенным столбом. Наконец Симонцев припрятал обломок за унитаз. Место никудышное, но лучше не было.

Вторым событием стало падение шкафчика. Свидетелем чуда опять стал Илюшин. Началось совершенно обыденно: в поисках сладостей Чума полез в подвесной кухонный шкаф. То ли он слишком сильно надавил на полки, то ли какой-нибудь хлипкий крепеж и без того дышал на ладан… Когда Чума сунулся в нижние ящики, шкаф рухнул ему на голову.

Грохот услышали даже в шахте. Разбилось все, что могло разбиться. Но сам Чума, отфыркиваясь, словно медведь, на которого осела земля, помотал башкой, потер макушку – и заорал на Макара «чего стоишь, дура, не видишь – упало!». Илюшин после клялся, что любому другому размозжило бы череп. Чума даже сознание не потерял.

– Шкафчик от удара развалился, вокруг осколки, бутылки, масло подсолнечное по всему полу… – возбужденно рассказывал Макар. – Я думал, все, ему кранты! Отъехал Чума! Услышал боженька наши молитвы! Ага, конечно. Он в штаны наложил, но в остальном – как муха на него чихнула, только и всего.

Симонцев не смог бы придумать лучшей иллюстрации к своей идее. Подручными средствами, всякими кирпичами-карандашами-обломками тарелок Чуму не убить – это Макар уяснил крепко.

Остальное было делом техники и тренировок.

Проще всего оказалось с веревками. Саня боялся, что им придется рвать простыню. Кабан обязательно заметил бы ее исчезновение, вопрос только в сроках. Пришлось бы пойти на этот риск, но тут Рудной, торжествуя, притащил из забоя первую веревку, стыренную у Чумы, – и пошло-поехало.

В том, что против врага они собираются использовать его же оружие, было что-то будоражащее. Один-два веревочных обрезка всегда хранились у Чумы в оттопыренных карманах. Когда по какой-то причине они ему надоедали, Чума отрезал новый от одного из многочисленных мотков, хранившихся в кладовке. Туда мальчиков не пускали. Ни одному из них не удалось даже перешагнуть порог кладовой, не говоря о том, чтобы порыться в припасах.

Другую веревку стащил Симонцев. А тонкий шнур-бечевку приволок с очередного дежурства опять Генка. Ему попалась на глаза целая катушка коричневого упаковочного шпагата. Рудному хватило ума не тырить ее целиком. Когда Чума отвернулся, он быстро отмотал от катушки здоровый кусок и оторвал.

Выслушав Генкин отчет, Саня задумчиво взял бечевку и подергал. Сначала слабо, затем все сильнее. К нему подключился Макар. Сколько оба ни пыхтели, у них не получалось разорвать ее. Генка забеспокоился:

– Э, э! Вы чо товар портите?

– Блин, Ген! Как ты это сделал?

– Да просто дернул – и все, – пожал плечами Рудной.

– Может, ты и Чуму просто дернешь за голову? – задумчиво сказал Макар. – Силушки у тебя немерено. О! – Его осенило. – Геныч, а ты часом не сын ли Чумы, а? Может, это у вас наследственное?

Симонцев немедленно вывалил язык, свел глаза к носу и промычал:

– Люк, я твой отец!

– Что-то вы меня больно утесняете, папаша! – отозвался Илюшин.

– Я тебя породил, я тебя и убью!

– Сами в другой раз воруйте у Чумы! – обиделся Рудной и ушел на свою койку.

Но когда стали мастерить болу, вернулся и принял живое участие в происходящем.

Саня помнил изображение в энциклопедии. Он постарался воспроизвести рисунок как можно точнее.

– Тут два шара, но их использовали для охоты на быстро бегущую дичь, – объяснил он. – У нас будет только один. Если, конечно, это сработает.

Из бечевки Генка сделал оплетку для кирпича. Узлы так и мелькали в его пальцах. Наблюдавшие за этим Макар и Саня в этот раз не стали шутить насчет родства с Чумой. Получалось у Генки действительно здорово.

Кирпич уложили в сетку, как в гнездо, привязали длинную веревку и начали тренироваться.

Первым же броском Илюшин едва не убил Симонцева. Тот едва успел пригнуться – кирпич свистнул у него над головой и ударился об стену. Брызнули крошки.

– Так не пойдет, – сказал слегка побледневший Макар. – Саня, прости. Давай ты первый начнешь.

Но и у Симонцева ничего не получалось. Дело пошло на лад, когда он вдвое уменьшил длину веревки и стал распускать ее только на сам бросок. Это казалось очень простым в теории – но у них ушло два вечера только на то, чтобы правильно отмерить длину.

Поднять руку с зажатой веревкой.

Запустить кирпич по орбите вокруг головы.

Не торопиться.

Мизинцем и безымянным прижимать свободную петлю.

Отпустить ее, одновременно направляя кирпич к цели.

В конце концов Саня поймал нужное чувство: внутреннее прояснение, когда знаешь точно о еще не запущенном снаряде, что он полетит куда надо. Как будто веревка и кирпич были продолжением его руки. Руку не требуется направлять. Рука просто берет. Просто делает. Просто бьет. Просто отпускает веревку. Просто сшибает с ног стодвадцатикиллограммовую глыбу.

Когда освоили обычный бросок, перешли ко второму этапу.

Тренировались друг на друге. Это оказалось больно, а иногда и очень больно. Если бы Кабан хоть раз вздумал осмотреть своих пленников, он заподозрил бы неладное. Ноги ниже колен у них покрылись сплошной синевой. «Если что, соврем, что в футбол играли», – сказал Макар. «Воображаемым мячом», – согласился Симонцев.

Ноги, впрочем, болели и ныли совсем не воображаемо. Однако свою роль сыграла закалка. Чума хорошо их подготовил. За полгода Симонцев уяснил, что привыкнуть к боли невозможно. Умозаключение, к которому он шел довольно долго, звучало так: когда тебя бьют, тебе всегда больно. Сколько бы ни лупил их Чума, легче не становилось. Даже наоборот: помятое тело на каждый тычок отзывалось все острее. Но оказалось, что можно освоиться с ощущением боли.

Тебе больно. Это часть твоего существования. Так обстоят дела, и нечего над этим особо рассуждать.

Поэтому к синякам и разбитым в кровь икрам все трое отнеслись стоически.

После недели тренировок стало ясно, как распределяются роли. Саня кидал болу лучше остальных. Кирпич его слушался. «Если бы существовали чемпионаты по заарканиванию страуса, ты бы первенство мира выиграл влегкую», – сказал Макар. Генка согласно кивнул. Ему пришлось тяжелее всех, потому что тренироваться Илюшин и Симонцев могли только на нем. Генка двигался влево, вправо; поворачивался спиной; стоял смирно, подчиняясь командам, а Саня раз за разом раскручивал над головой снаряд.

В конце концов случилось то, что должно было случиться: кирпич раскололся вдребезги. Сначала Симонцев решил, что вся затея пошла псу под хвост. Но на следующий день Макар притащил из сарая еще один такой же.

– У тебя там склад, что ли? – спросил Саня, с недоверчивой радостью глядя на их новое оружие.

– Рожает он их! – сказал Генка и мстительно захохотал.

Макар покачал головой и предупредил:

– Вы больно-то не радуйтесь. Это последний. Я всю кучу в сарае разобрал. Потом придется что-то еще придумывать.

Но второй этап тренировок пошел куда лучше. Саня больше не позволял кирпичу ударяться о стены. «Товарищ Чингачгук – на позицию!» – объявлял Макар после ужина. В это время Кабан практически никогда не приходил, и у них было несколько полноценных часов для отработки нападения.

Все это постепенно приобретало характер игры.

Макар – Чиполлино.

Саня – Чингачгук.

Гена – локомотив.

В процессе они как будто забывали, для чего это все изначально было задумано. То, что было тренировкой, а затем игрой, постепенно превратилось в какое-то ритуальное действо.

Чиполлино выходит на позицию первым. Улыбка. Взмах. Прыжок. Макару не приедалась его роль. Выглядела она донельзя простой, но каждый понимал: если Илюшин хоть в чем-то накосячит, им конец.

Затем – Чингачгук. Три секунды на бросок. Через три секунды перемещения Чумы станут непредсказуемыми. Скорее всего, он кинется на них, и тогда кирпич бесполезен.

Последний – локомотив. Генка и рад бы тренироваться, но сшибать ему было некого. Ни Макар, ни Саня роль Чумы сыграть не могли. Все трое вслух повторяли одно и то же, как заклинание: «Подбежать. Толкнуть. Повалить». «Размазать его, как корову по рельсам», – бросил Макар, когда они только начинали выстраивать игру. После этого Генка и стал локомотивом.

Тайник устроили в углу под пустующей нижней койкой. Место было ненадежное, но лучше ничего не нашлось.

До отъезда Кабана оставалось четыре дня. Из трех необходимых предметов у них было пока только оружие. Предстояло добыть веревки, которыми они свяжут Чуму, и подходящую посудину.

Пока они готовились, тренировались, роняли бедного Генку, спорили о тактике и обсуждали ошибки, Саня существовал почти в своем теле. Почти. Исчезало раздвоение, когда один Симонцев, довольно взрослый и усталый, наблюдал снаружи, как второй проживает свою глупую маленькую жизнь. На какое-то время Саня, поглощенный подготовкой к побегу, обретал целостность.

Это не было похоже на счастье. Но было похоже на избавление от боли.

Он смотрел на Макара, который разве что не искрился от воодушевления, и понимал, что Илюшин испытывает то же самое. Только в отличие от него Макар в этой холодной, тоскливой, душу вынимающей раздвоенности существовал куда дольше.

* * *

От идеи стянуть моток веревки отказались. Заметят и Кабан, и Чума. Лучше всего было бы незаметно отрезать от мотка по куску, но отрезать было нечем. «Да и к мотку не подберешься», – охладил Симонцев порывы Рудного, который собирался рвать веревку голыми руками.

Пришлось использовать пододеяльник. С этого момента их план перешел в опасную фазу. Объяснить Кабану найденный при обыске кусок кирпича они бы еще сумели. А вот испорченный пододеяльник – уже нет. Все надежды были на то, что Кабан до отъезда не заявится со шмоном.

Пододеяльник аккуратно разодрали на полосы.

– Кабан, сволочь, какое прочное бельишко закупил, – ворчал Илюшин. – Не пожмотничал!

– А он вообще на нас не экономит, – отозвался Симонцев. – Широкой души человек!

– Благодетель!

– Тихо вы, мешаете! – рявкнул Генка.

Из лапши, в которую накромсали пододеяльник, он сплел четыре веревки. Важна была не длина, а прочность. Веревкам предстояло удержать брыкающегося Чуму.

Оставалась посудина.

Луковицу Саня загодя стащил в забое. Маленькая крепенькая луковка в золотой шелухе. На нее возлагалось столько надежд, что до дня икс луковка негласно была признана четвертым обитателем камеры, которому предстояло положить свою овощную жизнь во спасение остальных. Илюшин ручкой изобразил на шелухе сощуренные глазки и плотно сомкнутый ротик. Луковица сразу обрела характер – замкнутый, неуживчивый и принципиальный. Назвали ее Борисом.

Посудина не попадалась на глаза. Закончилась подготовительная неделя, истек понедельник, наступил вторник. Посудины не было. Ни плошки, ни тарелки, ни чашки, вернее, ничего, чем можно было бы их заменить. Этого Симонцев никак не ожидал. Разнообразных емкостей вокруг хватало. Он не подумал, что утащить в шахту хотя бы одну окажется невыполнимой задачей. Одно дело – спрятать под футболкой луковицу, другое – чашку или тарелку. К тому же Кабан заметил бы нехватку.

Симонцев физически чувствовал, как утекает время. Оно было ничуть не похоже на песок; скорее, на камень, который давил где-то под ложечкой. Камень становился тяжелее с каждым часом.

С Кабаном и Чумой все трое были исполнительны и услужливы. Безукоризненно вежливы. Гаркали по утрам хором «Добр! Утррр! Дядь! Дима!» и с Чумой играли на полную катушку. И никаких ссор, никаких возражений, боже упаси. Они изо всех сил старались, они из штанов выпрыгивали, чтобы быть образцовыми игрушками. Слушали внимательно гонево Чумы, выскребали свинарник, драили полы, играли кастрюлей в вышибалы и отгадывали загадочки.

Им невероятно везло всю неделю. У них все получалось.

Кроме дурацкой миски.

Саня с отчаянием понимал, что упустил свой шанс. У них не получится. Затея Макара донести воду в горстях невыполнима, это глупость, Чума сразу все заметит, да и вода протечет. У Сани крепла необъяснимая уверенность, что этот четверг будет последним, когда Кабан уедет. «Второй четверг и четвертая пятница, – повторял он про себя, – второй четверг и четвертая пятница…» В прошлый раз уже и пятница отвалилась. А в декабре отвалится второй четверг. Все четверги отвалятся, все дни недели слепятся вместе, и перестанет иметь значение, где воскресенье, где среда, где он, где Генка, где Макар…

Господи, какая-то глупая плошка! Миска, чашка, что угодно! Кто бы мог подумать, что весь план побега подвиснет из-за такой ерунды.

На дежурстве днем во вторник Саня хищно, как сова на мышь, косился на чашку Чумы. А можно разрезать пластиковую бутылку из-под масла. Отмывая посуду, он так вцепился в тарелку, что она чуть не треснула в его пальцах. Генка твердил, что можно запросто обойтись и без первого этапа, сразу перейти к кирпичу. Но Саня чувствовал, что без луковицы у них ничего не получится. Без Илюшина не выйдет. Нельзя начать со второго этапа. Все покатится к чертовой матери. Страус не упадет. А он должен упасть, иначе веревки тоже зря.

Среда.

Саня проснулся в каком-то лихорадочном состоянии и остром предчувствии беды. Генка балагурил. Макар был в приподнятом настроении и даже посмеивался над шуточками Рудного.

– Ты понимаешь или нет, что плошки нету? – не выдержал Симонцев.

– Сегодня нету, завтра есть. – Макар допил чай и вылил на язык сладкий сироп, остававшийся на донышке.

– У нас завтра последний день, – вырвалось у Сани.

– С чего бы?

– Завтра последний, – упрямо повторил Симонцев.

Макар некоторое время смотрел на него с непонятным выражением. Генка жевал.

– Последний так последний. Что-нибудь придумаем, – сказал наконец Илюшин.

«Что придумаем, что?» – колотилось у мальчика в голове.

В забой Чума потащил его.

Увидев свиней, Саня неожиданно успокоился. У них остался сегодняшний день и кусок от завтрашнего. Если за это время миска не подвернется, обойдутся тем, что есть. Прав Илюшин. И нечего психовать.

Он вывалил перед Белкой и Стрелкой помойное ведро и среди отбросов увидел тыкву.

Вернее, половину тыквы. Вторую половину уже доедала свинья. Под громкий хруст Саня шагнул вперед и сделал вид, что подбрасывает картофельные очистки. Чума поскреб подбородок и зевнул. Саня плавно сцапал тыкву и сунул ее под футболку. Тыква была небольшой, величиной с хороший апельсин, среди прочих тыкв она, наверное, считалась лилипутом, но мальчику все равно пришлось сильно ссутулиться, чтобы она не выпирала. Теперь от него отчетливо попахивало. Тыква, во-первых, испортилась, потому ее и выкинули, как только вскрыли. А во-вторых, пыталась вывалиться из-под футболки. «Если поймают, скажу, что жрать захотел».

Свиньи обступили его и вопросительно захрюкали. Чуму мальчик еще мог обмануть, а вот Белка и Стрелка точно знали, что у него при себе вкусная подгнившая тыковка.

– Чево-о-о они к тебе лезут? – насторожился Чума.

– Играть хотят, Стасик. Скучно им! Мы с тобой играем, а они только друг с другом могут.

Чума прищурился.

– Игра-а-ать… С колбасой не играю! Домой пошли, хватит тут!

Мальчик с облегчением схватил ведро. Его не заставили чистить загон – значит, не придется и мыться. «Сиди тихо, – сказал он тыкве, – не высовывайся, поняла? Познакомлю тебя с Борисом. Он нормальный луковиц. И с остальными пацанами познакомлю. Это ничего, что ты с гнильцой, даже хорошо, иначе бы тебя не выкинули».

В коридоре Чума обнюхал его со всех сторон.

– Воня-а-ешь!

Саня замер. Ему показалось, что тыква захихикала.

– Это с утра запах гречки не выветрился, – нашелся он. – Но если хочешь, давай я помоюсь.

Чума все взвесил, поморщился и втолкнул мальчика в камеру.

По его лицу Макар и Генка сразу все поняли и вскочили.

– Неужели нашел? – недоверчиво спросил Илюшин.

Симонцев вытащил из-под футболки свою добычу.

– У Белки и Стрелки отобрал. – Он широко улыбнулся. – Из пасти, можно сказать, выхватил!

– Ну ты гений, – восхитился Макар.

Рудной принял тыкву и покрутил:

– А не протечет?

– Щас проверим!

Ручкой осторожно продолбили мякоть. Выскребли, а затем долго отмывали пальцы и под ногтями: Кабан не должен заметить оранжевое. Мякоть порциями смыли в унитаз. После всей этой возни в руках у Сани оказалась ярко-оранжевая плошка. Налив в нее воду из-под крана, он затаил дыхание.

Полминуты ожидания – и они обменялись ликующими взглядами.

Тыква не протекала.

Теперь они были готовы к завтрашнему дню.

После тренировки Саня положил кирпич в плошку, сбоку от него пристроил луковицу и обмотал сверху веревками. Получившийся шар напоминал осиное гнездо. Оставалось только выпустить ос в нужный момент.

Ужин прошел как обычно. Говорили мало. Все происходящее перестало быть игрой, перестало быть ритуалом и обрело настоящее значение.

Завтра они должны убежать.

Каждый это понимал. Попытка будет только одна – это они тоже знали. Саня гадал, что чувствуют его товарищи. Надежду? Возбуждение? Страх? Макар выводил в тетрадке свои каракули с сосредоточенным видом. Генка расчесывал ногу.

Саня прикинул, не поупражняться ли напоследок со снарядом. Завтра такой возможности может и не выпасть. Оставался час до сна, их привычное тренировочное время…

Он поднялся с койки и направился к тайнику, но на полпути остановился.

Поупражняться, конечно, надо было… Но что-то ему мешало. Едва уловимая тревога, тень беспокойства…

«Это у меня мандраж. Как перед экзаменом».

Он стоял, как идиот, посреди камеры и почему-то чувствовал себя нехорошо.

Макар приподнял голову.

– Сань, ты далеко ли собрался?

Что-то не так, хотел ответить Симонцев, я не понимаю, откуда это ощущение, но что-то идет не так…

Он не успел. Щелкнул замок – и вошел Кабан, а за ним по стеночке просочился Чума.

* * *

Лицо у Кабана было веселое и злое. Во рту он гонял зубочистку. Почему-то именно увидев эту зубочистку с обломанным кончиком, Саня отчетливо понял, что дело плохо.

– Мальчики-зайчики! – нараспев сказал Кабан и широко улыбнулся. – Орлятки мои сизокрылые! Сами все расскажете или дяде Диме придется потрудиться?

Орлятки молчали, и он добавил с вкрадчивой ласковостью:

– Выкладывайте, соколы.

– Языки чешите! – писклявым голосом вдруг выкрикнул Чума.

Саня бы рассмеялся, если бы ему не было так страшно.

– О чем говорить, дядя Дима? – недоуменно спросил Макар.

Хорошо спросил, чистосердечно и ясноглазо.

Но в этот раз Кабан не купился.

– О том, что за дельце вы мутите, – веско сказал он уже без всякой улыбки. – Я вас уговаривать не стану. Кругами ходить вокруг да около я тоже не любитель. Кто первый начнет, тому поблажка выйдет. Слово даю.

«Как он узнал? – колотилось у Симонцева. – Откуда?»

И вдруг он понял. Осторожный Кабан давным-давно установил повсюду камеры. По вечерам он садился перед видаком и неторопливо просматривал отснятое за день. Кирпичи, луковица, даже гнилая тыква – все было записано, абсолютно все. Все их жалкие приготовления.

«Какой же я идиот. Как я раньше об этом не подумал».

Стоя перед Кабаном, в перекрестье всех взглядов, Саня снова увидел себя со стороны. Перестал быть собой и стал кем-то другим. Он холодно изучил себя, тощего и как-то странно скособоченного. Посмотрел на растерянного Генку, на Макара, напряженно ищущего решение. Поднялся еще выше и обозрел Кабана – тот представился пульсирующим сгустком какой-то багровой дряни. Вверх, еще выше! Теперь он видел весь дом, одновременно изнутри и снаружи.

Никаких камер там не было. Так он и сказал перепуганному мальчишке, которым был он сам.

Симонцева словно кто-то с силой встряхнул за плечи.

«Нет у Кабана никаких камер. У него только телик дедовский. Откуда видак-то возьмется?»

Как только отступил его главный страх, все встало на свои места.

«Это мы виноваты, мы сами! Мы были слишком правильными».

Все это время они вели себя так, чтобы не вызвать подозрений. И перестарались! Интуиция подсказала Кабану, что все идет слишком гладко. Не хватало шероховатостей. Взбрыков. Ссор с его братцем. Нарушений режима.

Одним словом, не хватало ошибок.

Кабан просто-напросто брал их на понт.

Саня внутренне собрался и сказал, подпустив в голос обиду:

– Напрасно вы так, дядя Дима. Мы из кожи вон лезли, хотели вас порадовать…

– И для чего же это вы хотели меня порадовать? – осведомился Кабан.

Тон его давал понять, что эту байду они ему не втюхают.

Саня помялся.

– Если честно, книжки надеялись выпросить.

– Что еще за книжки?

– Да любые! – с чувством сказал Макар, мгновенно раскусив Санину игру. – Хоть букварь, блин! Скучно же. Мы тут уже друг на друге картинки рисуем!

– Может, детские? – просительно добавил Симонцев. – Бианки, например… Замечательный автор. Рассказы о природе пишет…

Кабан переводил взгляд с одного на другого. Чума сзади забубнил, что не знает никакого Бианки, противное слово, банку на спину чпок – а внутри горит, стра-а-ашно! Но Кабан шикнул на него, и Чума притих.

– Значит, вы такие шелковые, потому что вам книжек хочется? – прищурился он.

Саня потер лоб.

– Не, ну можно и колоду карт… Но играть ведь тоже быстро осточертеет. А хорошая книжка никогда не надоест.

Он понимал, что перебарщивает. Но с Кабаном надо было действовать дубиной, а не рапирой.

– Книжек, значит, захотелось, – без выражения сказал Кабан. – Ладно, поглядим. Кстати, давайте-ка по стеночке – ать-два, построились. Давно у нас досмотра не было.

«Вот теперь конец», – обреченно подумал Саня.

Ту же самую мысль он прочел на лице Рудного. Только выражена она была грубее и точнее. Не было ни единого шанса, что Кабан пропустит тайник. С таким же успехом они могли положить кирпич и веревку в туалетную раковину.

Услышав о досмотре, Илюшин вздрогнул и изменился в лице. Кабан уловил движение. Его уловили все до единого в камере, даже Чума. Взгляд Макара будто примагнитился к пустой верхней койке напротив. Сделав над собой усилие, Илюшин испуганно уставился на Симонцева.

Серые и голубые глаза встретились.

Время стало длинным и растянутым. Как резинка, через которую девчонки прыгали во дворе. «Палка-палка, в круг, за круг! Палка-палка, в круг, за круг». Розочка-собачка, пятерочка с переворотом… С переворотом!

Макар тут же опустил веки, но Сане этого мгновения хватило.

Резинка щелкнула. Время пошло.

Вслед за Илюшиным он быстро скользнул взглядом по кровати. Примял зубами нижнюю губу – и затаил дыхание.

Не дышать было очень важно. Он окаменел. Превратился в статую – но так, чтобы Кабан ничего не заметил.

Кабан, разумеется, заметил. Они сыграли виртуозно – на полутонах, без перегибов. Тревога. Обмен мыслями. Осознание, что они прокололись.

– Так-так-так, – начал Кабан. – И что ж у нас, ребята, в рюкзаках? Пузырь, а Пузырь! А ты чего такой напряженный?

– Я? Я нет… Я не напряженный…

Саня больше не смотрел в сторону пустой койки. Но не смотрел очень старательно.

Кабан подошел к кровати, испытующе обернулся к ним. Снова оглядел кровать. Приподнял матрасы – верхний, нижний. И наконец взялся за полую трубку, служившую ограждением.

Саня издал очень тихий звук. Едва слышимый. «Холодно, холодно, теплее, горячо». Этот звук означал, что Кабан вот-вот обожжется.

Тот наклонил трубку, и на пол выпала свернутая тетрадь.

Генка смотрел на него остановившимися глазами.

– Ничего себе, – ненатурально удивился Кабан. – И что это тут у нас, а?

– Што это, Дима, што-о такое? – заволновался Чума.

– Не мешай, Стасян.

– Денежка, да? Заначка? Забери у них!

Кабан пролистал дневник.

– Это чо такое? Что за иероглифы? Откуда вы тетрадь взяли? А-а-а, стащили, уроды!

– Уро-оды! – обрадовался Чума. – Уро-оды! Би-ить урода!

Саня и Макар пристыженно молчали. Кабан обернулся к Генке.

– А ты чего в рот воды набрал?

– Извините, – промычал Рудной.

– С подробностями, будь добр. Извинения твои мне ни к чему.

– Это дневник наблюдений, – вмешался Саня. – Мы записывали…

Он осекся.

– Ну?! – рявкнул Кабан.

– Мы записывали, сколько раз и кого из нас били, – признался мальчик.

Кабан вытаращил на него глаза.

– Что делали?

– Били, – упавшим голосом повторил Саня. – Там значки… Овал – значит, по заднице треснули. Кружочек – по плечу. Если крестик – по спине. И сколько дней синяк держался.

– Это соревнование у нас такое! – поддержал Макар.

– Ах, соревнование…

Тон Кабана не предвещал ничего хорошего. Он пролистал тетрадку и с силой скрутил ее, словно выжимал белье.

– Вот, значит, как? С вами по-человечески, а вы тут свою черную бухгалтерию ведете… Ущерб подсчитываете. Небось надеялись эту тетрадочку куда надо отнести, так? Чего притихли? В глаза мне смотреть! – неожиданно взревел он.

Все трое послушно уставились на него.

Кабан оглядел их и сплюнул под ноги:

– Не корми ты их завтра, Стасян. Зажрались мальцы.

Он сунул дневник в карман и ушел. Чума напоследок показал им кулак.

После долгого молчания Генка неуверенно спросил:

– Это чо такое было? Вы зачем его на дневник-то навели?

Илюшин длинно выдохнул и повалился на койку.

– Навели, чтобы он нашу болу не обнаружил, – сказал Симонцев.

Во рту была такая сушь, словно он с утра не выпил ни глотка, и он пошел в туалет за водой.

Вслед ему Рудной что-то обрадованно говорил, поняв, наконец, что они проделали, но Саня не слушал. В ушах набатом звучали заключительные слова Кабана.

«Не корми ты их завтра».

Он был прав. Кабан собирается уехать.

И если Чума последует его совету, они не смогут сбежать. Потому что к ним никто не придет.

* * *

Он не умел молиться. Генкины заговоры были не в счет. Лежа без сна в темноте на продавленной койке, Саня думал, что им делать, если завтра Кабан не уедет.

Он до такой степени овладел искусством вслушиваться в этих двоих, Чуму и Кабана, что из микроскопических оговорок, взглядов, хмыканий, пауз и жестов заключил, что живыми им оставаться недолго. По какой-то причине Кабан собирался от них избавиться. Ни один из них не доживет до Нового года.

«А если нет? – спросил он себя. – Если я ошибся?»

Ему представилось, как они готовятся к празднику. Генка режет овощи для оливье. Макар развешивает гирлянду из флажков. Вваливается Кабан с живой елочкой, стряхивает снег с мехового воротника. «Нравится, орлятки?» Чума сидит за столом, высунув язык, и клеит коробочки. По телевизору поет эта, как ее… Ну про которую мама каждый раз вздыхает: «Боже мой, какая талия!», а папа откликается: «В рюмочку!» Потом – подарки, игры, песни под гитару…

Он тихонько засмеялся. Пять минут, пять минут, разобраться если строго, в эти целых пять минут можно сделать очень много.

Можно все кости человеку переломать. Ну или самые большие.

– Ты чего не спишь? – позвал Макар.

Генка похрапывал безмятежно, словно ничего не произошло.

– Да просто… Не спится.

– Сань, все нормально будет.

– А если нет?

– Если нет, то не будет!

– Логично!

Теперь засмеялись оба. Этот маленький и довольно бессмысленный диалог неожиданно приободрил Симонцева. Потому что они оба не спали, оба думали о завтрашнем дне, и смешило их одно и то же.

– Офигенно ты придумал с дневником, – вполголоса сказал он.

– Надо было как-то выкручиваться. Кабан аж затрясся, видал?

– Ага. Слушай! А вдруг он нас голодом заморит? Две недели не будет вообще сюда заходить… И Чуму не пустит.

– Тогда мы Генку съедим, – флегматично сказал Макар. – Как раз на две недели хватит.

– Сырым, что ли?

– Не привередничай, – отозвался Илюшин. – Все, отбой. Надо спать. Завтра непростой день.

«Непростой день», – повторил про себя Симонцев. Представил, как они жуют сырого Генку, а тот бормочет свои заговоры, снова рассмеялся и мгновенно заснул.

* * *

В восемь утра – тишина. В девять – тишина. К десяти они уверились, что Кабан решил исполнить свою угрозу и кормить их не будут. Но в половине одиннадцатого хрустнул замок, как сломанная ветка, и дверь распахнулась.

– Доброе! Утро! Дядь! Дима!

Хрумкая безвкусной яичной скорлупой, Саня обдумывал, в чем причина задержки с завтраком. Неужели Кабан передумал? Или он сегодня никуда не уедет? Или…

Чтобы заткнуть панические внутренние голоса, он достал болу и раскрутил над головой.

– Щас Чума припрется, а ты тренировку затеял, – укоризненно сказал Макар.

– А если обыск? – поддержал его Генка.

– Если обыск… без разницы… все равно найдет… – Саня пристально следил за дыханием.

Собрать петлю. Раскрутить болу. Отпустить петлю. Снова подхватить. Ему наконец-то стало ясно, что Чума находит в своих веревках. Предмет в его руках оживал. Но главное – на какое-то время мир съеживался до круга, очерченного летящим обломком. В центре этого мира был он, Саня Симонцев. Он хоть чем-то управлял, и штуковина в его руках была смертоносной.

Он представил, как входит Кабан. Кирпич, найденный Макаром, в оплетке, сделанной Генкой, летит ему в висок. С хрустом пробивает кость. Синие глаза становятся похожи на кефирные крышечки, которые Саня еще застал в детстве – крышечки из фольги, синие, зеленые и малиновые…

Собрать петлю, запустить кирпич, распустить петлю, перехватить веревку… Если войдут они оба, и Кабан, и Чума, на кого натравить злую красную осу? Осу, спавшую в выдолбленной тыкве? Осу на привязи из пододеяльника? Он засмеялся и поймал обеспокоенный взгляд Илюшина. Генка вообще от греха подальше свалил в уборную.

– Саня, хорош! – уже громче сказал Макар.

Симонцев поднял левую руку, и оса приземлилась точнехонько в его ладонь. Он погладил шероховатую спинку.

– Убери это! – приказал Илюшин. Вид у него был рассерженный. – Скоро Чума припрется, а ты угомониться никак не можешь.

«Я повелитель красных ос», – хотел сказать Саня. Но из туалета высунулся Рудной, и Симонцев вдруг заметил, что лицо у него испуганное.

Это мгновенно привело его в чувство.

– Ген, ты чего?

– Да чего… Стоишь, блин, точно шаман, свистишь, не слышишь ничего, как оглох…

Генка бочком пробрался к своей койке, словно вокруг Сани продолжал летать невидимый снаряд.

– Блин, ну простите! Увлекся!

– Приди в себя уже! – Макар был очень зол. – Делаем все как договорились. Ждем вечера. А там по плану.

«А я ведь хотел, чтобы Чума пришел прямо сейчас, – подумал Симонцев. – Грохнуть его, падлу, на месте, и больше вообще ни о чем не думать».

– Сил моих нету ждать, – устало сказал он и сел на ковер.

За эти шесть месяцев от ковра остались одни лохмотья. Сквозь прорехи просвечивал пол.

Макар поднял голову, прислушался и спрыгнул с койки:

– Чума идет! Приготовиться!

* * *

Если бы четыре часа спустя Симонцева попросили рассказать, что происходило в течение дня, он не смог бы ответить. Между тем все шло как обычно. Чума затеял подвижные игры. Потом было сплочение коллектива. Отгадали они очередную загадочку или нет? В забой отправили Саню, но чем он занимался? Что готовил на обед? Запомнился ему только не серый даже, а бледно-бурый заоконный свет. День был как прокисший компот, и пах он кислятиной.

«Да нет же, это от Чумы воняет», – сказал себе мальчик и очнулся.

Они шли вниз по подвальной лестнице.

– Курагу за рога, за рагу, загугу, – бормотал Чума.

Эта курага так странно совпала с мыслями о прокисшем компоте, что Саня остановился и диковато взглянул на него.

– Ты что, дура-ак? Чего зенки тупые таращишь?

– Извини, Стасик, я задумался…

– Нет, отвечай! – Чума ткнул его пальцем в шею. – Таракашки в бошке?

– Таракан-таракан-таракашечка, жидконогая козявочка-букашечка! – отрапортовал Саня.

Чума засопел, шевеля ноздрями, словно его нос собирался взлететь со своего места. Это было жутко и завораживающе. Саня ощутил себя повисшим в сером спертом воздухе подвала. Дурак, какой же он дурак! Почему позволил себе отключиться? Почему перестал контролировать и себя, и Чуму? Если сейчас идиот обозлится, все покатится к чертям.

Ноздри успокоились.

– Букашечка-какашечка! – сообщил Чума и захохотал. – Обосратушки-перепрятушки!

Саня тоже улыбнулся, хотя ноги у него подгибались. Он понимал, что с ним творится что-то не то. Но изменить ничего не мог. Когда Чума впихнул его в камеру, он прижался спиной к двери и сполз на пол. Макар и Генка бросились к нему и не сразу поверили, что все в порядке.

– Я сегодня дебил какой-то, – пробормотал Саня. – Хуже Чумы.

– Ты Кабана видел?

– Нет. Свалил Кабан. Пока не забыл, – спохватился он. – Надо захватить телогрейки, когда будем наверху. Иначе замерзнем нафиг. Там вроде бы снег собирается.

Все трое переглянулись. Упоминание о телогрейках отчего-то сделало потенциальный побег пугающе близким и реальным. Саня вдруг по-настоящему осознал, что уже этим вечером они могут оказаться на свободе. По лицам друзей он видел, что они чувствуют то же самое.

– Елы-палы, неужели дядьку увижу… – проговорил Генка.

– Цыц! – неожиданно резко сказал Макар. – Сглазишь, болван!

– Морду ему набью…

– За то, что он с тобой сделал, убить мало, – тихо сказал Симонцев.

– Не, убивать – это не по-христиански… Да и посадят. Ну нафиг.

– Телогрейки, – сказал Илюшин, нервно нарезая круги по камере. – Телогрейки-телогреечки… А обувь?

Почему-то про обувь они не подумали.

– Калоши придется, – сказал Симонцев.

– Паршиво. В них не разбежишься.

– В коридоре кеды валяются, можно зашнуровать потуже…

– Генке подойдут, у него лапа здоровая…

– Я чего, я вообще босиком могу!

Они говорили негромко, будто их могли подслушать из-за двери.

В их жизни, где ни у кого не было другой одежды, кроме двух драных футболок, трико и самосшитых трусов из грошовой ткани, телогрейки представлялись чем-то вроде скафандров. Предстоял выход в открытый космос.

Отсчет пошел.

Симонцев взглянул на товарищей. С Макара слетело его вечное шутовство. Он то и дело принимался нервно посвистывать, но спохватывался и замолкал. Генка теребил зуб, подвешенный на шнурке.

Саня глубоко вдохнул.

– Сколько времени до ужина?

– Час пятнадцать, – отозвался Макар.

Саня и сам это знал, но должен был сверить внутренние часы.

– Это если Чума не собьет режим. Завтрак-то задержали.

– А обед был вовремя.

– Все равно. Давайте уже с луковицей начнем…

Они распотрошили тайник. Саня зачем-то взвесил в ладони кирпич и опустил на застеленную кровать. Они уселись кружком на ковре. Подсохшую тыкву положили рядом, и Генка протянул луковицу.

– Кто первый?

Саня взял луковицу и обвел их взглядом.

– Ну что, начали?

Макар кивнул и даже ухмыльнулся:

– Давай, потроши Бориса.

Симонцев ловко ободрал луковицу от шелухи. Генка с хрустом откусил пол-луковицы и выплюнул в ладонь. Оставшуюся половину они с Макаром разделили по-братски.

Каждый принялся тщательно жевать, откусывая по небольшому кусочку. Илюшин морщился и кривился, у Сани текли слезы. Только Генка жевал спокойно, словно это было яблоко.

Жеваную кашицу они сплевывали в тканый мешочек. Когда-то это была наволочка. По камере распространился острый запах.

Теперь глаза слезились у всех троих.

Генка взял мешочек с измельченной луковицей и принялся выжимать над тыквенной плошкой. Потек мутный сок.

– Ого, три ложки, – восхитился Макар. – Не зря погиб Борис.

– Зря или нет, это мы еще посмотрим…

Но Саня тоже обрадовался, увидев, сколько жижи удалось нацедить.

– Макар, долго еще?

– Сорок минут.

Эти сорок минут тянулись невыносимо. Саня грыз ногти, сидя на койке. Макар кружил по комнате. Напряжение сгущалось с каждой секундой. Всем троим казалось, что вот-вот распахнется дверь и что-то произойдет. Ввалится Кабан. Или они оба, Кабан с Чумой. Или что еще случится, но совершенно точно – не то, что они запланировали.

– Пятнадцать минут, – сглотнув, сказал Илюшин.

Он старался держаться хладнокровно. Но в нем прорезались блатные повадки, а черты лица заострились, придавая Макару сходство с крысенышем. Мальчик из интеллигентной семьи, за которого Саня когда-то принял Илюшина, исчез без следа.

Гена встал и начал разминать кулаки.

Саня осторожно, чтобы не расплескать луковый сок, долил в плошку воды. На выходе из туалета он споткнулся и чуть не упал. Макар зашипел сквозь зубы нецензурное. Но Симонцев устоял.

– На! – Он сунул плошку Илюшину.

Десять минут.

Он взял свое оружие, кивком приказал Генке отойти и отправил болу в полет. Три круга. Четыре. По верху, по низу. Кирпич летел как обычно, все было в порядке, да и с чего бы ему лететь не так, если Саня тренировался каждый день… Но ощущение, что вот-вот случится что-то ужасное, не отпускало.

«Ссыкло, – обозлившись, сказал он себе. – Что ты панику наводишь, нюня. Или делай, или отменяй все к чертовой матери».

– Мужики, – вдруг басовито позвал Генка, и эти «мужики» прозвучали так смешно, что Саня прыснул. – А если это… А вдруг придется разделиться? Надо бы решить, где встречаемся.

Илюшин ошеломленно уставился на него.

– Геныч, что ты несешь? Как это – где встречаемся? Мы что тебе, блин, в метро?

Рудной поскреб затылок.

– А-а, ну да, – растерянно согласился он. – Чот я не подумал.

– Ген, ты сейчас лучше вообще не думай, – мягко попросил Саня. – Просто делай, о чем договорились.

Пять минут. Чума всегда был точен. У Сани как-то странно забурчало, заворочалось в животе. Он провел пальцами по шероховатой поверхности кирпича. Это его немного успокоило.

Шаги на лестнице услышали все. Саню вдруг отпустил мандраж, гнусное бурление тоже выключилось. В голове наступила необыкновенная ясность, словно его облили ледяной водой. Он подумал: если все пройдет, как они задумали, эта дверь сейчас откроется для него в последний раз.

Она столько раз распахивалась. И всегда он ждал – иногда с ненавистью, чаще – со страхом, в последнее время – с равнодушием… Но впервые – с предвкушением. И огромным желанием, чтобы за ней оказался Чума.

– Погнали, – хрипло сказал он.

– С богом, – отозвался Генка.

Илюшин промолчал. Пока проворачивался ключ в двери, он по-кошачьи перетек в центр комнаты. Генка забился в дальний угол. Саня встал в шаге от угла ковра. Они долго спорили, но в конце концов решили, что это лучшая позиция. Макар успеет уйти из-под удара, а Симонцеву хватит расстояния для броска.

Дверь распахнулась. Сердце у Сани ухнуло в живот и там, в животе, перестало биться на целых две секунды, до тех пор, пока он не увидел в проеме огромную фигуру.

Чума был один.

На Саню навалилось такое облегчение, словно у них уже все получилось. Чума был один, он наклонился, поднял с пола коробку, из которой пахло картошкой – точно, он же начистил в обед ведро картошки! – вошел и неторопливо опустил ее у двери.

Все-таки интуиция у Чумы была звериная. Он застыл, обводя мальчиков подозрительным взглядом. Несколько жутких мгновений всем казалось, что он сейчас попятится и выйдет.

Положение спас Илюшин.

– Ого, картофан! – непринужденно сказал он. Саня не смог бы сыграть такую естественную радость, даже если бы ему пообещали сразу переместить его домой. – С чем сегодня картошечка, Стасик?

– С укро-опом!

– А сосиски? – разочарованно протянул Макар.

– Заткнись, дура-ак.

– Ладно, я дурак, – послушно согласился Илюшин. – Зато знаю хорошую загадочку.

Он широко улыбнулся и пошел к Чуме, слегка пританцовывая. Генка с Саней не двинулись с мест. В другое время Чума насторожился бы. Но после слов про загадочку все его внимание устремилось на Макара.

– Какую загадочку?

– Хорошую!

– Ну-у-у!

Чума с угрожающим видом шагнул навстречу мальчику. Выглядело это так, словно он собирается выколотить загадочку из Макара, если тот и дальше будет тянуть.

– Чево-о за спиной у тебя?

– Тарелочка!

Илюшин с широкой улыбкой вытащил тыквенную плошку.

– Отку-уда взял?

– Слушай загадочку! Упадет – поскачет, ударишь – не плачет!

Чума недовольно сморщился.

– Ду-ура! Это мяч. Плохо загадал, плоховато!

– Нет, Стасик. Это мы, – сказал Макар, перестав улыбаться.

И выплеснул ему в лицо луковую воду.

Чума ошеломленно затряс головой, зажмурился, прижал ладони к глазам и завыл. Макар, пригнувшись, метнулся назад. Саня уже раскручивал болу. Чума тер веки, но лук ел глаза все сильнее.

Три секунды.

Две.

Одна.

Больше всего они боялись, что Чума проорется, не двинувшись с места. Но он наконец-то попятился.

Саня только этого и ждал. Он выпустил снаряд, направив его всего в полуметре от пола – к ногам Чумы. С жужжанием, которое слышал только Симонцев, злая багровая оса трижды облетела вокруг дряблых коленок. Обломок кирпича долбанул Чуму по икре, и тот взвыл еще громче. Попытался сделать шаг к двери, покачнулся…

– Гена! – хором заорали Саня и Макар.

Генка молча пронесся мимо них и врезался в великана. Медленно и величественно, как башня, Чума рухнул спиной вниз на бетонный пол. Рука его задела коробку, и горячая картошка покатилась на ковер.

– Вяжи его, козла! – отчаянно закричал Симонцев.

Они налетели втроем с веревками наготове. Чума ворочался, пытаясь встать. Саня с ужасом услышал треск. Если бола порвется…

– Ноги, ноги ему держи!

Все было отработано сотню раз, они репетировали без конца – связать ноги, связать руки, на горло накинуть петлю… И все оказалось бесполезно. Потому что Чума ворочался под ними, огромный, как земля, пока они копошились на нем – три муравья с жалкими паутинками, которые он рвал и продолжал орать, оглушая их, и Макар тоже орал, вцепившись в ногу Чумы, все они кричали, матерились, отлетали в сторону и снова бросались на него, прижимая руки и ноги к полу. Казалось, вся камера, весь бетонный мешок ходит ходуном. Чума был не человек, а землетрясение. Их трясло и сбрасывало, и Чума не расшиб их в лепешку только потому, что ноги у него по-прежнему были спутаны. Бола каким-то чудом держалась.

– Руки, Саня, руки!

– А-а-а, тварь!

– Дави его!

– Ы-ы-ы-ы! Ди-и-ма! Ди-и-има!

У Симонцева волосы встали дыбом – он испугался, что ошибся, и Кабан все это время был дома. Но времени на раздумья не было. Он почти справился с ногами Чумы, усевшись сверху и обмотав их веревкой, и теперь пытался закрепить узел. Макар колотил Чуму по лицу горячей миской из-под картошки, визжа как обезьяна. В нос бил запах лука. Генка сидел верхом на левой руке Чумы, ловя правую.

Никто не понял, как Чуме удалось перевернуться на живот. Он вырвал запястье из-под Генки, приподнялся и сшиб его на пол. Саню подбросило, словно он сидел на брыкающемся муле. Рядом вскрикнул от боли Макар. Казалось, они боролись не с человеком, а с природным явлением – с тучей или горой, и Саня враз осознал убогость их нелепого плана. Неужели они думали, что смогут справиться с этой глыбой?

Он отметил даже без особого удивления, что Генка исчез. Похоже, сбежал и забился под койку. Понял, что их борьба проиграна, атака захлебнулась, и Чума сейчас начнет квитаться с обидчиками. Последнему, до кого он доберется, достанется меньше всех.

Саня даже не мог сердиться на него.

Он попытался ударить Чуму в живот, но тот ничего не заметил. Он орал, оскалив зубы, лицо побагровело и разбухло, он вырвал миску у Илюшина, ухватил его за шею, словно хотел выдернуть из грядки, и отшвырнул. Макар покатился по полу и замер, раскинув руки.

Они остались один на один.

– Га-а-адина, – выдохнул Чума, глядя на Саню красными бешеными глазами. – Гадину разорвать.

Медвежьи лапы потянулись к нему. Симонцев успел подумать, что его действительно разорвут, как тряпичную куклу. И в этот миг Генка возник за спиной у Чумы. Сане, парализованному ужасом, показалось, что над головой у него застыло облако.

– Э-эх! – откуда-то из низа живота сказал Рудной и обрушил Чуме на затылок фаянсовую раковину.

С тем же звуком, с которыми они раскусывали луковицу, раковина разломилась пополам. Глаза Чумы закатились под лоб, и он повалился на пол.

– Вяжи, чего сидишь! – заорал Генка.

В четыре руки они наконец-то скрутили эту тушу. Рудной зачем-то нахлобучил Чуме на голову наволочку от подушки. Чума стал похож на куклуксклановца, пойманного неграми, которых он собирался вешать.

Саня поднялся и пошел, пошатываясь, к Макару. Но тут Илюшин сел и с одурелым видом покрутил головой.

– Ну вы даете, – только и сказал он, увидев Чуму в наволочке. – Он хоть живой?

– Без понятия. – Рудной уже обшаривал его карманы. – Сань, лови!

Связка ключей упала Симонцеву в ладонь.

* * *

Когда они вывалились наружу в хлябающих калошах – потому что нормальной обуви не нашлось, Кабан все прибрал, а искать времени не было, – вокруг сгущался сизый вечер. Только сад был освещен фонарями со всех сторон, точно тюремный двор. Саня от изумления встал как вкопанный. Он почему-то совершенно не ожидал, что на улице будет темно. Их ни разу не выпускали из дома в сумерках.

– Двигай, двигай, – нервно сказал Макар.

Они спустились с крыльца, добежали, прихрамывая, до забора – и Симонцев выругался сквозь зубы.

Шифера не было.

Не было и досок, по которым они собирались перелезть на соседний участок. Только длинный прямоугольный белесый след обозначал место, где они прежде лежали.

Макар выругался. Теперь, когда они оказались возле забора, было ясно, что перелезть будет не так-то просто. Пока они толкались в прихожей, деля телогрейки, он успел порыться в ящиках и с сожалением признал, что ключа от калитки нигде нет. Не было его и на связке Чумы.

– Да табуретку притащим из дома – и всех делов, – проворчал Генка.

– Табуретки не хватит, – сказал Саня.

– Ну лестницу найдем!

– Нет времени!

Он хотел убраться, срочно, куда угодно, только прочь от безжалостного света, под которым они были как три букашки на столешнице. Во дворе было опасно, едва ли не опаснее, чем в доме. Саня подумал, не вернуться ли внутрь… Забаррикадироваться и позвонить в милицию! А что? Чума заперт в подвале, хрен он оттуда выберется, даже если он живой… Никто не стал проверять, они едва ключ не сломали в замке, пытаясь отпереть его побыстрее…

Саня уже открыл рот, чтобы предложить свой план. И вспомнил, что в доме нет телефона.

– Сматываться надо, – озираясь, сказал Макар.

Ему тоже было не по себе.

– А вон там вроде повыше, – пробормотал Генка.

И пошел к противоположному забору.

– Э! Ты куда! – почему-то шепотом заорал ему вслед Саня.

– Слушай, там реально повыше, – сказал Макар.

Только тогда Симонцев разглядел, что с правой стороны под забором утоптана какая-то куча.

Подтянуться никому из них не удалось. Они были слишком измотаны борьбой в подвале. Макар накинул на кромку забора свою телогрейку, но зацепиться все равно не смог.

– Так, это не дело, – пробурчал Рудной. – Чо-то вы не это… Короче, Саня, давай сымай тулуп…

Он ловко набросил вторую телогрейку внахлест рядом с первой и присел на корточки.

– Макар, давай на плечи.

Илюшину не пришлось повторять дважды. Он вскарабкался на Генку. Кряхтя, как старик, тот поднялся. Макар навалился животом на телогрейки, и они услышали, как он спрыгнул с другой стороны.

– Теперь ты, – скомандовал Рудной.

– Подожди, а ты?

– Лестницу найду в сарае…

– А если не найдешь?

– Да не бзди, Сань! Все получится…

Симонцев забрался ему на плечи, и его вытолкнуло вверх. Он ухватился за ограду. Генка снизу просипел:

– Сань, а Сань!

– Что?

– Ты молодец. Вытащил нас. Без тебя ничего бы…

Раздался звук, похожий на тихое посвистывание болы, и сразу оборвался. Гена вздрогнул, странно кхекнул и шагнул в сторону. Симонцев еле успел схватиться за верх ограды, забросил себя на телогрейку и обернулся.

У него остановилось сердце.

От калитки к ним направлялся Кабан. Сильнее всего Саню поразило, что он почему-то совершенно не торопился. Шел, как идут к остановке, где еще придется ждать автобуса.

– Гена, сзади! – заорал он.

Генка никуда не побежал. Так и стоял внизу, запрокинув к Симонцеву очень белое лицо. Левой рукой он держался за забор. А правой скреб себя по плечу, словно пытаясь достать до лопатки. Из-под лопатки торчала рукоять ножа.

– Гена, – онемевшими губами выговорил Саня, уже все понимая.

Рот у Рудного приоткрылся, словно он хотел что-то сказать, а лицо стало серое. Генка повалился набок и мертвыми глазами уставился в забор из профнастила, за которым бесновался Илюшин, не понимающий, что происходит.

Саня перевел взгляд на Кабана, и к нему вернулся голос.

– Макар, беги-и-и-и!

Перевалиться вниз. Удар. Земля твердая, точно камень. Вскочить. Потащить Макара за собой.

– Где Генка?!

Саня смог только молча помотать головой.

* * *

Они ломились куда-то, не разбирая дороги, им навстречу выпрыгивали деревья, колодцы, сараи, пустые теплицы, похожие на рыбий пузырь; кто-то пьяно ругался, потом свет упал наперерез, как шлагбаум, и жутким неживым голосом взлаял сторожевой пес. Они метались между заборами, их ловила проволочная сеть, их жевала грязь, они карабкались, падали и снова лезли наверх, спрыгивали, бежали, и этот безумный марафон с препятствиями все не кончался и не кончался.

Кабан следовал за ними. Они слышали его равномерный тяжелый топот.

У Симонцева в левом боку поселился поршень, пробивая его болью насквозь. Калоши давно слетели, Илюшин распорол ступню и хромал. Вокруг окончательно сгустилась темнота. Кое-где в ней мигали огоньки, а один раз, забравшись на очередную ограду, оба разглядели вдалеке рассеянное планктонное свечение в ночном море… Но они одурели от усталости и страха и не верили, что кто-то поможет.

Да и кто мог оставаться здесь в ноябре? Старухи? Пенсионеры?

Наконец, уже совсем обессилев, они свернули в какой-то крысиный лаз, поманивший, обманувший, пообещавший укрытие, и оказались на узкой тропе между двумя рядами сплошных заборов. Впереди притаилась темнота. Они рванули на последнем издыхании, надеясь, что тропа выведет их к лесу… Зарыться в мертвые листья. Просочиться под корни. В лесу Кабан не найдет их. Ему хорошо знаком поселок. Но лес их не выдаст.

Когда они уткнулись в забор, Саня не сразу поверил глазам. Ведь тропа вела их сюда. Зачем-то же был проложен этот путь?

– Вот уроды, – хрипло сказал Илюшин. – Перегородили все… Давай обратно, это тупик.

Они обернулись. В начале тропы белело мертвенное пятно света от фонаря, и в этом свете, как цирковой артист на манеже, стоял Кабан.

Оба замерли.

– Он нас видел? – шепнул Саня.

Несколько секунд, пока фигура на манеже не двигалась, у них оставалась надежда. А потом Кабан шагнул на тропу.

Илюшин и Симонцев пришли в себя.

– Я тебя подсажу, – быстро сказал Макар и прижался спиной к забору. – Забирайся, живо.

– Да пошел ты! Вместе останемся.

– Лезь, я сказал, идиот! Подтянешь меня, когда заберешься.

Забор был высоченный, может быть, даже выше, чем у Кабана. Или же дело было в том, что Симонцев совершенно обессилел. С третьей попытки он смог усесться наверху, едва удерживаясь, и протянул руку Илюшину. Кабан разогнался, словно собирался расплющить Макара об ограду, он был уже очень близко, и Саня заорал:

– Руку хватай! Давай!

Глядя на него снизу вверх, Илюшин широко ухмыльнулся и сказал одно-единственное слово:

– Найдемся!

Подпрыгнул и с силой толкнул обеими ладонями его стопы от себя, словно забрасывал мяч в баскетбольное кольцо. Симонцев, потеряв равновесие, с криком кувыркнулся вниз.

Он сломал бы шею, если бы не высота забора. Приземлившись на корточки в каких-то кустах, Саня тотчас вскочил, ободравшись до крови.

– Здоров, дядь Дим, – услышал он развязный голос Макара.

Тяжелые шаги. Сиплое дыхание. Шаги оборвались. Саня затаился, превратившись в слух.

За забором треснуло, словно Кабан наступил на сухую ветку, и мучительно застонал Макар. Стон оборвался, сменившись хрипом.

Кабан издал звук, какой издает человек, с усилием закручивающий гайку.

Раздался короткий окончательный хруст, и наступила тишина.

Только Кабан продолжал тяжело дышать в двух шагах от Сани, да где-то лаял разбуженный пес.

Симонцев окаменел. Он стоял неподвижно, не чувствуя ни холода, ни боли. Когда Кабан тяжело перевалился через забор и приземлился в десяти шагах от него, мальчик даже не шелохнулся.

Кабан огляделся и, не заметив его, рысцой побежал в сторону леса.

* * *

Слева тянулся асфальт, справа – прерывистая полоса деревьев. Чиркнула машина, как спичка по коробку. За ней другая, третья. Ни одна не остановилась, и мальчик продолжал идти по обочине вдоль шоссе.

Сначала это движение было механическим перемещением собственного тела. Из точки «здесь» он двигался в точку «не здесь». Когда он приходил в точку «не здесь», она становилась точкой «здесь», и все повторялось.

Затем пришли вопросы.

Мальчик пытался вспомнить, кто он такой и как здесь оказался.

Все просто. Его зовут Саня Симонцев. Он сбежал от преступников, возвращается домой. Там мама и папа, они его ждут.

Только вот беда: он не помнил их лиц. Разве бывают мамы без лица?

Значит, ничего из этого не было правдой. Ему подсунули чужие ответы.

Попробуем снова. Как его зовут? Где его дом? Разве он помнит адрес? Куда он идет? И зачем, если его друзья мертвы? Зачем все то, что сейчас? Саня Симонцев – где он?

На последний вопрос мальчик знал ответ. Он даже обрадовался, что может хоть что-то сказать наверняка.

Саню Симонцева зарыли за свинарником. Вот первая правда.

А как звали свиней?

Белка и Стрелка.

Он остановился и утвердительно кивнул самому себе. Все правильно. Это вторая правда.

Белка и Стрелка плывут в космической пустоте среди звезд. Внимание! Вас вызывает Земля! Последние новости: космос покорился свиньям. Белка-Стрелка-колесо-тарелка, по полю гуляла, желанье загадала. Чего ты хочешь, мальчик?

Я хочу, чтобы мои друзья были живы, чтобы Макар шел рядом и насвистывал, а Генка тащился сзади и болтал чепуху.

Да ты ведь и сам насвистываешь не хуже, мальчик. Слышишь? Ты птица-пересмешник. Больше ничего не умеешь. Ничему не научился.

Неправда. Я научился выживать.

Ну что ты, мальчик. Посмотри на себя – ты ведь мертвый. Даже плакать не можешь, а это верный признак, потому что не плачут только мертвецы: слезы у них замерзли, в глазах у них лед. Куда ты идешь?

Я не хочу быть здесь.

Мимо с ревом проносятся кометы. Белая! Красная! Белая! Падают в темноту одна за другой.

Тогда тебя ждет космос, мальчик, там Белка, Стрелка, Генка и Макар, стрелка указывает на север, сделай один шаг на север, просто оттолкнись и прыгни на комету. Она понесет тебя к созвездиям. Видишь, звездный мальчик смеется? Это созвездие Стрельца. А дальше – Волопас. Они ждут тебя. Ступай к ним.

Они ведь погибли по твоей вине. Вот тебе третья правда.

Но когда ты взлетишь, ты будешь рядом с ними, и они тебя простят.

Твое место там.

* * *

Бураев возвращался из командировки. Ехал он осторожно, даже, пожалуй, перестраховывался, но береженого бог бережет: уже стемнело, к тому же он был на летней резине.

Поэтому мальчишку он заметил издалека.

Тот ковылял по обочине.

Шел он странно, зигзагами. Его то выносило к дороге, то качало обратно. Бураев сбросил скорость, приглядываясь к тощей фигуре, одетой не по погоде. С утра было плюс восемь, а ночью и вовсе обещали снег. Странный пацан шел не оборачиваясь.

– Обдолбанный, – констатировал Бураев.

Он почти поравнялся с ним, и тут внутренний голос опытного водилы, намотавшего пятьдесят тысяч только за последний год, отчетливо сказал: «Сейчас прыгнет».

Не раздумывая Бураев ударил по тормозам. Кто-то вильнул, едва не задев его, и мимо промчалась машина, сигналя изо всех сил. Но Бураев смотрел только на черный силуэт, замерший перед ним на дороге в свете фар.

– Ах ты ж сука… – закипая от злости, начал он.

И осекся. Наркоман отвернулся и побрел дальше как ни в чем не бывало.

Бураев догнал его, перегородил обочину и выскочил из машины, сжимая кулаки.

– Урод малолетний…

Пинками отогнать козла от дороги. Была бы палка под рукой, отходил бы палкой, чтобы неповадно было кидаться под чужие тачки.

Но увидев урода вблизи, он сразу растерял весь запал.

Перед ним стоял пацан. Лет тринадцати, не старше.

Тощий.

Обритый.

Очень бледный.

Босой.

Бураев оторопело уставился на его окровавленные ступни. Перед его мысленным взглядом возникла карта местности и ближайшие населенные пункты. Если только парня не выкинули из машины, получалось, что по ноябрьской мерзлой земле, по камням, грязище и мусору тот протопал восемь километров.

Мальчик молчал.

Бураев догадался, что случилась какая-то беда. Слишком уж спокойное лицо было у паренька, даже отрешенное. Он смотрел на Бураева, не делая попыток ни удрать, ни что-либо объяснить.

– Ты откуда, малой?

Мальчик неопределенно махнул рукой куда-то назад.

– Сбежал, что ли? Из дома удрал?

– Можно и так сказать, – после паузы ответил тот.

Бураев присвистнул про себя. Можно и так сказать, ты подумай…

В темноте неслись машины, летела грязь, редкие фонари не добивали светом друг до друга. Парень, что удивительно, не дрожал. В одной драной футболке стоит босиком – и не трясется от холода.

Может, все-таки под кайфом?

Окружающие считали Бураева человеком угрюмым и даже суровым. Но ни при каких обстоятельствах тот не мог оставить босого раздетого мальчишку ночью на обочине трассы.

– Как тебе такая идея? – спросил он, поразмыслив. – Довезу тебя до ближайшей заправки. Перехватим чего-нибудь. Согреешься. А там прикинем, что дальше делать. Может, родне твоей позвоним.

Странный парень, похоже, еще и раздумывал над его предложением.

– До заправки километров десять, – добавил Бураев. – Если ты туда, топать тебе не перетопать.

– Хорошо, – сказал мальчик. – Спасибо.

«Нет, не обдолбанный, – подумал Бураев, заводя машину. – Он, похоже, не в себе. А руки-то, батюшки, все в синяках…»

На ощупь отыскал сзади фланелевую рубаху и сунул своему пассажиру:

– Накинь, а то смотреть страшно. Меня, кстати, дядя Паша зовут. А тебя?

Пацан медленно повернулся к нему. Бураева внезапно продрал озноб. Ему почудилось, будто глаза мальчика сверкнули льдистым серебром, как у зверя.

– Имя, говорю, есть у тебя? – неуверенно повторил он.

Парень мигнул, и льдистое серебро растаяло. Просто сероглазый пацан.

Он в упор посмотрел на Бураева и сказал:

– Есть. Меня зовут Макар Илюшин.

Конец первой части