Работа и дом, 1—14 января
Пятьсот эскимосов покинули Нехорошую квартиру лишь к окончанию январских каникул.
Первого числа приезжала Женя Кольцова со всем семейством, включая младшего брата Алешу – симпатичного травматолога, который, видимо, по Жениной наводке, неловко за мной ухаживал. Мы расстались друзьями второго января, и тут же приехала из Балашихи Лена Маленькая, совравшая мужу и свекрови, будто у нее на работе утренник, а за ней и Марина Игоревна, у которой почти прошла спина. Третьего их сменили Антонинины друзья с работы, четвертого – ее же друзья с бывшей работы, а пятого – Кузины и Танины друзья из «Бурато» (я малодушно сбежала в кино с Леной Большой, испугавшись нашествия маленьких варваров). Шестого из Питера вернулись тетя Лена с Владимиром Леонидовичем, и мы все вместе нерелигиозно, под глазированную утку, встретили Рождество – подключив по скайпу моих родителей из Краснодара и обновив синие бокалы Моники. Седьмого Антонина с Гошей и детьми, наоборот, уехали в Питер – отвозить Таню к Лейсан, а также тусоваться с питерскими друзьями, пока Кузя тусуется с питерским прадедушкой, который курит трубку.
Я осталась в долгожданном одиночестве (Илюха не считался: он либо где-то гулял, либо почти не высовывался из сычевальни), расстелила на коленях кота и включила сериал. Тут Маруся написала, что вернулась со своим Игорем Валерьевичем из Суздаля. После Нового года он легко вымолил у нее прощение, а в Суздале, куда повез ее в извинительно-романтическое путешествие, сказал: «Надо б купить моей жене какой-то сувенир. Выбери ей платок на свой вкус». И Маруся выбрала. Услышав это все, я, конечно, позвала ее в гости. Мы вместе смотрели сериал про путешествия во времени, а я мечтала, чтобы Игоря Валерьевича случайно отбросило куда-нибудь в юрский период, прямо под ноги динозавру. «Ты думаешь, он меня не любит…» – спросила Маруся утвердительно, когда серия закончилась. Я в ответ могла только подавить вздох. Восьмого приехал Антон Поляков, угощал меня удмуртскими перепечами своей мамы и грустно оглядывался – искал Лизу Барбос по углам. Не нашел.
Филипп написал мне первого января вечером, часов в десять. Сообщил, что только проснулся, потому что вернулся из клуба под утро. Я не стала спрашивать, почему новогоднюю ночь он в итоге провел в клубе, хотя из Нехорошей квартиры уезжал якобы домой, больной и несчастный. Мне было известно, что он ответит: «Ну может же у человека измениться настроение». Хотела ли я получать такой ответ? Нет. И пока взяла паузу.
Седьмого января утром, собираясь в Питер, Антонина как бы между прочим заметила:
– А я думаю, нет у Бори никакой девушки, – и давай угги надевать.
– Он сам сказал, что есть.
– Прямо так и сказал?
– Ну да. Спросил про Филиппа – кто он такой. Я не стала врать.
– А Боря?
– Кивнул. И, повторяю, сказал, что у него тоже девушка, – я была терпелива.
– Хм, – второй валенок сестре не давался, убегал от нее по коридору. – Какая-то очень тайная девушка. Гоша про нее ничего не знает, я спросила. А Боря у нас не особо скрытный.
– Ну… – Я развела руками, не зная, чем опровергать ее доводы.
– А кстати, Филипп тебе кто? – строго уточнила сестра, справившись с уггами.
– Да черт его знает. Шлет фото Гриши… Посмотрим. Разберемся после праздников.
Девятого января я вышла на работу.
И к моему столу тут же подошла Солнечная – так поспешно, будто ждала меня в офисе с прошлого года и еле дождалась. В руках у нее был листок А4, который она решительно, с шумом выложила на стол и припечатала ладонью.
«Прошу уволить меня по соственному жланию с 13 января 2117 года…» – прочитала я. Половину букв Алла пропустила и добавила целый век. Говорю же, торопилась.
Я подняла глаза на почти уже бывшую сотрудницу. Солнечная сейчас была совсем не солнечной, смотрела холодно и дерзко.
– С тринадцатого января, – повторила я. – Неожиданно.
Глаза Аллы блеснули радостью – она явно ждала этих моих слов и была готова отразить их своими, заранее подготовленными.
– Я имею право! – сказала она незнакомым высокомерным тоном. – Не обязана отрабатывать две недели!
Я увидела, как Попик и Барбос синхронно вжались в свои столы, устремив заинтересованные взоры в компьютеры, и спросила Аллу:
– Может быть, зайдем в переговорную, обсудим…
– Нечего обсуждать, – отрезала храбрая Солнечная. – Все решено. В декабре я получила заманчивое предложение, и меня уже ждут на новом месте.
В декабре Солнечная каждый день ездила со мной на Шварцмане в офис, болтала про Антона, показывала новую дырку в ухе и новые бусы из аметиста, обсуждала отпуск в Таиланде (а может, лучше во Вьетнаме?). Заманчивое предложение, естественно, не обсуждала. Зато сегодня предусмотрительно добралась до работы сама.
– Я понимаю, что ставлю тебя в неудобное положение перед Днем сырка, – сказала Алла так, словно отчасти гордилась этим.
– В неудобное? – улыбнулась я. На самом деле она ставила меня в безвыходное положение: лишала рабочих рук накануне важного пиар-события. Вряд ли я за неделю найду нового человека и введу его в курс дела.
– Давай не будем, – закатила глаза Солнечная. – Перспектив я здесь не вижу, ты если кого и повысишь, то свою подружку Барбос (Лиза еще внимательнее стала изучать компьютерный экран). Я давно свою должность переросла, а на новом месте передо мной стоят амбициозные задачи.
Я вспомнила, что 31 декабря Алла написала мне сообщение, в котором назвала очень хорошим начальником и выразила надежду, что мы будем общаться, несмотря ни на что. Ну, может же у человека поменяться настроение – спросите Филиппа.
Остаток недели Солнечная работала по худшему для увольняющегося сотрудника сценарию: приходила поздно, уходила рано, делала примерно половину обещанного, коллегам отвечала резко, а мне – с вызовом и странной обидой, как будто это я ее уволила. Видимо, так себе я все-таки начальник. Прощаться с коллективом Алла не стала, а в пятницу, свой официальный последний день, вообще сказалась больной и в офис «по соственному жланию» не пришла.
Я почти всю неделю просидела на собеседованиях вместе с эйчаром Нино, которая ругала Солнечную на чем свет стоит. Никого толкового найти предсказуемо не удавалось – возможно, потому, что резюме присылали только люди со скучными фамилиями. Одна девушка, Любовь Потеряшко, показалась мне перспективной («Ну еще бы», – отреагировала Нино), но она могла выйти к нам только с февраля: не хотела подводить нынешнего работодателя, в отличие от Солнечной.
В пятницу днем мне написал сначала Филипп, а потом Антонина. Филипп спрашивал, перестала ли я обижаться и не хочу ли встретиться: «Давай отметим вместе Старый новый год, если тебе это так важно». А сестра делилась: «Сегодня, кажется, видела у нас на этаже твою Солнечную. Может, обозналась?»
Я не сразу поняла, где на этаже. Подумала сначала, у Нехорошей квартиры. А потом прочитала на профессиональном пиар-ресурсе горячую новость: «Алла Солнечная назначена старшим ивент-менеджером в Издательском доме Only Media Group (далее OMG)». Том самом издательском доме, в котором работает Антонина. И Филипп – который как раз с января стал руководителем ивент-направления.
Первая мысль у меня была такая: почему не Барбос? Это ведь она занимается у меня ивентами, о чем Филипп, которому я много (и беспечно) рассказывала о своей работе, прекрасно знал.
– Он сначала меня пытался схантить, – сказала Лиза, которая тоже прочитала новость. – Ну, не он лично, а их эйчар от его имени. Выкатили мне предложение двадцать седьмого декабря. Я отказалась, и вот, значит, за Солнечную взялись…
Я схватила телефон, ткнула в имя «Филипп», нажала кнопку «позвонить». Такой ярости я не испытывала давно. В этом году – старом ли, новом ли, – еще ни разу.
Филипп трубку не взял, прислал еще одно сообщение: «На совести. Перезвоню». Видимо, имелось в виду «на совещании» – совести-то у него нет. Я хотела передать привет его новой сотруднице, обозначив таким образом тему будущего скандала, но передумала: слишком много чести. Попыталась успокоиться, поводив настольными грабельками по песку, но укололась кактусом, который подарила когда-то Солнечная: «пустынька» теперь стояла на моем шкафу. Я разозлилась заново и опять открыла новость об Аллином назначении. Оказывается, в первый раз я не дочитала ее – помешала вылезшая реклама. Теперь же я увидела, что руководитель ивент-отдела издательского дома OMG Филипп Шопин выражает надежду, что Алла Солнечная благодаря своему опыту в международных компаниях справится с амбициозными задачами, которые перед ней стоят.
– Лиз, – позвала я, сдерживая смех. – А ты знала, что он Шопин? Я как-то нет!
– И я нет, – обрадовалась Барбос. – Ну, то есть узнала, только когда они со мной связались. Извини, надо было тебе рассказать, наверное. Не то, что он Шопин, а то, что они меня хантили. Но я не знала про Солнечную, а на Новый год этот Филипп и так себя показал во всей красе, я думала, вы больше не увидитесь…
Лиза частила и оправдывалась, и я ее остановила:
– Неважно. Важно, что Шопин.
– Это, по идее, он должен к нам на работу пойти, – со своего места пошутила Настя Попик, сняв наушники. – А вообще мне обидно! Всех к себе позвал этот ваш Шопин, кроме меня. Я что, наименее ценный сотрудник? Или он подумал, что Шопин и Попик не должны работать вместе?
– Да он наверняка считает себя не Шопиным, а каким-нибудь Шопеном и готов в доказательство предъявить фамильный герб…
Тут господин Шопин-Шопен мне как раз перезвонил.
В нашей беседе я, к сожалению, оказалась не на высоте. Плохо подготовилась, да и трудно выдерживать давление человека, хронически находящегося «в своем праве».
– Я не понимаю твоих претензий, – сказал Филипп. – Я сделал Алле предложение, ее оно устроило. Она не твоя рабыня, напомню, а наемный работник. Наши с тобой личные отношения не должны влиять…
– Ты же знал, что у меня День сырка! – кричала я. – И всего три сотрудника. Ладно личные отношения, но есть же профессиональная этика.
– Конечно, твой сырок важнее всего на свете, – вздохнул Филипп. – И тебе плевать, что у меня новая работа, переезд в Новогиреево и бесконечный стресс. Как я устал, goodness! Босс давит, родители давят, жильцы в Новогиреево истерики устраивают.
– Так у тебя там жильцы? – переключилась я на новую тему.
– Были. Я попросил их освободить квартиру перед Новым годом, так они скандалили, отказывались платить за клининг, хотя это было оговорено. Велосипеды еще на балконе…
– Велосипеды?
– Детские, две штуки, они их забыли. Теперь забирать приедут неизвестно когда, мне все это надо в голове держать, а завтра грузчики… И ты еще! Можем мы поговорить, когда ты успокоишься? А сейчас закончить на позитивной ноте? Сил нет, правда, – произнес он добродушно и примирительно: прощал меня, так и быть.
Два велосипеда – думала я. С Новым годом, родители двоих детей.
Я не стала заканчивать разговор с Филиппом Шопиным (да, я рада, что он оказался не Разумовским) на позитивной или какой-либо еще ноте. Бросила трубку, каюсь. И пошла на следующее собеседование.
К вечеру пятницы мы с девочками из отдела решили, что для Дня сырка вместо штатного сотрудника возьмем двух стажеров – Барбос нашла их, пока я сидела на интервью. А потом сделали в нашем углу несанкционированную перестановку: поставили между столами шкафы и ширмы: я давно обещала Лизе навести интровертный уют. Релакс-«пустыньку» с грабельками и кактусами забрала себе Настя Попик: меня она (не Настя) бесила.
Филипп ночью прислал сообщение «Пакуемся» и фото Гриши, который сидел в большой коробке. На Грише был ошейник с буквой G, который я ему купила, на коробке – надпись НЕ РОНЯТЬ!
Фото мне понравилось. На сообщение я не ответила.
А днем в субботу Филипп снова написал. Всего три слова: «Гриши больше нет».
Многим хозяевам кажется, что их животные умеют говорить. Филипп так про свою собаку не думал – потому что Гриша с ним не разговаривал. Зато он беседовал со мной. Шепелявил немножко – из-за выдающейся нижней челюсти.
– Гриша, пойдем гулять? – спрашивала я его рано утром в прихожей, обуваясь.
– КОНЕФНО!! – ликовал Гриша и от избытка чувств путался в поводке.
Мы выходили во двор, он бросался к своему любимому дереву, здоровался с ним, потом бежал ко мне, чтобы сообщить:
– НАФОЛ!!
Мол, все в порядке, дерево на месте, в мире стабильность.
– Гриша! – кричала я ему вслед, когда он, завидев своего приятеля, коричневого пуделя Винни, несся по Нескучному саду со скоростью, значительно превышающей человеческую. – Гришенька!
– ФТО?? – нетерпеливо оборачивался он ко мне: там друг заждался, столько вопросов надо обсудить, пока мопсы не пришли.
– Помедленнее, – просила я. – Не успеваю за тобой.
– БЫФТРО БЕФАЛ!! – соглашался Гриша и снова устремлялся к Винни.
Как-то хозяйка двух упомянутых мопсов, обменявшись со мной дежурными зевками и «добрыми утрами», спросила:
– А сколько вашему? Маловат он что-то для годовалого гриффона. А вот уши великоваты, обратите внимание.
Я проводила даму с мопсами взглядом, полным холодного негодования. А Гриша бросил шишку, с которой играл, и попытался меня успокоить:
– ФИФОН БОЛЬФОЙ КВАСИВЫЙ!!
– Вот именно, – подтвердила я. – У самой у нее уши великоваты, правда?
Но Гриша уже мчался навстречу юго-западному ветру и обзываться не желал.
На обратном пути мы встречали дедушку Бориса Ивановича, оперного певца в отставке, и у Гриши снова появлялся повод для радости:
– ДЕДУФКА!! – скакал он. – ФОФИФКИ!!
– Сейчас-сейчас, – шуршал Борис Иванович пакетом. – Все тебе принес, не волнуйся.
– ФОФИФКИ!! ФИФЫРИ!! – подсчитывал Гриша, благодарил и принимал угощение.
– Ты уже завтракал, – напоминала я, но сосиски, конечно, не отнимала.
– ДЕДУФКА МОФНО!! – возражал пес: дедушка, мол, вовсе не против второго завтрака, а то и третьего, потому что является одним из лучших людей на Земле.
А когда я уходила, Гриша всегда провожал меня в прихожей, весь понурый и гнутый, и ворчал:
– НУ И ФРЯ!!
Опять же, не обзывался, просто предупреждал, что зря я так, могла бы и остаться, позавтракали б еще пару раз, погуляли.
Я хотела купить ему специальный собачий диванчик вместо старой тонкой лежанки. Синенький, в цвет ошейника. А теперь получила сообщение «Гриши больше нет».
– Что случилось? – Я сразу перезвонила Филиппу, а слова эти выговорила не сразу: горло сдавил ужас.
– Я повел его гулять в Нескучный. И хотел кофе выпить, у меня дома хороший кофе закончился, покупать уже глупо было перед отъездом, а голова болела, просто хотелось нормального кофе, – начал Филипп свою неуместно длинную историю. – Мы доперлись аж до парка Горького, здесь у нас так себе кофе, песок один, и я встал в очередь в кофейный ларек – там какая-то бабуля не могла решить, нужен ей пончик или нет, а мне уже грузчики звонили…
Я не торопила: когда знаешь, что скоро услышишь что-то страшное, не хочется приближать финал.
– В общем, Гриша вертелся под ногами, и ладно б у меня, у той бабки тоже, пончик, что ли, выпрашивал. Она на него шикала, меня осуждала. Дальше тетка с ребенком стояла, тоже недовольная. Я и спустил его с поводка – чтоб не мешал. Он рядом бегал, дерево какое-то нашел… И тут у бариста сломался терминал, оплата у меня не проходила, пришлось искать нал, я и отвлекся. Оборачиваюсь – курьер несется на велике, вот куда он на велике в январе! А на курьера бросается ротвейлер без намордника со зверским рыком. За ним девчонка бежит с поводком – но не успевает.
Я замерла. Кто виноват в том, что Гриши больше нет – курьер на тяжелом велосипеде или ротвейлер с огромными зубами, о господи?
– В общем, они меня чуть не снесли, – пожаловался Филипп. – Я отскочил в сторону, кофе расплескал.
Бедняжка.
– Ну вот, смотрю – нет Гриши. То ли большой собаки испугался, то ли велосипеда. Минут двадцать там бегал, звал. Мне даже бабка с пончиком сочувствовала… И грузчики звонили, – закончил Филипп.
– Погоди, так он убежал? – переспросила я, чувствуя, как плавится телефон в моей руке.
– Ну я кому рассказываю! Да, убежал. И я искал его.
Да, минут двадцать, я слышала.
– В Нескучном смотрел? А во дворе? – быстро спросила я. – Других собачников спрашивал? Знакомых?
– Нет у меня там знакомых, это у тебя там есть знакомые. Я с собачниками не общаюсь! – гордился и обижался Филипп.
– Надо вернуться, – я не обратила внимания на его обиду. – Подойди к каждому, кто в Нескучном с собакой гуляет, объясни, что Гриша убежал, черный гриффон. Его там знают, кто-то мог забрать, если увидел, и…
– Слушай, у меня переезд тут, total mess. Я не могу от вещей отойти, а грузчики….
– …звонили, – перебила я. – Но сейчас, сразу, больше шансов его найти.
– Да какое сразу, уже несколько часов прошло, you kiddin’ me, – сердился Филипп. – Я тут вещи собирал, закрутился, только вот написал тебе. В понедельник уже родители приезжают…
Несколько часов. Мое сердце, которое начало было отогреваться надеждой, снова замерло, заледенело. Зато телефон грелся и грелся.
– Так, – придумала я. – Позвони Даше, которая Гришу выгуливает, и Борису Ивановичу. Пусть они пока идут в Нескучный и опрашивают собачников.
– Борису Ивановичу? Полторацкому, что ли, деду? У меня нет его телефона.
– В дверь позвони, у него квартира этажом ниже, первая на лестничной клетке, темно-коричневая дверь с молоточком. Пожалуйста, сходи к нему, это недолго.
– Знаю я, где его дверь! Я здесь вырос вообще-то, он меня конфетами закармливал назло матери, – снова разозлился Филипп, который не хотел идти к деду Полторацкому. – Дашке напишу. Не знаю только, дома она или нет. Может…
– Хорошо, я сейчас приеду, – оборвала я его.
Когда мы со Шварцманом добрались до дома Филиппа, сам Филипп как раз уезжал – со мной он поговорил через окно своего такси.
– В общем, грузчики увезли мои вещи в Новогиреево, я еду следом, не могу уже ждать. Деда и Дашку организовал искать собаку. Пишите тогда.
Организовал – как хороший начальник. И уехал, потому что грузчики.
Я сразу побежала в Нескучный сад, там минут через пять встретилась с Борисом Ивановичем и Дашей. Они уже начали поиски, обошли двор и прилегающие территории. Борис Иванович был оптимистичен и деловит, Даша плакала и вытирала слезы варежкой. Мы обменялись телефонами и пошли в сторону Парка культуры разными дорогами. Звали Гришу, опрашивали встреченных собачников и обычных прохожих, смотрели внимательно под ноги и по сторонам, вслушивались – вдруг что-то скрипнет, вдруг раздастся знакомый топот и такое родное «НАФОЛ!!».
Но Гриша нас не нашел. Когда мы вернулись к дому, я уже тоже готова была размазать слезы варежкой, только варежки дома забыла.
– Ну что ж, – сказал не теряющий бодрости Борис Иванович, – нужно развесить повсюду объявления. На столбах, деревьях, заборах, чем больше, тем лучше.
– Я могу распечатать, – сказала я. – Съезжу домой и привезу тогда.
– Да это бесполезно, – всхлипнула Даша. – Кто их читает, эти объявления. И кто ночью узнает черную собаку в черном парке… Если он, конечно… Если…
– Жив, – заявил Борис Иванович по-актерски убедительно. – Вот увидите. Кто-то подобрал наверняка. Возможно, даже кто-то из соседей, дом-то большой. На двери подъездов тоже надо объявления повесить.
– Слушайте, есть же соседские группы в соцсетях, – вспомнила я. – Районные, в каждом районе своя. Народ там активный и отзывчивый. И котят пристраивают, и парикмахеров советуют, и скидками обмениваются. Вот бы там написать, что пропала собака. Вы не состоите в какой-нибудь такой группе?
– У меня мама вроде бы… – неуверенно сказала Даша. – Я спрошу.
– Ага, это же Гагаринский район?
– Типа, – Даша уже писала своей маме. – Да, мама в группе!! Сейчас попрошу ее!
– А я попробую вступить в несколько соседних и там тоже про Гришу рассказать, – предложила я. – Хамовники, МГУ, что еще?..
– Тематические еще, – всхлипнула Даша. – Типа «Потеряшки», что ли…
– Я вообще не понимаю, о каких группах речь, так что пойду-ка сделаю еще кружок по саду, – сказал Борис Иванович и решительно поправил клетчатый шарф в старом пальто. – Сосиски с собой возьму только, может, почует.
Ночью я сидела в Нехорошей квартире, переписывалась с незнакомыми людьми в соцсетях и периодически принималась рыдать. Кот Зайка лежал рядом и не мог взять в толк, что это со мной: какой еще Гриша, мэ? зачем он нам? котик же здесь, дома, такой хороший. Я гладила Зайку, вспоминала, как он пару месяцев назад сбежал из дома в сумке – и опять плакала: тогда-то все закончилось хорошо, а теперь не факт. Гриша маленький даже для гриффона, а на улицах большие злые собаки, большие злые машины и злая холодная зима. Филипп сказал, что даже комбинезон на Гришу не надел – ненадолго же вышли. В дверях появлялась то Антонина, то Гоша, то Илюха с Кузей. Гоша сверстал объявление и распечатал на принтере много копий. Антонина безуспешно пыталась накормить меня ужином или таблетками. Дети, маленькие и большие, просто были растеряны – я при них раньше не плакала, и теперь они хотели, чтобы это немедленно прекратилось.
– Собаки возвращаются домой. Даже через десять лет, я читал! – трубил Илюха.
– А собачка Гриша придет к нам в гости, когда найдется? – сеял надежду Кузя.
Попугай Исаич шумно сел ко мне на плечо и заглянул в компьютер.
– Кр-расивый! – сказал он изображению Гриши на экране.
– Большой красивый, – поправила я его и снова, к Илюхиному ужасу, заревела.
Филипп прислал за вечер и ночь одно сообщение: «Доехал, разбираю вещи. Как там у вас?» Порадовать мне его было особенно нечем. Какой-то бегун из парка сказал Борису Ивановичу, что видел Гришу на набережной, но это не точно. Хозяйка пуделя Винни пообещала разместить Гришино фото в Виннином инстаграме*, у которого, оказывается, двести тысяч подписчиков (я и не знала, что мы дружим со звездой). Люди из соседских и тематических групп охали, ахали, сочувствовали, но в основном спрашивали, почему собака гуляла без чипа и адресника и не знала команду «рядом!». Мне нечем было оправдываться.
Утром я взяла кипу распечатанных объявлений, вышла из Нехорошей квартиры, стараясь никого не разбудить, и поехала на Ленинский. Там мы с Борисом Ивановичем и Дашей расклеили объявления, а потом снова ходили, искали, звали, спрашивали… и постепенно теряли надежду. Когда мы зашли погреться к Даше домой и ее мама принесла нам чай, Борис Иванович грустно заглянул в свой пакет, где хранились сосиски.
– Сейчас бы не четыре ему дал, а все шестнадцать, – вздохнул он. – Филя ругался, что я Гришу подкармливаю, но я же как лучше…
Я поняла: даже Борис Иванович уже тоже не верит, что Гриша найдется.
– А Филе вашему Гришенька и не нужен! – вдруг зло сказала подросток Даша и стукнула чашкой об стол. – Небось, рад, что он убежал! Может, вообще сам его привязал где-то и ушел! Чтоб проблем меньше.
– Ну зачем ты, – взмолилась я, понимая, что сейчас снова начну плакать.
– А я правду говорю! – не унималась Даша, уткнувшаяся маме в плечо. – Филя ваш Гришеньку не любил! Ругался, гулять с ним не хотел, а Гришенька скулил, плакал за дверью, пока Филя дрых! А когда я Гришеньку приводила после прогулки, Филя через дверь говорил: пусть у тебя побудет пару часов. А нам нельзя, у мамы аллергия! И вообще Филя мне как-то лично сказал: лучше б я его бывшей вернул!
– Да он в сердцах, злился просто, – тихо сказал Борис Иванович, который угощал маленького Филю конфетами и не хотел верить, что из мальчика выросла пустая обертка.
– Он всегда на него злился, – Даша вытерла нос салфеткой, которую протянула молчаливая ее мама с аллергией. – Вообще ни за что! Просто за то, что Гриша собака. Можно подумать, сам такой… ценный человек.
Борис Иванович поднялся с табуретки, поблагодарил Дашину маму за чай и сказал, что, пожалуй, пойдет обратно в Нескучный сад и по соседям. Сидеть на месте и испытывать отчаяние ему было тяжело.
– Мам, посмотри, в группе «Гагаринский» ничего нового? – спросила Даша.
Я тоже взяла свой телефон, чтобы почитать новости во всех группах сразу.
И тут мне пришло сообщение от Илюхи. Точнее, несколько сообщений, каждое по одной фразе – Илюха так пишет, когда волнуется.
«Привет.
Я дома.
В смысле у себя, на Кутузе.
Моя мама тут читала в фб группу “Дорогомилово”.
Короче.
Это не может быть ваш Гриша?»
И я увидела прикрепленный Илюхой скриншот. Отличнейший скриншот. На фото был черный гриффон. Большой, красивый, с идеальными по размеру ушами, а главное – в синем ошейнике с очень узнаваемой буквой G.
Я думала, придется долго и уважительно заталкивать старенького Бориса Ивановича в Шварцмана и объяснять, как там пристегиваются, но дедушка неожиданно попросился за руль. А получив вежливый отказ, стал ворчать и досадовать – а потом и учить меня, где лучше сворачивать и перестраиваться.
Даша всю дорогу повторяла:
– А это точно Гришенька? Может, просто похож? Или не может быть просто похож, когда такой ошейник?
Мы втроем ехали на улицу 1812 года за Гришей. От Ленинского до Кутузовского домчали минут за десять (Борис Иванович наверняка записал это в свои навигаторские заслуги) и даже парковку нашли сразу – у мусорных баков, правда, но ничего. А вот нужный подъезд пришлось поискать. По телефону нам объяснили:
– Со двора у нас подъезд номер три, а с улицы подъезд номер два. Но на улице домофон не работает, а во дворе работает. Постарайтесь не перепутать!
Мы, конечно, немного перепутали. Побегали с Дашей туда-сюда в арку и обратно, оставив Бориса Ивановича у заколоченного на зиму фонтана. Нашли два первых подъезда, два вторых (это только со двора), а потом наконец и третий. Позвонили в домофон, поднялись на пятый этаж и уже от лифта услышали ликующий лай.
– Точно Гришенька, – улыбнулась я Даше.
А он уже несся к нам со всех лап.
– ДЕДУФКА!! ДАФА!! ФОФЕФИНА!! – Гриша подскакивал к каждому по очереди. – НАФОЛ!!
В дверях сцену великого воссоединения наблюдала группа людей, больших и маленьких. Мы уже знали, что это семейство Худяковых.
– Его наша бабушка нашла, – похвасталась румяная рыжая девочка лет десяти.
Бабушка, одетая в розово-салатовый домашний костюм, тоже вышла на лестничную клетку и взволнованно заговорила:
– А я, главное, иду по парку, ем хот-дог! И тут он выскакивает. Один! А видно же, что домашний, чистенький. И не боится, и так смо-отрит! Ну, пришлось угостить…
– ФОФИФКА БУВОСЬКА ФКУФНЫЙ!! – подтвердил Гриша, на секунду перестав прыгать ради серьезного разговора. – БАБУФКА ХОВОФЫЙ!!
О, а у нас новый гастрономический опыт.
– Нина Михална сразу мне позвонила, – продолжил рассказ коренастый отец семейства Худяковых. – Ну я, значит, прибежал, сфоткал его и выложил в соседскую группу!
– Вадик, модератор группы, – объяснила его кругленькая жена, нагруженная младенцами. – Видите, как хорошо получилось!
– Да уж, – отреагировала я. – Невероятно просто. И как он только сюда попал, в ваш район? Это ж далеко, мы и не думали здесь искать… Как ты оказался в Дорогомилово, а?
– БЫФТРО БЕФАЛ!! – объяснил Гриша, показывая нам всем язык.
– Он сосиску съел, нервничать перестал, спокойно с нами пошел, даже шарфом не пришлось привязывать, – похвалила Гришу Нина Михайловна. – Дома водички дали, покормили еще, вывели на поводке – у соседей одолжили. Искали клеймо – не дался, не нашли. Намучился, конечно, бедный, спал у двери, плакал…
– Мы-то что в дверях стоим! – спохватилась Вадикова жена. – Проходите, пожалуйста! Я напекла сосисок в тесте.
Покинуть гостеприимный дом наших новых друзей Худяковых получилось только часа через два. Взрослые снова и снова рассказывали в подробностях историю Гришиного спасения, дети не хотели расставаться с собакой, а собака – с сосисками. Пришел Илюха – он, как выяснилось, живет совсем рядом, через дорогу (когда не живет в Нехорошей квартире). Наша Даша сделала вид, что высокие зеленоглазые молодые люди ее совершенно не интересуют, но Илюха, кивнув на ее наушники, спросил: «Что слушаешь?», и завязался диалог о музыке. Борис Иванович беседовал с Ниной Михайловной о каких-то волшебных палках, я играла с рыжей девочкой Тасей в слова. Тася грустно косилась на Гришу и загадывала: «собака», «хвост», «лапа». Я поддавалась, подолгу не угадывала.
Потом мы все-таки вышли во двор – Борис Иванович, Даша, Илюха, Гриша и я.
– Какие замечательные люди, – с чувством произнес Борис Иванович. – Нина Михайловна занимается скандинавской ходьбой! Весьма интересная дама.
Илюха пригласил всех, особенно Дашу, на концерт группы «Отцы-основатели» и ушел. Я отвезла Бориса Ивановича с Дашей домой, на Ленинский. В дороге дедушка уже не учил меня водить машину: держал Гришу на коленях и показывал ему из окна Москву, пока Даша их художественно фотографировала. На прощанье Гриша расцеловал своих разновозрастных друзей и пообещал приезжать в гости. Худяковым он это, кстати, тоже обещал, особенно рыжей Тасе. Борис Иванович и Даша вышли из машины и медленно, по очереди оборачиваясь, направились к дому. А мы с Гришей поехали в Новогиреево – мне надо было вернуть его хозяину.
Сегодняшний Филипп в переписке разительно отличался от Филиппа вчерашнего. Регулярно спрашивал, есть ли новости о Грише, и обрадовался, когда новости появились. Теперь смиренно ждал нас в Новогиреево и даже ни жаловался на то, как там серо, скучно и далеко от центра. Более того, извинился передо мной и поблагодарил за хлопоты: «Спасибо тебе громадное! И прости, что вчера так все вышло. Да и не только вчера… Что-то я уже год не в себе. А ты делаешь меня лучше. Спасибо еще раз. Приезжайте скорее, поговорим, м?» И ни одного английского слова.
В мертвой пробке на шоссе Энтузиастов у меня было время подумать, и я думала: возможно, нам с Филиппом и правда надо поговорить. Последнее время я плохо его слушала и увлеченно делала из него монстра. А ведь при всей сомнительности выбираемых им методов он в чем-то прав. Солнечная – не моя рабыня, и да, имеет право работать там, где ей хочется. В Новый год Филиппу вполне могло быть неуютно в чужой компании – тем более что я его игнорировала и волновалась в основном о Боре. Переезд – это всегда стресс, и вынужденный в особенности. Плохие отношения с родителями огорчают в любом возрасте. А развод, даже самый цивилизованный, причиняет боль. «Я уже год не в себе», – сказал Филипп. Как раз год после развода. Может быть, их с бывшей женой расставание прошло не так гладко, как он рассказывал. А Гриша ему об этом напоминал одним своим видом…
Ладно. Вот наконец и Новогиреево – и большой дом на Свободном проспекте, в котором Филипп теперь живет. Симпатичный дом, кстати. И Терлецкий парк недалеко, Грише понравится там гулять. Я припарковала Шварцмана, взяла Гришу на руки. Сейчас мы во второй раз за сегодняшний день найдем третий подъезд, позвоним в домофон, поднимемся на пятый этаж. Филипп откроет дверь, увидит нас с Гришей, и все начнется заново, с чистого листа, с чего-то хорошего. Я скажу: «Вот. Я нашла твою собаку». Он обрадуется и…
– ФТО?? – спросил Гриша, задрав бородатую мордочку.
– В общем, я поняла, что Филипп нам не обрадуется. То есть обрадуется, но ненадолго. Завтра, максимум послезавтра все начнется заново – и не с хорошего, а с плохого. И выяснится, что я не делаю его лучше, а вероломно пытаюсь переделать… Ну и много чего еще. Я в целом не против того, чтоб работать над отношениями. Но не в две смены без отпуска на опасном производстве… Так что мы постояли там и уехали. Побывали вот в Новогиреево, – рассказывала я сестре Антонине, когда поздно вечером она поила меня чаем в Нехорошей квартире. – Ты точно не против, что теперь здесь живет собака?
Антонина налила воды в чайник и задумчиво произнесла:
– Я за. Кузя и подавно. И кажется, я знаю, кого нам тут не хватает. Осла! Будут натуральные бременские музыканты. Учти это, когда будешь знакомиться со следующим парнем.
Попугай Исаич возмущенно вскричал «Мр-рак!»: его, получается, только что обозвали петухом. Кот Зайка и пес Гриша пока относились друг к другу настороженно. Заняли разные стороны кухни, лежали по углам, смотрели недоверчиво, готовились к худшему. Но не дрались, уже хорошо.
– А вообще не надо осла, – продолжила сестра. – Пусть у нас будет музей древностей. Сфинкс, грифон, птеродактиль.
– Озор-рница! – снова пожурил Антонину Исаич, который динозавром становиться тоже не желал.
– Не подходит, – возразила и я. – В нашем гриффоне два «ф».
Гриша обрадованно подскочил ко мне, заработал хвостом, подтвердил:
– ФИФОН!! ФА ФЭ!!
Зайка, одарив меня скорбным взглядом, а Гришу – уничижительным «мэ», медленно проследовал из кухни в холл.
– Кстати о «ф», – напомнила Антонина. – Ты Филу-то позвонила? Сказала, что хочешь оставить собаку?
– Угу, – сказала я, осторожно поглаживая Гришину шерстку так, чтобы Зайка из другой комнаты этого не почувствовал. – Нормально поговорили, кстати. Он не ныл, не обвинял меня ни в чем. Согласился, что Грише будет лучше со мной – а ему самому будет лучше без Гриши. Вздохнул с облегчением, как я и думала. А, сказал еще: «Я понимаю, что не нужен тебе такой».
– Наверно, ждал опровержения, – заметила безжалостная Антонина.
– Может быть, но… Боюсь, тут мне возразить нечего. Теперь зато понятно, зачем мне вообще понадобились эти отношения.
– И зачем же?
– Это был очень креативный способ завести собаку!