Вся Альтамира живет ожиданием предстоящего праздника.

Отвечая на мой вопрос, Джони говорит, что предстоящая церемония не имеет специального названия, но, наверное, ее можно обозначить как «праздник чичи».

Разновидностью социальной активности у таивано являются коллективные танцы, устраиваемые несколько раз в год по различным поводам. Для организации коллективных танцев община должна располагать экономическими и людскими ресурсами, способными обеспечить проведение праздника. Данный тип коллективных танцев не связан с календарной религиозной обрядностью. Устраивая многолюдные праздники, община стремится повысить свой социальный статус в глазах гостей.

Хорхе снял подвешенную к стропилам малоки плетеную коробку, в которой хранились перьевые украшения. Он вынес ее наружу на открытый воздух и начал сортировать регалии, хранившиеся в ней. Украшений было много и несколько видов. Как пояснили таивано, не все их можно использовать одновременно на различных праздниках и церемониях.

Хорхе извлек из плетеной коробки налобные повязки с короткими разноцветными перьями, примерно двадцатисантиметровые цилиндрические, отороченные белым птичьим пухом штыри и плоские широкие шпильки, сплетенные из растительных волокон, поверх которых вздымались длинные тонкие пушистые хохолки.

Желая просушить перья, он развесил или воткнул всю эту красоту на циновках, прислоненных к фасаду недостроенной малоки.

Мне захотелось сделать снимки всех этих артефактов. Но как только я начал настраивать камеру для съемки, Хорхе поспешил объявить мне, что фотографировать извлеченные из коробки перьевые украшения нельзя, так как это священные предметы. Естественно, я подчинился требованиям капитана.

Просушив перья на солнце, Хорхе развесил регалии на сучковатый шест, который таивано специально воткнули для этих целей в земляной пол малоки справа от главного входа, ближе ко второму ряду опорных столбов жилища. Шест, увешанный яркими перьевыми украшениями, выглядел очень нарядно и напоминал новогоднюю елку.

Головные уборы, подготовленные Хорхе для церемонии, были почти полным аналогом виденных мной у таивано в 2014 году во время обряда юрупари на Пиарапаране в Пуэрто-Ортеге: основой претенциозного украшения являлся толстый свежесрубленный кусок пальмито, один расщепленный конец которого опоясывал голову, а другой свободно свисал на спину. В свисающую на спину часть пальмито, в последовательности сверху вниз, сначала втыкали широкую шпильку из растительных волокон, поверх которой вздымались длинные тонкие пушистые хохолки, затем красное перо попугая ара, на его кончике закреплялось маленькое округлое белое перышко, и, наконец, штырек, оклеенный белым птичьим пухом. На уровне штырька поперек пальмито привязывалась короткая обезьянья косточка. Через косточку перекидывались сплетенные из обезьяньей шерсти веревки, ниспадавшие на спину.

Хорхе не спеша подготавливал подобные головные уборы, отличавшиеся, однако, от описанных выше небольшими деталями. Так, Хорхе сказал, что кость, которую он закрепляет поперек пальмито, принадлежала ягуару, а не обезьяне. Также в украшениях Хорхе отсутствовал пучок из обезьяньей шерсти.

Помимо головного убора из пальмито для участников предстоящего ритуала капитан приготовил еще сотканную из хлопка налобную повязку, шириной примерно пятнадцать и длиной сорок сантиметров, к которой были прикреплены короткие перья лимонного, ярко-желтого и красного цветов, шедшие параллельными рядами.

Яркие украшения, развешанные на шесте в малоке, были настолько притягательными объектом для возможной съемки, что я не удержался и вновь, очень тактично, спросил у Хорхе разрешения сделать их снимок. На сей раз ответ капитана не звучал столь категорично.

Хорхе сказал, что запрещает делать фото не он, а шаман, его отец Маурисио, но обещал все-таки поговорить с ним и еще раз спросить о моей просьбе. Через некоторое время, побеседовав со стариком, он подходит ко мне с радостным для меня ответом: «Да, ты можешь сфотографировать перья». Разговор с Хорхе происходил в малоке, и в этот момент со мной не было фотоаппарата, поэтому я пошел за ним в нашу хижину, где мы спали и хранили вещи.

Вернувшись в малоку с фотокамерой, я подошел к шесту с перьевыми украшениями и стал приноравливаться, подыскивая удачный ракурс. В этот момент Хорхе остановил меня своей репликой: «Андрей, ты можешь сфотографировать перья, но папа говорит, что за снимок ты должен заплатить пятьдесят тысяч колумбийских песо (около пятнадцати долларов США)». Его комментарий тут же отбил у меня желание фотографировать перьевые украшения.

Честно говоря, эта ситуация повергла меня в шок и недоумение. Как так, все время друг да друг, и вот вам, пожалуйста, такое отношение? А каков шаман Маурисио, да и другие таивано? Не устают говорить, что все вокруг священное, ничего снимать нельзя – и вдруг за деньги, оказывается, можно! Эмоции клокотали внутри меня, а мой антропологический диссонанс достиг пика. Едва скрыв от присутствовавших в этот момент таивано свое недоумение и эмоции, я вновь унес фотоаппарат из малоки.

В нашей хижине я рассказал о случившемся другим таивано, пришедшим с нами из Пакоа, и Томасу. Джони, также сын шамана Маурисио, выказал удивление. Томас дал свое объяснение случившемуся, правда, с подобным суждением я уже сталкивался во время экспедиции к яномамо в венесуэльскую Амазонию в 2011 году. Он сказал, что таивано, как на Пиарапаране, так и на Кананари, считают, будто белые снимают их культуру, а потом возвращаются в свои города, выпускают фильмы, публикуют книги, зарабатывают на этом большие деньги, а им от этого ничего не достается.

Из леса принесли лиану яхе и еще какие-то зеленые листья – дополнительные ингредиенты, усиливающие воздействие на организм человека галлюциногенного питья, которые сложили на земле у главного входа в малоку.

В малоке женщины подмели и опрыскали пыльный земляной пол водой, все вещи аккуратно расставили по своим местам.

Хорхе велел двум своим маленьким сыновьям взять лопаты и принести в малоку дополнительной земли, который они засыпали выбоины и неровности пола в центре общинного жилища.

Поскольку я уже знал в лицо жителей Альтамиры, я обратил внимание, что в подготовке праздника принимали участие только мужчины, имевшие отношение к семье главы малоки. Вероятно, они приходились родственниками друг другу. Другие мужчины общины не участвовали в подготовке праздника.

Двое молодых людей, совсем еще юный, вероятно, шестнадцати-семнадцатилетний подросток татуйо, пришедший из соседней малоки, и внук Маурисио, на вид которому было не больше двадцати лет, принялись приготавливать яхе.

С наступлением сумерек со стороны малоки послышался призывный звук, вероятнее всего, кто-то дул в горн – жителей Альтамиры приглашали на праздник. Низкий басистый звук повторился несколько раз.

Так, примерно в шесть часов вечера начался праздник, который длился всю ночь и утро следующего дня.

Мы отправились в малоку. Я по-прежнему был на взводе и даже чувствовал себя обиженным. Мне, очевидно, так и не удалось полностью скрыть свои эмоции. Похоже, таивано почувствовали мое настроение, и когда мы вошли в малоку, к нам вновь подошел Хорхе.

Он извинился от своего имени и Маурисио, который не говорил по-испански. Капитан сказал следующее: «Мы приносим вам свои извинения за сложившуюся ситуацию. Андрей, ты нас не так понял. Когда белые снимают наши ритуалы, вот эти красивые перья, – они зарабатывают на этом деньги. Поэтому отец попросил за фото пятьдесят тысяч песо. Но мы разрешаем же вам смотреть на перья, трогать их руками здесь в малоке. Здесь в малоке – это пожалуйста. Мы рады вам, поэтому пригласили вас на ритуал, мы приветствуем вас на нем и хотим, чтобы вы участвовали в ритуале. Отец сделал исключение, раз ты так просил сфотографировать перья». Эти слова он произносил с очень напряженным и озабоченным выражением лица, очевидно, боясь, что неприятная ситуация может остаться неразрешенной.

К слову сказать, днями ранее, увидев, что я постоянно и много что-то записываю, Ромирес спросил меня, зачем я это делаю. Я ответил, как говорил всем другим таивано и кабияри, с которыми беседовал на Кананари и Апапорисе, что работаю антропологом и мои записи об их культуре станут основой для публикации научной статьи. Как оказалось, коренным жителям на Кананари и Апапорисе было сложно объяснить, кто такой антрополог и чем он занимается. До возникновения сложившейся ситуации я пытался растолковать это Хорхе. Он сам даже задал мне вопрос, чем занимается антрополог, но, похоже, так ничего и не понял, как и другие таивано. Антрополог оставался для него белым человеком, зарабатывающим деньги на культуре таивано.

Очевидно, осознание именно этого факта, в свою очередь, оскорбляло мои чувства. С другой стороны, мне следовало относиться к случившемуся как к рабочей ситуации. То, что сейчас происходило между мной и Хорхе – часть современного сюжета, связанного с этикой работы антрополога.

– Хорхе, – ответил я капитану, – нет никаких проблем, тебе, вам надо было просто объяснить, почему именно нельзя снимать перья, подробнее рассказать обо всем, а не просто говорить: «За фото тебе нужно заплатить пятьдесят тысяч песо». Ты меня тоже извини, но я было подумал, что твой отец готов продать священное за деньги. Мне это не понравилось. Вот все до чего дошло из-за того, что ты ничего не пояснил. Конечно, я с уважением отношусь к вашим верованиям и ничего не буду снимать во время священного для вас ритуала яхе.

Напряженная ситуация была разрешена, о чем он тут же поведал отцу, переведя ему весь наш разговор. Состояние недопонимания также не нравилась таивано.

Как вы помните, при приходе в Альтамиру я спросил Хорхе, что за праздник нас ожидает впереди. Он ответил общими словами, что это праздник единения людей, когда в общину придут гости из других деревень. Ни о каком священном действе речь не шла.

Я невольно сравнивал опыт полевых сезонов, проведенных в колумбийской Амазонии среди таивано. В 2014 году на Пиарапаране в Пуэрто-Ортеге мне посчастливилось присутствовать на мужском священном обряде юрупари. Тогда шаман также попросил меня не снимать ритуал, запретные для непосвященных музыкальные инструменты. Однако после завершения основных сакральных действий, когда начались коллективные танцы с участием женщин, он разрешил мне делать фото и видео. Не знавшие об этом гости, пришедшие на праздник из соседней общины, возмущались этому обстоятельству, тихо перешептываясь между собой: «Он снимает, с белых за это надо брать деньги». За меня вступился брат жены шамана, в хижине которого я проживал: «Тихо, это наш человек». Мне было очень приятно слышать его слова.

Позднее во время ритуала Хорхе несколько раз подходил к нам и спрашивал, действительно ли все хорошо, довольны ли мы и разрешилась ли все-таки ситуация.

– Да-да, Хорхе, все хорошо, – говорил я ему.

Всего Хорхе подготовил шесть описанных выше головных уборов, которые надели шестеро мужчин. В течение всего праздника эти мужчины в головных уборах располагались в линию, восседая на низких деревянных скамеечках, стоявших между двух первых центральных опорных столбов малоки, лицом к центру коммунального жилища.

Мужчины украсили руки, немного выше локтя, браслетами, сделанными из каких-то круглых серо-коричневых плодов, каждый из которых был диаметром около семи миллиметров, кроме того на них закрепили зеленые веточки.

Слева и справа от сидящих мужчин в головных уборах находились дополнительные низкие скамьи, на них сидели другие мужчины. Я сидел справа от мужчин в головных уборах. Как гостю таивано дали мне самую высокую скамеечку, сказав, что праздник будет долгим и сидеть на такой скамеечке очень удобно. Маурисио сидел на шаманском месте рядом с первым левым центральным опорным столбом малоки. Женщины и девочки заняли противоположную от мужчин часть жилища.

Глиняный горшок с яхе стоял на земле около невысокого столба, на верхушке которого зажигают смолу или свечу, чтобы осветить малоку. Рядом с ним находилась большая пластиковая бочка, доверху заполненная чичей из маниока.

Праздник начался с того, что Маурисио громко произнес на языке таивано какие-то священные речитативы, за ним их повторили мужчины в головных уборах.

Двух молодых людей, приготовлявших яхе, для себя я назвал юношами яхе. Им была отведена важная роль. В течение всего праздника они обслуживали мужчин, поднося им чичу и яхе, поэтому сами юноши яхе не пили галлюциногенный напиток, не вдыхали мыно и не употребляли мамбе, сохраняя трезвость ума и координацию.

После того как ведущие церемонию мужчины в головных уборах произнесли священные речитативы, юноши яхе преподнесли им по маленькому калебасу с галлюциногенным напитком, затем сразу дали выпить чичу, которая находилась в более крупном калебасе. Затем юноши яхе стали обходить других мужчин, предлагая им выпить яхе и чичу. Поскольку я первый раз в жизни готовился принять яхе, Маурисио велел дать мне сначала выпить большую порцию чичи и только через несколько минут яхе.

Указания старого шамана имели свое практическое объяснение. В моем случае густая насыщенная чича подготавливала желудок непосвященного для приема очень горького сильнодействующего напитка. Для практиковавших яхе с детства мужчин таивано, как и для меня, чича служила жидкостью, помогавшей выводить из организма токсичные остатки галлюциногенного напитка.

Еще утром задолго до начала церемонии мужчины раскрасили свои тела и лица. Для этого они применили два вида краски. Для тела использовали растительную краску, которую они называли уве. Измельченные свежесорванные листья дерева определенного вида бросили в котелок с водой. Было видно, что вода никак не изменила свой цвет. Дав ей немного настояться, мужчины начали украшать себя. Сначала казалось, что они манипулируют с обычной бесцветной водой. Таивано вымыли в ней кисти рук, доведя мокрую область немного выше запястий, пучком влажных листьев провели по коленным суставам, несколько отступив ниже и выше их, полностью протерли ступни до уровня лодыжек, нанесли длинные продольные полосы на икры ног. Через несколько часов места, которые обработали раствором из листьев, окрасились в темно-фиолетовый, почти черный цвет.

В отличие от тела, роспись лица таивано осуществляют не растительной, а минеральной краской. Из путешествий к сакральным местам, расположенным в Серро-Аси, Серро-Гуакамайо и Серро-Мороко, паломники приносят в родную деревню кусочки минерала, встречающегося в горах и имеющего характерные хрупкую фактуру и цвет. Крупицы минерала хранят в маленьких квадратных плетеных коробочках в малоке, в той ее части, где проживает семья шамана Маурисио. Этот минерал легко растирается руками в порошок. Добавив в порошок немного воды, получают краску насыщенно-красного цвета, которую наносят на лицо.

Женщины раскрасили только лица, сделав это незадолго до ритуала или даже когда он уже начался.

Среди узоров, нанесенных указательным пальцем, на лицах мужчин и женщин преобладали широкие параллельные линии на щеках, треугольники, а также короткие отметины-мазки на лбу. Жена Маурисио раскрасила лицо маленького внука, совсем еще малыша, многочисленными красными пятнышками. Только у него была такая раскраска, и он походил на маленького ягуарчика.

Шаман Маурисио был без головного убора из перьев. Перед началом церемонии он достал из своей плетеной сумочки ожерелье, собранное из пяти-шести крупных клыков ягуара, и повесил его себе на шею. Я обратил внимание на важную деталь. У Маурисио отсутствовал кварцевый полированный стержень-цилиндр мутно-белого цвета, символ авторитета и знания куму, духовного лидера общины, которым, безусловно, являлся старый шаман, наблюдаемый мной ранее у таивано, к примеру, в 2014 году в Пуэрто-Ортеге во время обряда юрупари на другом куму – Рейнеле. На щеках Маурисио красовались отличительные узоры, их не было на лицах других мужчин, – два полукруга, своими основаниями вплотную подходившие к ушным раковинам, их округлые части соприкасались с уголками рта.

Мужчины, не руководившие церемонией, разобрали флейты Пана, сделанные из тростника разной толщины и длины, диаметр самой крупной трубки был около двух сантиметров, а длина – шестьдесят.

Принявшие яхе мужчины в головных уборах поднялись со своих скамеечек и встали в шеренгу в нескольких метрах перед ними, почти в центре малоки. Каждый из них держал в руке маракас.

Стоявшие мужчины запели, аккомпанируя себе маракасами, и медленно двинулись в танце вокруг центральных опорных столбов малоки: два шага вперед, один назад, немного отводя ногу в сторону, вновь два шага вперед, ноги выставляли вперед не прямо перед собой, а по диагонали. Их песенно-танцевальное выступление продолжалось около десяти минут. Затем они вернулись на свои места. Перед ними, спиной к центру малоки, сел на низкую деревянную скамеечку Маурисио. Юноши яхе вновь преподнесли сначала им, а потом всем присутствующим мужчинам яхе и чичу.

После употребления галлюциногенного напитка таивано сидели, тихо разговаривали, кто-то непринужденно играл на флейтах Пана, пытаясь исполнить разнообразные мелодии.

Помимо яхе и чичи мужчины принимали мамбе, вдыхали мыно и курили табачные сигары. Еще утром внуки Маурисио просушили над горящими листьями гарумо два больших широких банановых листа, от них мужчины отрывали по мере надобности небольшие полоски и скручивали из них трубочки-сигары, которые набивали табаком.

Я спросил Джони, как называется исполненный только что танец. Он немного подумал и сказал, что это танец тапира. Впрочем, все последовавшие за ним многочисленные танцы он называл так же.

Всего во время церемонии было исполнено несколько десятков различных танцев, в которых участвовали как мужчины, так и женщины. Обобщая, я выделил несколько типов танцев: с участием только мужчин; с участием мужчин, в том числе мальчиков; с участием мужчин и женщин, включая мальчиков и девочек. Все танцы были коллективными. Танцоры выстраивались в нескольких последовательностях: в ряд друг за другом; в ряд парами, положив руки на плечо впереди стоящему; в шеренгу, обхватив друг друга за пояс или плечи; если в танцах участвовали женщины, то они располагались в шеренгу через одного с мужчинами.

Направления движения в танцах было следующими: вокруг центральных опорных столбов малоки; змейкой вокруг и между центральных опорных столбов; встав вкруг в центре малоки. Танцоры часто меняли направление движения, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов. Им аккомпанировали зрители, игравшие на флейтах Пана. Часто сами танцоры, двигаясь, одновременно играли на флейтах Пана. На их лодыжках были подвязаны погремушки, сделанные из скорлупы орехов. Танцоры ритмично ударяли ногами о землю в такт своему движению.

Помимо нескольких головных уборов из перьев Хорхе достал также из плетеной коробки один-единственный предмет, отличавшийся ото всех, демонстрировавшихся на празднике, по сути, комплект подвязок-погремушек, надевавшихся на бицепсы. Он был сделан из блестящих крыльев жуков, мелких косточек, клешней краба и скорлупы небольших орехов, все эти составляющие свисали на хлопковых нитях длиной около пятнадцати сантиметров. Периодически подвязки-погремушки надевал только кто-то из мужчин в головных уборах. Исполнив в них танец, он возвращал их на специальный шест для украшений. Через некоторое время свои бицепсы перевязывал подвязками-погремушками другой мужчина в головном уборе.

В промежутках между танцами юноши яхе вновь подносили мужчинам галлюциногенный напиток и чичу, в больших количествах принималось мамбе, мыно, выкуривались табачные сигары.

В какой-то момент Маурисио вынес и поставил перед мужчинами в головных уборах подставку в форме песочных часов с полотняным мешочком сверху. В нем находились некрупные камни из священных гор, перемешанные с мамбе. Склонившись над мешочком, шаман долго произносил над ним ритуальные заклинания, а потом предложил мужчинам по очереди засунуть в него руку, взять и положить в рот щепотку священного мамбе.

Вскоре начало сказываться действие яхе. После приема яхе возникает легкое головокружение, появляются рвотные рефлексы и учащаются позывы дефекации. Мужчин тошнило. Кто-то, если рвота была не столь обильной, оставался сидеть в малоке на своей низкой деревянной скамеечке и испражнялся на месте, но большинство участников ритуала выходили наружу и высвобождали желудок на воздухе перед входом в малоку. Справлять стул отправлялись в темноту в сторону, свернув за жилище, однако также всего в нескольких метрах от его левой продольной стены, если стоять лицом к главному входу в малоку.

В этом нет ничего удивительного. Согласно традиции таивано, после принятия яхе испражняться принято прямо у главного входа в малоку. В темноте у стен коммунального жилища можно было наблюдать силуэты людей в головных уборах из перьев, которые, согнувшись и опираясь на шаманские палицы, извергали из себя рвоту, а также издавали громкие звуки, выходившие из кишечника. Очистив желудок, мужчины возвращались в малоку и вновь принимали очередную порцию галлюциногенного напитка.

Женщины и дети, не пившие яхе, находившиеся в малоке и слышавшие характерные звуки, доносящиеся снаружи, шутили, отпуская остроты по этому поводу, и громко смеялись.

Всего на празднике присутствовало не более тридцати человек, включая нескольких женщин татуйо из соседней малоки и мужчин таивано, пришедших с нами из Пакоа. Таким образом, к моему удивлению, на празднике присутствовали не все жители Альтамиры. Мне показалось, что двое или трое мужчин, находившихся в малоке, как и юноши яхе, не пили галлюциногенный напиток.

Если у кого-то из мужчин в головных уборах возникало желание их снять, то они вешали украшения на специальный шест, воткнутый для этого в земляной пол жилища недалеко от его главного входа. Некоторые из них, а также Маурисио, сидели, опершись левым плечом на шаманские палицы.

Я почувствовал действие яхе, выразившееся в приступах рвоты и головокружения. Пошатываясь, я с трудом вышел из малоки и дошел до кромки расчищенного перед общинным домом пространства.

Сельва вдруг ожила вокруг меня. В ночной темноте, лишь слегка освещенной луной и звездами, я видел двух изумрудно-зеленых извивающихся змей, какие-то яркие разноцветные многочисленные линии, зигзаги и сложные геометрические фигуры. К сожалению, у меня так и не случилась рвота. Покачиваясь, я еле-еле вернулся в малоку и сел на свою низкую деревянную скамеечку. Я пожаловался на свое самочувствие таивано, и один из мужчин сразу же подсел ко мне, стал моим наставником, разъяснявшим мне, что нужно делать и как себя вести. Он сказал, что это нормальное состояние при приеме яхе, тем более при первом опыте. Всего мне преподнесли три маленьких калебаса с яхе. Мой наставник пояснил, что обязательно нужно, чтобы меня хорошо стошнило. Он помог мне выйти из малоки. Мне было неловко, что меня может стошнить у ее входа, и я пошел в сторону. Но мой наставник сказал, что делать этого необязательно.

– Андрей, ночью в джунглях много зверей, змей и скорпионов. Лучше не отходить далеко от малоки. Мы делаем это у малоки.

Меня стошнило, и мое самочувствие стало сразу лучше. Я поделился с наставником своими видениями.

– Это здорово, что ты видел змею – она дух яхе.

В течение последующих часа-двух меня тошнило еще несколько раз. Мой наставник спросил меня, хочу ли я еще пить яхе. Я ответил, что нет, и юноши, разносившие мужчинам яхе, перестали мне его подносить. Таивано продолжали пить яхе, регулярно выходили наружу испражняться, возвращались в малоку, вновь проговаривали священные речитативы, танцевали, принимали мамбе, мыно, курили табачные сигары.

Мой наставник находился со мной рядом.

– Знаешь, первое, что я увидел, когда почувствовал действие яхе, – люди, находящиеся в малоке, расплылись, стали цветными, – говорю я с ним.

– Да, ты и видел людей яхе, это мы и есть, таивано – люди яхе, – улыбаясь, отвечает наставник.

Наконец меня стошнило основательно, и мне стало лучше. Головокружение прошло, но видения, как с закрытыми, так и открытыми глазами, меня не покидали. При этом я сохранял ясность ума и мог аналитически мыслить. Когда я смотрел перед собой, я видел реальность. Но стоило мне опустить голову вниз, как земляной пол малоки оживал. По нему начинали двигаться какие-то яркие светящиеся непонятные существа, плавали рыбы, ползали змеи, вырастали красивые деревья, вверх взлетали искорки. Характерно, что все эти существа были добрыми. Никто из них не пытался меня атаковать или укусить. Змеи как будто звали меня куда-то. От всего происходящего и видений не было страшно. Я попросил шаманскую палицу, оперся на нее, как таивано, положив ее на левое плечо, опустил голову вниз и с открытыми глазами смотрел цветное 3D-кино с постоянно меняющимися сюжетами.

Периодически я делился своими впечатлениями о видениях с таивано. Похоже, они мне завидовали, восклицая что-то вроде: «Здорово, что ты все это видишь». Вероятно, у них не было столь ярких впечатлений после многолетней практики употребления яхе.

– Кайман означает дьявола, – слышу, Хорхе разъясняет рядом сидящему Томасу его видения.

Сложно сказать, как долго я находился под действием яхе. Таивано говорят, что его действие длится около двух часов. Возможно, это для них, имеющих долгий опыт употребления яхе. Я знаю, что в малоку я зашел, как только стемнело, около шести часов вечера. Видения у меня прекратились примерно за час до моего ухода с праздника, а ушел я спать в начале третьего ночи.

– Я хочу спать, я могу уйти? Это нормально? Это не будет оскорбительно для остающихся на празднике таивано?

– Да, это нормально, ты можешь пойти спать, если устал, – ответил мой наставник.

К этому времени все женщины, кроме живших в малоке, давно покинули общинное жилище. На ритуале оставались в основном мужчины.

Я ушел спать в свою хижину.

Утром надо было рано вставать, чтобы отправиться в обратный путь.

Встав в шесть утра, я сразу услышал, что в малоке продолжается праздник. Мы собрали вещи и отправились в малоку прощаться с таивано.

Мужчины и женщины, обнявшись, медленно ходили вокруг центральных опорных столбов жилища в неторопливом танце. Похоже, яхе больше не было. Поскольку после рвоты организм теряет много жидкости, остававшуюся чичу жадно допивали, мужчины продолжали принимать мамбе, мыно и курить табачные сигары. Лица таивано были, мягко говоря, не свежи, что неудивительно, поскольку со вчерашнего вечера они не спали.

Маурисио сидел на шаманском месте и заговаривал утреннюю пищу, состоявшую из яичницы-болтушки, маленьких кусочков мяса лапы, фариньи и нескольких стручков жгучего перца ахи. После того как он это сделал, нам предложили отведать по маленькому кусочку каждого продукта, в небольшом количестве находившегося на плоской тарелке.

Напоследок Хорхе вновь спрашивает, все ли было хорошо. Мы благодарим таивано за оказанное гостеприимство и отправляемся к берегу Кананари. Я оглядываюсь на прощание. В малоке, возможно, и подходил к концу, но все еще продолжался праздник. Судя по остаткам чичи, вероятно, он длился еще некоторое время – ну, не выливать же ценный продукт. Никто из мужчин так и не ложился спать.

Мне не дает покоя ситуация, сложившаяся вокруг разрешения на фото с головными уборами из перьев. Какая бы она не была многогранная, получается, Маурисио разрешил все-таки сделать фото перьев за деньги, понимая, что если это будет коммерческий снимок, который чужак может продать в своем мире, то тогда ладно, пусть за изображение священной вещи он заплатит и нам. Речь шла о больших деньгах всего лишь за одно фото, за фото головных уборов из перьев, о съемках самого ритуала яхе даже не было речи. Выходит, коммерция у таивано в какой-то момент победила сакральное восприятие? Очень интересная ситуация для антропологического исследования.

Я сравниваю ее с той, что была в 2014 году на Пиарапаране. Тогда я также спрашивал духовного лидера общины о возможности снимать сакральный ритуал юрупари, на который он меня пригласил. Рейнел тоже не разрешил снимать священный ритуал. Однако его запрет был связан исключительно с табуированным характером юрупари.

Рейнел понимал, что если я буду фотографировать на священном ритуале, снимки запретных для непосвященных музыкальных инструментов – горнов и флейт юрупари – все равно могут увидеть женщины, когда я вернусь домой, и это обстоятельство также расходилось с верованиями и представлениям таивано, согласно которым нарушение подобного запрета навлечет на общину различные беды. Тогда на Пиарапаране ни о какой продаже священного образа за деньги речи не шло. Я получил разрешение фотографировать от куму только после завершения сакральной части ритуала, когда мужчины унесли из малоки инструменты юрупари и начались коллективные танцы, в них могли уже участвовать женщины. В итоге я сделал несколько снимков, в том числе головных уборов из перьев, полностью идентичных тем, что мне запретил фотографировать Хорхе, использовавшихся на ритуале яхе в Альтамире.

Сейчас в Альтамире сложилась другая ситуация. Ритуал яхе – священная церемония, целенаправленно проводящаяся для сплочения конкретного людского сообщества. Сам по себе он не носит табуированного характера, как обряд юрупари, для каких-либо отдельных групп, выделяемых по статусу, возрасту, этнической принадлежности или полу, тем более для приглашенных на него гостей, каковыми мы являлись. Таким образом выходило, что, предложив мне даже потенциальную возможность снимать его за плату, вернее, только предметы, используемые на ритуале, таивано Альтамиры не исключали тем самым возможности заработать на его социализации, в которую ими были вовлечены, в том числе, белые чужаки, при этом полагая, что пришлые визитеры, вернувшись домой, могут получить финансовую выгоду за показ их традиционной культуры.

Следует отметить, что в самой Альтамире для жизни деньги не нужны. Однако они необходимы, когда люди путешествуют в Миту.

Теперь, имея собственный опыт видений яхе, я подозреваю, что Маурисио и гостивший шаман из Пакоа, которых я застал в первый день своего пребывания в Альтамире в малоке сидящими на низких деревянных скамеечках с опущенной вниз головой, вполне вероятно, пытались таким образом вспомнить, воспроизвести какие-то образы, видимые ими во время обряда яхе.

Рассуждая о возможности расшифровки и интерпретации иконографии древней наскальной живописи Колумбии, колумбийские антропологи Аргюэло Гарсиа и Ботива Контрерас резонно замечают, что знаки понятны, если их отправитель и получатель обрабатывают одни и те же символические коды. С точки зрения нейрофизиологии объяснение происхождения наскальных рисунков предполагает, что существует ряд фигур, называемых фосфенами (спирали, зигзаги, излучаемые круги, ромбы), субъективными изображениями, независимыми от любого внешнего источника света, которые возникают внутри глаза и мозга человека как визуальные самовоспроизведения. Они являются общими для всех людей. Употребление галлюциногенов приводит к возникновению подобных фосфенов.

В полной мере данное утверждение относится к трактовке видений яхе, и у коренных народов междуречья Ваупеса и Апапориса существует объемный глоссарий образов и знаков, сформированный в течение многовековой практики употребления галлюциногенов. Всемирно известный исследователь культуры коренных народов колумбийской Амазонии Херардо Райхель-Долматофф писал, что они интерпретируют видения, возникающие после приема галлюциногенных препаратов, как мифологические сцены, для них эти образы доказывают правоту их убеждений.

Кто всегда готов фотографироваться, так это мальчишки

Поскольку практика приема яхе широко распространена среди коренного населения междуречья Ваупеса и Апапориса, символические коды иконографии фасада малоки, наскальной живописи, петроглифов, росписи лица и тела, напрямую с ней связанные, вписаны в социокультурное пространство региона и свободно прочитываются представителями любой этнической группы, проживающей на востоке колумбийской Амазонии. Впрочем, свободное прочтение ими символических кодов, характерных для социокультурного пространства междуречья Ваупеса и Апапориса, не означает их одинаковой трактовки в мифологии различных этнических групп.