Нехорошая квартира – Сухие Прудищи – Нехорошая квартира, 25–26 февраля
Теперь у Гриши был личный синий диванчик, набор мисок, пара модных комбинезонов для холодов, ошейник с адресником и стабильность. Каждое утро и каждый вечер мы шли с ним до Покровского бульвара, гуляли по нему и возвращались обратно. Нас часто сопровождал сосед дядя Леня – мужчина в ушанке, который пытался продать мне в Новый год картошку, – и его старый бассет по имени Марта. «Нам с Марфушкой полезно общество молодежи», – говорил дядя Леня и предлагал мне пахучую сигарету из вечно мятой пачки. Я отказывалась, дядя Леня сам с удовольствием закуривал и командовал: «Вперед, собака курильщика!» Марта, чуть помедлив, трогалась с места – судя по выражению морды, осуждая хозяина за вредную привычку. Гриша мчался обгонять – что у него, конечно, легко получалось. Они с Мартой были полными противоположностями: он юн, витален и болтлив, она флегматична, молчалива и предположительно мудра. По моим ощущениям, Гриша за одну прогулку делал в десять раз больше шагов, чем приземистая, основательная Марта, чьи роскошные уши подметали зимние дорожки.
– Как будто пожилая гувернантка гуляет с маленьким непослушным барчуком, – сказала сестра Антонина, встретив как-то вечером нашу компанию у «Бурато».
В этот момент Марта встала как вкопанная и идти дальше отказалась. Потом вообще легла. Дядя Леня спокойно курил: он знал, что его Марфушке иногда надо отдохнуть, подумать. А Гриша нарезал вокруг Марты круги, волновался:
– ФИФОН БЕФАЛ, МАРФА ЛЕФАЛ!! БЕЗОБРАЗИЙ!!
– Зато она точно от меня никуда не денется, – сказал дядя Леня, докурив. Видимо, личная жизнь его была в прошлом полна драматизма.
Мы дождались, когда Марта отдохнет, дошли все вместе до лифта, попрощались с дядей Леней и его бассетом. У нашей двери Антонина спросила:
– Кстати, Гриша больше не пытался куда-нибудь деться? После того раза.
– Да нет, – ответила я. – Зачем. Я думаю, от Филиппа он тогда не просто так сбежал. Почувствовал, что не нужен ему. Прямо…
Я не договорила, но подумала: «прямо как Боря от меня».
В Нехорошей квартире Гришу уже ждала его банда – кот Зайка и попугай Исаич. Едва дав нагулявшемуся гриффону вымыть лапы, Зайка начинал их любимую игру – «диван-царевич». Кот ложился на Гришин синий диванчик и располагался там поудобнее. Гриша возмущался: «ФАЙКА БЕЗОБРАЗИЙ!! ДИВАНФИК ФИФОН!!», прыгал и пытался Зайку со своего лежбища прогнать. Исаич откуда-то сверху подначивал: «Кто цар-рь гор-ры!» Потом Зайка, получив порцию внимания и повоспитывав как следует молодежь, уходил на собственную лежанку – куда вскорости прибегал Гриша: «ФИФОН ФАЙКА ФОФКУЧИЛСЯ!!» В общем, кот с собакой жили полной жизнью.
Я же остаток января и почти весь февраль, помимо наблюдения за животным миром, либо работала, либо что-то бесконечно праздновала. Сокращенно-неопытным составом (Барбос, Попик, две стажерки и я) мы таки подготовили День сырка, который с успехом прошел 2 февраля. Потом случился концерт группы «Отцы-основатели», девичник для одиночек «День святого Валентиндера», устроенный Леной Большой, и несколько дней рождения в офисе. 19 февраля тетя Лена и Владимир Леонидович отмечали в Чертаново первую годовщину свадьбы. 20 февраля сестре Антонине исполнился 31 год, но ее день рождения пришелся на понедельник, и она сказала: да ну, в марте отпразднуем, когда снег, например, сойдет. Я, подуставшая от вечеринок, горячо поддержала идею. Но тут приехал Гоша – поздравлять Антонину, а за ним еще человек тринадцать-четырнадцать.
Как мы все после этого пошли на работу, не знаю, но до конца недели я дотянула с трудом. В пятницу уехала из офиса пораньше, чтобы не попасть в пробку, но в результате попала в три. Приехала домой злая, погуляла с Гришей, подобрела, расселась на кухне в окружении лохматых и лысых собеседников, заварила себе чаю из черной пачки, упавшей мне прямо на голову с верхней полки шкафчика. Тут пришла сестра Антонина и с порога начала:
– Слушай, двадцать восьмого день рождения у…
– Я больше не могу! – прервала я ее.
– Что не могу?
– Не могу больше дни рождения. Пожалей меня.
– А, да нет. Ничего праздновать не надо. Просто двадцать восьмого день рождения у Марины Игоревны, а мы так и не нашли ее тайный портрет работы Шишкина. Хотела предложить – давай в выходные поищем еще раз, а? Вдруг получится сюрприз. И можно мне тоже чаю, это какой-то новый?
Чай был старый. И очень крепкий. На пачке так и написали большими буквами: «очень крепкий черный чай». И внизу маленькими: «Осторожно, сильно бодрит!»
Мы с сестрой Антониной, выпив на ночь по три чашки, взбодрились настолько, что решили завтра поехать в деревню.
– Помнишь, Маруся рассказывала, что в каком-то селе под Чеховом есть музей нашего художника Шишкина? Даже дом-музей, – подскакивала я на табуретке в ажитации. – Нам явно пора его посетить. Там наверняка знают все про художника и его портреты, особенно секретные.
– Отличная идея! – Антонина припечатала стол ладонью. – Завтра и поедем! Как раз Кузя у мамы, а Гоша у Тани, удачно! Пораньше только стартанем, чтоб музей не закрылся! Часов в девять! И Марусю с собой возьмем!
В девять утра субботы идея уже не казалась нам такой уж отличной.
– Блин, ну куда мы попремся, – стонала Антонина, которую мы с Гришей честно разбудили после прогулки. – Какой еще музей, какое село…
– Разореново, – подсказала я максимально мрачно. – Маруся сказала – Разореново.
– Сейчас, между прочим, февраль! – упрекнула меня Антонина.
– Поздно, – обреченно произнесла я. – Маруся уже на «Курской», идет к нам.
– Ымгш, – произнесла сестра и исчезла под одеялом.
– НАФОЛ!! – воскликнул Гриша, засовывая под ее одеяло бородатую мордочку.
Маруся была бодра и говорлива безо всяких чаев. Стояла в прихожей, пританцовывала, торопила нас с Антониной, пока мы пытались сообразить, чем отличаются левые сапоги от правых, и вгрызалась в огромную поджаристую плюшку.
– А я кровь сдавала, – рассказывала она. – На шоссе Энтузиастов. Теперь так есть хочется!
– БУВОСЬКА ВКУФНЫЙ!! – намекнул Гриша и тут же получил аппетитный сахарный завиток от плюшки.
– А ты что, болеешь? – спросила я, выбирая куртку потеплее. – Зачем кровь?
– Да нет, донорскую сдаю. Ну, чтоб помогать людям.
– Разве у таких, как ты, кровь берут? Слишком ты тощая, чтоб помогать людям.
– Не такая уж тощая – пятьдесят шесть кило, иногда пятьдесят семь. У меня мама вообще почетный донор России! – с гордостью сказала Маруся. – Начала сдавать еще в институте и почти ни одного года не пропускала, только когда детей рожала. У нее, правда, группа первая положительная, универсальная, а у меня вторая, но тоже ведь можно…
– Опа, – изрекла Антонина, справившись наконец с разъезжающейся молнией на пуховике. – Я готова! Поехали в твое Разореново. Долго туда добираться-то?
– Вообще я тут выяснила, нам не совсем в Разореново. Нам в деревню Сухие Прудищи, это еще километрах в десяти оттуда. На электричке полчаса до Чехова, потом маршрутка до Разореново, потом автобус в Прудищи или наоборот… В интернете показания расходятся. Ну разберемся! Я так рада, что мы побываем в этом музее! – Маруся прямо сияла. – Замечательно вы придумали, я очень благодарна…
– Благодари очень крепкий чай, – усмехнулась я. – Кстати, если на свете бывает чайное похмелье, то у меня именно оно.
– Ничего, – пообещала Маруся. – Тебя излечит сила искусства!
Но к искусству на прием мы попали далеко не сразу.
В Чехове выяснилось, что маршрутка до Разореново, от которого ходит автобус до Сухих Прудищ, только что ушла, а следующая придет, например, завтра. Или в ноябре, как получится. Маруся пошла на разведку в здание вокзала – искать альтернативный путь к Прудищам.
– Объясни-ка мне, почему мы не поехали на моей машине? – спросила я Антонину.
– Ты вчера сказала, что на электричке романтичнее. Что ты хочешь смотреть в окно и восклицать: «Надо же, сколько снега за городом!»
– А я восклицала?
– Нет, – виновато сказала сестра. – Я забыла тебе напомнить. Меня все время отвлекали люди, продающие наборы терок с разными насадками.
– Еще бы, – поддержала я гундосым голосом, изображая продавца из электрички. – Ведь в магазине такой набор стоит ТРИ тысячи рублей, а нам его предлагали всего за ШЕСТЬСОТ рублей…
– Угу. А снега, кстати, и правда много, – заметила Антонина, надевая капюшон. – За городом, что называется, зима-зима-зима. Я уже ушей не чувствую.
Вернулась Маруся, принесла нам всем по жареному пирожку с повидлом и добрые вести:
– Там есть Михаил на уазике. Он сказал, что теоретически может добросить нас до Сухих Прудищ.
– А практически?
– А практически у уазика пробито два передних колеса. Но Михаил решает вопрос, – успокоила нас Маруся. – Только вот он сомневается, что в Сухих Прудищах есть музей…
Через полчаса, съев по пирожку и напившись кофе «три в одном» из кафе «одного окна», мы погрузились в уазик сомневающегося Михаила. Михаил был мал ростом, длиннорук, черноглаз и крайне ворчлив. Как сел за руль, так не переставая бормотал тихие проклятия миру до самых Прудищ. Возможно, его уазик работал на недовольстве, а не на бензине. Впрочем, проклинать было что: промерзшая намертво дорога от Разореново до Прудищ состояла исключительно из колдобин, рытвин и ухабов. Мы помимо нашей воли прокатились на мегаэкстремальных американских (хотя каких американских, самых что ни на есть русских) горках. Ап – летим вверх под Михаилово «итить!», оп – падаем на дно ямы под «едрить!». Я периодически ловила ощущение невесомости, и каждый раз в такие моменты Михаил мелко крестился на иконы, прилепленные над магнитолой. Руль он при этом храбро отпускал.
– Ну, допустим, на Шварцмане мы бы сюда не доехали, – заключила я, когда Михаил, буркнув «говорил же, довезу», круто развернулся у ржавой будки неизвестного назначения и, нисколько не жалея плохо залепленных передних колес, отбыл в сторону Разореново.
– Надеюсь, не зря вез, – вздохнула Антонина, оглядывая окрестности. – Хотя я уже не помню, зачем мы приехали и кто вы такие. Из меня вытрясло воспоминания последних трех лет. А еще боюсь спросить, как мы поедем обра…
– Смотрите, – вскричала Маруся, – «музей» написано! «Музей Шишкина»!
Мы с Антониной увидели впереди красную светящуюся надпись: «ЕЙ ШИШ». Она располагалась над ладным коричневым домом с резными окнами. Некоторые буквы не горели, зато оставшиеся дарили трем потенциальным посетительницам музея надежду. Маруся первой подбежала к дому, постучала. Раздались торопливые шаги, дверь распахнулась, и мы увидели самого счастливого человека в мире. Лицо его сияло улыбкой, которая легко затмевала вывеску «ЕЙ ШИШ». Человек был одет в фиолетовый костюм-тройку с розовым галстуком-бабочкой.
– Добро пожаловать! – сказал человек. – Проходите! Нагинайло!
И протянул каждой из нас руку для приветствия. «Нагинайло», как быстро обнаружилось, означало фамилию, а не предупреждение.
– Нагинайло Петр Федорович, – пояснил человек в костюме, когда мы втроем (кстати, пригнувшись) вошли в дом. – Создатель и смотритель музея Шишкина Николая Ивановича. А также в некотором роде односельчанин и сосед мастера!
– Здравствуйте, Петр Федорович, очень приятно, – заговорила Маруся, которую, похоже, ничего не смущало. – Мы приехали из Москвы.
– Замечательно, прошу надеть бахилы и ознакомиться с экспозицией. А позже посмотреть фильм о Николае Ивановиче, который создал ваш покорный слуга!
Мы натянули бахилы – огромные войлочные тапки с завязками – и прошли в первую, большую комнату. Обычную, уютную, как из кино – с круглым столом, тяжелым книжным шкафом, лампой под шелковым абажуром и парой кресел. В правом кресле дремала полосатая кошка.
– Это, наверное, кошка художника Шишкина, – пошутила Антонина.
– А знаете, она может быть родственницей кошки Муськи, которая принадлежала семейству Шишкиных, – подмигнул Петр Федорович. – Так же, как этот стол может быть родственником того стола, за которым наш герой в детстве ел кашу.
– Родственником стола? – переспросила я.
– Ну да, ведь настоящий стол сгорел. И шкаф. И даже кресла. Вместе со всем домом Шишкиных в 1987 году, – проговорил Нагинайло с сожалением.
– То есть это не дом Шишкина? – уточнила я.
– Нет, что вы. Это мой дом. Я здесь живу… и работаю, – Петр Федорович не то чтобы сник, но стал улыбаться чуть менее лучезарно.
Мы с Марусей и Антониной молчали. Так, значит, дом ненастоящий. И музей ненастоящий.
– А вы были знакомы с Николаем Ивановичем? – спросила Маруся, и в ее фразе читалось пропущенное «хотя бы».
– А как же! – снова воссиял основатель музея. – Я вишни у него воровал. Он меня даже хотел крапивой отстегать!
Последнее Петр Федорович явно считал проявлением искренней симпатии. Воодушевленный, он приступил наконец к экскурсии. И тут выяснилось вот что: пусть дом и музей не совсем настоящие, интерес смотрителя Нагинайло к жизни и творчеству живописца Шишкина подлинный. О своем герое Петр Федорович, кажется, знал все – от рождения в 1937 году до смерти в 2012-м. Ранние годы в деревне, война, отец Шишкина погибает в первые месяцы. Эвакуация с матерью на Урал, возвращение, мать выходит замуж во второй раз, но детей с новым мужем у них нет – это ее условие, вся любовь достается маленькому Коле. Талантливый ребенок поражает учителей сельской школы зарисовками деревенского быта. Переезд к дальним родственникам в Москву, художественная школа, училище, Суриковка. Оттепель, недолгое увлечение «суровым стилем», поиск собственного. Знаменитая серия портретов «Безотцовщина» – на них дети войны, близкое художнику поколение. Женитьба, рождение сына – горячо любимого, ссоры с женой, побег в родную деревню, серия портретов «Бабушки», почти на всех – мать. Тоска по сыну, возвращение в Москву. По настоянию жены пишет портреты «нужных» людей, получает премии, выставляется в лучших залах, но вдохновения не испытывает. Несколько лет пребывает в творческом застое, затем в тайне от супруги пишет серию работ «Портреты Москвы». И это не единственный его секрет…
– Неожиданно для всех портретист Шишкин превращается в Шишкина-урбаниста. Поздний период творчества художника малоизвестен, – выводил Нагинайло поставленным голосом экскурсовода. – В последние годы мастер проживал в Москве на улице Земляной Вал и вел затворнический образ жизни. Выставлялся редко, писал много, но, что называется, в стол. Ходили слухи, что незадолго до своей кончины он стал экспериментировать со стилем, отходить от канонов реализма. Впрочем, подтвердить эти слухи нечем, потому что последние официальные работы Шишкина датированы 2003 годом, а скончался он, как я уже говорил, в 2012-м. Свет на происходившее с ним пролить могли бы члены семьи художника, однако и его официальная супруга Виктория, и сын Вячеслав порвали все связи с Николаем Ивановичем, когда он встретил новую любовь, Марину Заиюльеву, в 1987 году. Интересно, что дом Шишкиных сгорел вскоре после той роковой встречи. И на селе – тогда Сухие Прудищи были еще селом, позже нас разжаловали обратно в деревню, – так вот, на селе поговаривали, что к поджогу могла быть причастна Виктория Шишкина. Мол, это был акт мести – уничтожить родовое гнездо неверного супруга, дом его родителей, которых он очень любил, разбить ему отданное другой женщине сердце… Сейчас спросить некого: Виктория Шишкина скончалась в 2006 году, Вячеслав Шишкин – в 2014-м. У Вячеслава есть дочь Майя, внучка, стало быть, Николая Ивановича, но она деда совсем не знала. Марина Заиюльева, разлучница и роковая женщина, после смерти любовника покинула дом на Земляном Валу и следы ее затерялись…
– Кхм, – вступила я. – А что, если они не совсем затерялись? Что, если мы, например, знаем, где находится разлучница Марина?
– …и, например, внучка? – добавила Антонина, которая дружила с внучкой Шишкина Майей со студенчества.
– Как вы смотрите на то, чтобы помочь нам раскрыть одну небольшую тайну? – закончила мысль Маруся.
Петр Федорович насторожился, словно Гриша, почуявший сосиски. А услышав слово «тайна», заулыбался с такой силой, что вывеска «Музей Шишкина» просто обязана была от этого вспыхнуть всеми необходимыми буквами.
– Садитесь, пожалуйста, – поторопил нас основатель музея, чуть ослабив бабочку на шее. – Перво-наперво вы должны посмотреть мой фильм!
Петр Федорович исчез в дальней комнате и долго там чем-то гремел. Я думала, он вернется со старинным кинопроектором. Но он всего лишь принес ноутбук – который, однако, был ненамного моложе (или легче) любого кинопроектора. Ноутбук трижды приветствовал нас фирменной мелодией виндоуз, прежде чем действительно загрузился. Потом он долго отказывался «видеть» вставленную Петром Федоровичем флешку, но наконец смилостивился, и на экране возникло название кино: «Николай-негодник: фильм о любви к искусству и не только…» – веселые буквы, шрифт Comic Sans. Следом шли титры: «постановка: Петр Нагинайло», «сценарий: Петр Нагинайло», «кастинг: сама жизнь…». Закадровый текст, прочитанный, естественно, Петром Нагинайло, гласил: «Что важнее – быть творческим человеком или человеком счастливым? Что выбрать, искусство или любовь? Русский живописец ХХ века Николай Шишкин получил и то и другое. Однако многое и потерял – включая единственного сына. Жалел ли он о чем-то? Чтобы это понять, нужно разобраться, каким он был – художник Шишкин Николай Иванович, каков был его характер, каковы стремления и чаяния. Об этом расскажут люди, которые в разное время хорошо его знали…»
Экран драматично затемнился, и мы услышали: «Он очень любил сына, это я точно вам говорю. Не стал бы человек, которому неинтересен собственный ребенок, кормить ораву друзей этого ребенка и рисовать их портреты. Хороший был отец художник Шишкин. И человек, насколько я помню, тоже хороший…» Слова эти кто-то произнес смутно знакомым мне голосом. И не успела я удивиться, как в кадре появился мужчина, чей голос я точно слышала – и слушала с пеленок.
Интервью режиссеру Нагинайло давал мой папа.
«Геннадий Козлюк, инженер, друг семьи» – так папа был оттитрован в фильме. Мы с Антониной и Марусей синхронно наклонились к экрану, прочитали для верности титр, не веря своим глазам, потом уставились друг на друга.
– Что-то не так? – забеспокоился Петр Федорович и нажал на паузу. – Плохо видно?
– Как раз хорошо, – произнесла я. – А откуда вы знаете… инженера Геннадия?
– О, это интересная история! – живо откликнулся Нагинайло. – Фильм я снимал в двенадцатом году, вскоре после смерти Шишкина. Его ближайшие родственники со мной говорить отказались – сын в грубой форме, внучка – вежливо. Объяснила, что с дедом знакома не была, но обещала прислать несколько фотографий по почте. С возвратом, разумеется. Правда, на фото был, опять же, не Николай Иванович, а его сын Вячеслав. В том числе с друзьями. На оборотной стороне одной из них я прочитал имена этих друзей, а потом разыскал некоторых через социальные сети. Вот, Геннадий Николаевич Козлюк как раз ответил на мой призыв, с удовольствием общался. Они с Вячеславом Шишкиным учились вместе в институте, и Геннадий часто бывал в той квартире на Земляном Валу, которая тогда служила художнику мастерской.
– Да ладно! – не выдержала я. – Геннадий бывал в Нехорошей квартире?!
– А почему вас так это удивляет? – осторожно уточнил Нагинайло. – И почему нехорошей?
Мы с девочками снова переглянулись и решили рассказать Петру Федоровичу все, что знаем. И про разлучницу Марину, и про утерянный портрет, и про то, кем мне приходится словоохотливый Геннадий Николаевич Козлюк.
Нагинайло долго ахал, садился и снова вскакивал, волновался и теребил розовую бабочку на рубашке. Антонина с Марусей тоже много шумели.
– Слушай, а почему же твой папа не сказал тебе ничего про Нехорошую квартиру? – спросила Антонина.
– Сама думаю… Но так-то, что он мог сказать? Я переехала к тебе, он в тот же день переехал в Краснодар. В Нехорошую квартиру не заходил, заходила только мама – ну, когда Зайку унесла. Адрес слышал, но мог его забыть за столько-то лет. Про художника Шишкина я папе и не говорила ничего. Если б тогда, в день новоселья, он нашел парковку, может и рассказал бы, а так…
– Погодите, – дрожа от причастности к сенсации, произнесла Маруся. – А что, если Геннадий Николаевич…
– …знает, где художник мог прятать портрет! – закончил за нее Нагинайло. – Он рассказывал мне немного о квартире. Говорил, что там много потайных дверей, ниш, кладовок. Он в студенческие годы изредка ассистировал Шишкину и работы свои ему показывал. Он ведь тоже рисовал в юности…
– Папа рисовал? – недоверчиво переспросила я.
– Конечно! – хором ответили Петр Федорович и Маруся.
Хм, интересно, значит, Маруся знает, а я нет. Давно у меня не болело в этом месте. Давно я не думала о том, дочь она моему отцу или не дочь. Просто дружила с ней и все, потому что она славная девочка.
– Геннадий Николаевич очень настаивал, чтобы я рисовала, – горячо заговорила Маруся. – Моим родителям все внушал: пусть Маня не бросает это дело, я бросил и жалею. Покупал мне первые профессиональные краски, узнавал про институты, помогал с поступлением. Квартиру вот нашел. Твою. У него, кстати, талант… был, я видела пару его работ. Но что-то не срослось.
Я знаю, что именно не срослось. Мама забеременела, родилась я, и папа стал инженером, мужем и отцом, а не художником. Зато Маруся видела его картины. А еще он покупал ей краски и устраивал в институт.
– А давайте позвоним Геннадию Николаевичу! – торжественно предложил Нагинайло. – У меня сохранился его телефон!
– И у меня! – обрадовалась идее Маруся.
– И у меня, как ни странно. Он же мой отец, – сказала я и поняла, что это прозвучало по-детски, жалко и неуместно.
Антонина моргнула и бросилась спасать положение.
– Давайте лучше досмотрим фильм, – сказала она. – А Геннадию позвоним по скайпу дома. Здесь плохой интернет, я уже пыталась на сообщения отвечать, получается только на каждое второе.
– Как же так, – огорчился Нагинайло, который еще недавно очень настаивал на том, чтобы мы увидели его кино. – Теперь я и не узнаю, чем закончилась эта история…
– Обязательно узнаете, – пообещала я, благодарная Антонине за ее инициативу. – Вы же буквально официальный биограф художника Шишкина (Нагинайло зарделся). Позвоним, все расскажем. Можем подарить музею какие-то вещи из Нехорошей квартиры. Мы там недавно двуспальную кровать нашли… И портрет человека с бородой, сильно, кстати, напоминающего моего отца.
Глаза Петра Федоровича зажглись огнем коллекционерского азарта.
– А как вы считаете, – робко спросил он, – Марина Заиюльева… Она могла бы дать мне интервью? И рассказать о позднем этапе творчества художника?
– Можно попробовать, – сказала Антонина. – Только вы, пожалуйста, перестаньте называть ее разлучницей и разорительницей гнезда. Они с Шишкиным счастливо прожили вместе двадцать пять лет. Она заслужила право называться его женой. И вдовой.
– И кстати, никаких домов на прощанье не жгла, – заметила я.
– Конечно-конечно, – испугался Нагинайло. – Я же не знал… У нее даже соцсетей нет!
Мы вернулись к фильму. Полюбовались еще моим папой, послушали и других знакомых художника – односельчан, однокурсников, коллег. Все они были благожелательно настроены к Шишкину, его словесный портрет получался весьма симпатичным. Роман художника с Мариной Игоревной никто не осуждал – впрочем, о нем никто из опрошенных толком ничего не знал. Обходились предположениями: «Ну, раз он с ней столько прожил и не бросил работать, значит, она его вдохновляла». Или: «Любовь дело такое… Ее не всегда находишь в семье. Тем более мужчина он с детства был творческий». Петр Федорович, появившись в кадре еще и в качестве героя, поведал историю о том, как воровал вишни и почти был бит крапивой. «Увидев, что я маленький и худой, он эту крапиву бросил. Добрый был человек!»
– Это меня жена моя снимала, Асенька, – похвастался шепотом Нагинайло. Мы коллективно удивились, что Петр Федорович женат, но виду не подали.
Фильм заканчивался так: «Жизнь живописца Шишкина доказывает: ни искусство не может помешать любви, ни любовь – искусству. При условии, конечно, что и то, и то является подлинным…»
Когда экран погас, я увидела, что Марусины глаза наполнены слезами. Творчество Петра Федоровича Нагинайло произвело на юную художницу Марию-Магдалину Андрющенко оглушительное впечатление.
Мы еще немного поговорили с основателем музея и засобирались домой. Спросили, можно ли вызвать в Сухие Прудищи такси. Петр Федорович снова растворился в темноте дальней комнаты, а через минуту вместо него к нам вышла дородная серьезная женщина – стало быть, Асенька, жена.
– Доставлю в Чехов, – лаконично пообещала она. – Одевайтесь.
Мы послушно надели куртки, сняли войлочные бахилы, вышли на улицу, задышали ударившим к вечеру морозом. Красные буквы «ЕЙ ШИШ» продолжали честно гореть.
– Все деньги тратит на музей. В костюм наряжается, говорит: я на работу! Хотя вообще-то на автобазе работает в Разореново. Все над ним смеются, а ему что? Вы в музее этом первые посетители за… не помню, за сколько. Фильм свой снял, а его в ютубе с ним забанили. Вывеску купил, а она не горит, – недовольно проговорила Асенька.
И вдруг нежно добавила:
– Дурилка мой.
– Нет, не дурилка, – возразила долго молчавшая Маруся. – Подвижник! На таких людях, как он, все держится.
Асенька покосилась на Марусю с подозрением: уж не собирается ли тощая девица отбить ненаглядного дурилку? Хмыкнула удовлетворенно (вроде не собирается) и пошла заводить старую ниву. Из дома вышел переодевшийся в кэжуал Петр Федорович, погасил вывеску – закрыл на сегодня музей.
– Вы непременно мне позвоните, когда найдете портрет, – торопливо увещевал он. – И насчет Заиюльевой!..
Петр Федорович долго махал вслед ниве, которую суровая Асенька, не чета Михаилу, вела спокойно и без ворчания. Мы даже подскакивали, мне показалось, куда реже – будто рельеф местности здесь меняется в зависимости от характера водителя. А еще Асенька довезла нас не до Чехова, как обещала, а до ближайшей станции московского метро.
– Позвоните ему! – наказала она, прощаясь. – Визитка у тебя в куртке.
И, коротко кивнув на Марусю, снова завела ниву. Маруся сунула в карман руку, вытащила картонный прямоугольник, на котором было напечатано фиолетово-красными буквами: «П. Нагинайло, музей живописца Н. Шишкина, д. С. Прудищи. Интересные экскурсии круглый год!!!». И номер телефона.
– А вы заметили, что в доме-музее Шишкина только одна картина Шишкина? – сказала Антонина весело. – И то не того?
В комнате над круглым столом в доме Нагинайло и правда висела репродукция другого Шишкина, Ивана – «На севере диком», с заснеженной сосной.
– Да какая разница, – с досадой произнесла Маруся. – Разве это главное?
– Нет, я просто… – растерялась Антонина.
– Ладно, я домой, – отрезала Маруся.
– А не хочешь к нам? Звонить Геннадию и искать портрет? – сказала Антонина звонким и преувеличенно бодрым голосом – так она разговаривает, когда на нее кто-то вроде бы обиделся, но это пока не точно.
Маруся в ответ только покачала головой и затянула шарф, который уже и так был хорошо затянут. Точно обиделась. Потом все-таки соизволила объясниться:
– Моя квартира тут почти рядом… То есть твоя квартира.
Тут Маруся посмотрела на меня виновато и даже воровато.
– А если ты разок не уточнишь, что это моя квартира, думаешь, я тебя выселю? – спросила я, с трудом (и довольно безуспешно) подавляя возникшую вдруг неприязнь к Марии-Магдалине Андрющенко.
Маруся нахохлилась и стала смотреть в асфальт. Антонина, вместо того чтобы сглаживать углы, в чем она обычно хороша, смотрела в сторону. Я решила, раз такое дело, посмотреть в телефон. Там показывали заставку с Зайкой и Гришей и один пропущенный звонок от папы. Тут я вспомнила, отчего так злюсь на Марусю. И разозлилась сильнее – уже на себя. Думала извиниться, но не сформулировала за что.
Мы помолчали еще, потом, неловко попрощавшись, разошлись. Маруся направилась к маршрутке, мы с Антониной спустились в метро.
– Блин, нормальный же был день, чего она! – сердито пожаловалась сестра и упала на сиденье, когда вагон резко тронулся.
– Подростки, – пожала я плечами и села рядом. – Чертовы тинейджеры.
– Ладно, до двадцатого марта эта отмазка прокатит, – улыбнулась Антонина.
– А что будет двадцатого марта?
– Марусе исполнится двадцать лет. Будем с нее спрашивать со всей строгостью. Хватит!
– А, ну да, двадцатого марта у нее день рождения. И как ты все помнишь!
– У меня двадцатого февраля, у тебя двадцатого мая… – начала перечислять сестра.
– Хочешь сказать, мой папа принципиально рожает детей двадцатого числа?! – вскинулась я.
– Угу, – спокойно согласилась Антонина. – Именно это я и хочу сказать, что же еще. О принципиальности твоего папы и его уникальной способности к деторождению.
Я вздохнула, потом засмеялась. Антонина тоже улыбалась неуверенно – не решила пока, обижаться на меня или нет.
– Напомню, я тебе точно не конкурент, у меня есть свой отец Геннадий. Плохонький, но свой, – уточнила Антонина, решившая все-таки не обижаться. – Опять вчера лайкнул пост.
– А у нас всю жизнь на кухне висела картина маслом, – сказала я, когда дикторский голос наконец перестал объявлять уважаемым пассажирам следующую станцию. – Сосна Шишкина, другого Шишкина. Такая же, как у Нагинайло. И я теперь думаю: наверно, ее папа рисовал.
– И что?
– А я не знала.
– Да что мы вообще знаем о своих родителях, – махнула рукой сестра.
И мне отчего-то стало легче.
Мы добрались до дома, наскоро выгуляли вдвоем Гришу и сразу же позвонили по скайпу моему папе. На звонок он ответил с краснодарской кухни. Прямо за спиной его висела та самая картина с сосной.
– Привет, звезда, – сказала я. – А мы тебя сегодня по телевизору видели.
– Это где же? – добродушно поинтересовался папа и крикнул куда-то в сторону: – Буду!
– В селе Сухие Прудищи, конечно. А что ты там будешь?
– Оладьи с яблоками, мама печет, – похвастался папа. – Про прудищи не понял… Какие прудищи?
– Сухие же, – повторила я, но решила больше папу не мучить: человека ждут оладьи и мама. – Помнишь, ты давал интервью про художника Шишкина?
– М-м, – задумался папа. – Помню вроде. Про Славкиного отца. Мужичок такой смешной снимал, в бабочке. Только это давно было, я думал, так и не получилась у него передача. Неужели показали? А по какому каналу?
– По зашифрованному, – серьезно сообщила я. – А ты, значит, бывал в квартире художника Шишкина? И картины рисовал?
– Ну бывал, – папа выглядел озадаченным. – И рисовал. Писал. А что за допрос-то?
Допрос! Это мы еще тему Маруси не поднимали – подумала я недовольно. А вслух, при участии сестры Антонины, рассказала папе про Нехорошую квартиру, портрет и наше путешествие в дом-музей Шишкина-Нагинайло.
Папа удивлялся, качал головой и радовался:
– Люблю такие совпадения! А я маме тогда на Садовом сказал, что вроде бывал в этом доме в студенческие годы. Но она (папа понизил голос) не очень любит про мои студенческие годы слушать, так что…
Папа учился в Москве, а мама – она оканчивала институт физкультуры заочно – ждала его по выходным в Белогорске и ревновала к одногруппницам. А ревновать надо было не к ним, а к маме Антонины. Или к маме Маруси… Ох уж мне все эти секреты! Так, погодите. А что за секретная ниша? Кто-то сказал про секретную нишу?
– …была секретная ниша, – говорил папа с экрана. – Николай Иваныч там хранил неудачные наброски и еще хороший алкоголь, который нас, студентов, как вы понимаете, особенно интересовал. Я там впервые дегустировал, например, виски. И не какой-нибудь, а лафройг.
– Украл? – строго спросила я, твердо решившая в чем-нибудь папу уличить.
– Нет, конечно, Славка угощал, сын Николая Иваныча, и вроде даже с согласия самого Николай Иваныча…
– Ты ж не пьешь якобы, – упрекнула папу неудержимая я.
– А вы с дядей Славой прямо дружили? – перебила меня Антонина.
– На первых курсах да, – сказал папа. – У нас вообще дружная группа была, постоянно куда-то всей толпой ходили. А потом я немного откололся, семья, то-се (он виновато кивнул в ту сторону, где, предположительно, мама пекла оладьи). Ну и Славка вскоре женился на нашей однокурснице Светке Фроловой. А когда Николай Иваныч… встретил ту женщину, Славка с ним жутко поссорился, а нам запретил эту тему поднимать и вообще говорить об отце. Взял жену и дочку – она только родилась тогда, – и уехал на Север работать, последний курс они со Светкой заочно оканчивали. Ну и мы потеряли связь. Когда этот ваш Нагинайло мне написал, я узнал, что Славка с отцом так и не помирились. Очень жаль, я считаю, я так и сказал в интервью. Надеялся, что Славка увидит передачу и, может, вспомнит наши студенческие годы, и то, как отец ему радовался всегда, и друзьям его радовался, бросал свои картины и картошку нам жарил с мясом, прямо так, весь в краске, едва руки помыв… Квартира на Садовом была мастерской Николай Иваныча, а семья жила на Бауманской. Ну и на Бауманскую он не очень стремился, это было заметно… А мастерскую свою звал «моя сычевальня»!
– Сычевальня! – Антонина посмотрела на меня. – Как все интересно закольцевалось.
Я кивнула: Илюхе надо сообщить.
– А Славка, значит, не увидел передачу, – сказал папа. – Я читал на институтском сайте, что он умер. Кошмарно рано, так жаль…
– У него сердце больное было, – вздохнула Антонина. – А тетя Света, жена его, жива-здорова, в Москве она, мы дружим. Собственно, она мне эту квартиру и сдала… И теперь, кстати, они еще дружат с Мариной Игоревной. Ну, той женщиной, с которой Шишкин…
– Да, я понял, – кивнул папа. – Буду рад со Светкой увидеться, как приедем в Москву. А дочка их как?
– Во Флоренции живет! – сообщила Антонина. – Очень хорошая, зовут Майка. И сейчас, кажется, беременна…
Я решила прекратить процесс обмена новостями и вернуться к основной теме:
– Пап, а что за секретная ниша-то?
– Да, точно, – спохватился папа, перед которым волшебным образом появилась тарелка с мамиными оладьями. – Это была ниша внутри другой ниши. Где-то рядом с кухней. В первой нише посуду хранили, и там полки съемные, а дальше…
– Кастрюльная? – перебила его взволнованная Антонина. – У нас есть кастрюльная, там кастрюли. Можно я вас туда отнесу?
И, не получив согласия, схватила ноутбук и потащила папу к кладовке, в которой действительно стояли кастрюли, сковородки, ковши и прочая крупная кухонная утварь (скороварка из 1980-х размером с динозавра, например). Я пошла за сестрой, с третьей попытки открыла дверь кастрюльной, запертой на упрямую измазанную краской щеколду. Антонина развернула ноутбук:
– Вам видно? Где тут секретная ниша?
– Чуть подальше отодвинь, сливается все… Вот, так нормально. Слева, за скороваркой – у нас, кстати, такая же была, – есть угол, а прямо за ним нащупай маленький крючочек, просунь руку подальше.
Антонина держала ноут, поэтому секретную нишу, естественно, искала я. Подбадривали нас кот и пес, разбуженные шумом. Крючочек я нашла не сразу – пришлось сначала развернуть громоздкую скороварку, а потом и вовсе вытащить ее из тесной кладовки на радость Зайке и Грише, которые стали по очереди засовать в нее головы. А вот и он, крючок. Кажется, застрял, и кривоват на ощупь. Но не сдаваться же. Я подергала крючок туда-сюда, а потом изогнулась и сильно стукнула по нему пальцем снизу. Сезам открылся! Но не совсем – похоже, внизу был еще один замок. И надо было до него добраться.
Мы с Антониной принялись в четыре руки вытаскивать из кастрюльной кастрюли и снимать полки, на которых они стояли. Папа снизу (Антонина поставила ноутбук прямо на пол) возмущался, что ему ничего не видно, но мы его игнорировали и говорили, чтобы ел свои оладьи. Потом папа примолк – не потому, что занялся оладьями, а потому, что Зайка с Гришей заглянули в камеру поздороваться.
– Готово! – крикнули мы хором папе, когда вошли внутрь и все-таки смогли открыть потайную дверь, которую снизу держал второй, такой же незамысловатый и такой же кривой крючок.
– Что там? Портрет? – спросил папа с азартом: поучаствовал в поиске сокровищ как-никак.
Мы молчали. В секретной нише обнаружилось много интересных вещей. Стопка журналов «Юность», например. Какие-то заляпанные листки, на которых художник Шишкин разводил краски. Три старых бутылки вина и шесть – крепкого алкоголя, от виски до текилы. Банка лохматых, негодных уже, кисточек. Тряпичный слон. Еще какие-то тряпки, из которых никого пока не сшили. Пустая коробка конфет «Ассорти». И наконец, портрет. Портрет женщины в синей шляпке. Женщина сидела в плетеном кресле и совсем не напоминала Марину Игоревну…
– Может, это все-таки он? В смысле, она, Марина Игоревна? – спросила я папу, показав ему найденное полотно.
– Это не Марина Игоревна, это Ренуар, – с сожалением ответил папа.
– В смысле?
– Ренуар, «У моря». Портрет Алины Шариго. Копия, конечно, – объяснил папа. – Это известная картина, я тоже пытался по молодости ее копировать. Плохо получилось, а вот у Николая Иваныча хорошо, что и понятно…
– А ты уверен, что это Николай Иваныч? И что Алина, а не Марина? – попыталась я ухватиться за последнюю художественную соломинку.
– Насчет Николая Иваныча не уверен, но копия отличная, профессиональная. Да и любил Николай Иваныч Ренуара, так что… Но это не Марина, нет. Да вы не расстраивайтесь так. Посмотрите в нише, может, там еще что-то есть?
Мы с Антониной обшарили нишу еще раз. Пролистали все журналы «Юность» – вдруг меж страниц найдется картина. Посмотрели на свет каждый листок с разведенными красками – что, если портрет обнаружится под разноцветной мазней, например, этой, фиолетовой! Открывали коробку из-под конфет и задумчиво изучали крышку, дно и белую шуршащую бумажку. Хотели распороть тряпичного слона, но вовремя остановились: никакие картины внутри него не прощупывались, незачем было отправлять животное на срочную операцию.
– Может, если оторвать этикетки от алкоголя, мы увидим портрет? – спросила Антонина, тупо глядя перед собой.
– Или если выпить весь этот алкоголь залпом, – предложила я.
Мы поняли, что пора прекращать поиски. Значит, не в этой нише хранил художник Шишкин свою тайную картину. Остались у него и другие ниши и секреты.
– Как же обидно, – почти плакала Антонина. – Мне казалось, что найдем портрет – и что-то хорошее случится. И день рождения же у Марины Игоревны… Эх!
– Я постараюсь еще что-нибудь вспомнить, – попытался утешить нас папа, который давно доел оладьи. Тут я заметила, что его рука (правая? левая? на экране же все наоборот) перевязана бинтом.
– А что это у тебя? – спросила я, и папа быстро убрал руку под стол.
– Где?
– Под столом! Что с рукой? На производстве что-то?
– Дома пилой порезался!! – возвестила дождавшаяся своего часа и заслонившая экран мама. – Соседу пошел помогать на балконе, а у соседа пила ржавая. И вот он ею! Крови было-о!
– Мам, ты как будто рада, – укорила я ее, содрогнувшись. – Привет, кстати.
– Привет, дочечка, и Тонечка, привет, – заворковала мама.
– Мама просто хотела, чтобы я пошел с ней в магазин, а не к соседу. Теперь торжествует, – сказал снова появившийся папа и ласково поглядел на маму. – Но с рукой все нормально, правда. Соседская пила мне не очень навредила.
Сделав ударение на «соседскую», он снова посмотрел на маму – на этот раз весело. Мол, классно я пошутил, а?
– Ой, можно подумать, его дома пилят, – засмеялась мама. – Ты не видел, как пилят. Вот Наталья, соседка…
Я сидела и любовалась родителями, слушала их обычный уютный, убаюкивающий диалог, в котором всегда было столько любви. Неужели папа все-таки изменял маме с Марусиной мамой? И неужели я всегда теперь буду об этом думать?
– …Кровь остановить сразу не получилось, я уж думала в травпункт ехать, – рассказывала мама историю про пилу. Она всегда произносила «травпункт».
– Мам, хватит кровавых подробностей, Антонина боится! – протестовала я.
– Да ничего я не… – начала сестра.
– Боится! – поклялась я. – Очень боится крови, едва держится на ногах…
И вдруг я сама чуть не упала, хотя не стояла, а сидела в кресле с ноутбуком на коленях.
Я поняла.
Я все поняла.
Но тут звякнул в кармане мой телефон. Антонинин тоже зажужжал одновременно с моим.
В обоих всплыло сообщение: «Мария-Магдалина Андрющенко добавила вас в группу «Поклонницы творчества Шишкина». Это Маруся, которая недавно на что-то обиделась, делала шаг к примирению.
– Илюха тоже так мирится, – сказала довольная Антонина. – Картинки мне присылает ВКонтакте.
А я молчала, я была счастлива.
Спать я тоже ложилась счастливая. Пусть секрет картины так и остался секретом, зато я лично раскрыла другую тайну – для меня, если честно, куда более важную.
Маруся не может быть дочерью моего отца!
Утром она сказала, что ездила сдавать кровь. И что у нее вторая группа, а у ее мамы – первая, универсальная. Так вот, у моего папы, который сегодня так кстати поранил руку, тоже универсальная первая. Я еще в школе часто развлекалась, решая биологические задачки на группы крови. Согласно самой простой такой задачке, у ребенка моего папы и Марусиной мамы могла быть только первая группа, а вторая быть никак не могла. Детектив-биолог Жозефина расследование закончила. И будет спать спокойно и любить всех своих некровных сестер просто так – без камней за пазухой. Сейчас надо только последние вопросы Марусе задать.
«Не спишь?» – написала я ей (лично, а не в группу). «Не» – отозвалась она. «А кто тебя назвал Марией-Магдалиной?» Она долго печатала и прислала вот что: «Короче, мой папа работал в подчинении у твоего папы, и твой папа оч тобой гордился, что ты такая умненькая, рассказывал все время. Мой папа женился, хотел меня тоже Жозефиной назвать, потом посоветовался с твоим, они придумали Марию-Магдалину. Маме осталось согласиться (смайл), она хотела просто Марию. Братьев уже она называла сама – Сашей и Лешей, она более приземленный человек. Короче, два папы назвали, получается, ха-ха. А что???» Ничего. Два папы! Два.
А портрет – да найдется он еще. Может, завтра, а может, в следующем году, время есть.
Он нашелся завтра.
Утром мы с Гришей, соседом дядей Леней и бассетом Мартой долго гуляли. Было неожиданно тепло, почти весна, Марта часто останавливалась, чтобы погреться на солнышке, а дядя Леня курил и охотно слушал мою историю про портрет. Первый раз со дня нашего знакомства сосед был без своей ушанки. Под ней голова его оказалась трогательно лысой.
– А вы художника Шишкина, кстати, знали? – спросила я дядю Леню, когда Марта в очередной раз устроила привал, а Гриша принялся бегать вокруг нее то по часовой стрелке, то против часовой.
– Знал, – коротко ответил дядя Леня. – Но с ним больше дети мои дружили.
– Дети? – удивилась я. – И сколько их у вас?
– Пятеро, – пожал он плечами в значении «сколько ж еще!» – Три дочки, два сына.
– Ого!
– Да чего «ого», – немного рассердился дядя Леня. – В этом доме квартиры вообще многодетным давали. Вашу тоже могли б многодетным дать, а дали художнику.
Ясно, дядя Леня испытывал к Шишкину классовую неприязнь.
– Нет, мужик-то он нормальный был, я не в претензии, – продолжил сосед. – Плохого б дети не любили. Мои там у них постоянно ошивались и возвращались с гостинцами всегда – печеньем там заграничным, зайцами шоколадными. Один раз старшей дочке куклу Барби подарил, я велел вернуть, слез было… Жена потом ругалась на меня.
– Я бы тоже ругалась. И рыдала бы заодно! Это ж Барби! Я знаете, как мечтала о ней в девяностые, и…
– Ай, – махнул дядя Леня сигаретой в сердцах. – Вот будет у тебя три дочки, тогда и порыдаешь. Особенно если дочки три, а Барби одна! Короче, мужик был незлой, говорю же. И Марина его мне нравилась, вежливая такая, «доброе утро» – «добрый вечер»… На Новый год к себе нас приглашала, но куда мы такой оравой пойдем, я отказался, жена потом тоже ругалась.
Как же так получилось, что от всей дяди-Лениной оравы осталась только престарелая собака Марта? Я боялась об этом спрашивать. Видимо, дети выросли, а жена устала ругаться.
– Когда Рая моя умерла, Марина все поминки на себя взяла, – сказал тихо дядя Леня. – Девчонки ревут по углам, мальчишки напуганы, я ничего не соображаю, а Марина на кухне салаты режет… Так ее и запомнил. Она потом всего раз заходила, уже когда Шишкин ее помер. Куртку его мне принесла, новую почти. Бери, говорит, твой размер. Я отказался…
И никто не ругался, подумала я и еле удержала слезы. Мне нестерпимо захотелось что-нибудь дяде Лене подарить. Такое, чтоб не вздумал отказываться. И чего было не купить у него в Новый год мешок картошки? Дура эгоистичная.
– Приходите к нам с Мартой на чай и собачьи галеты, – только и могла предложить я. – Прямо, например, сегодня.
– Сегодня к средней дочке поедем с Марфушкой, дом у них свой с мужем под Троицком, – сообщил внезапно повеселевший дядя Леня. – Новость, говорит, у меня, пап. Может, думаю, внук? Как считаешь?
– Не исключено, – обрадовалась я. – А это первый будет внук, если да?
– Да не, третий уже. Но остальные по заграницам живут, а тут бы могли видеться… Троицк все-таки не так далеко, да?
Когда мы с Гришей выходили из лифта, дядя Леня попросил на прощание:
– Найдешь портрет – скажи. Порадуюсь за Марину.
Я пообещала, что буду держать дядю Леню в курсе. Вон уже сколько народу ждут, когда мы отыщем тайное полотно художника Шишкина!
Дома обнаружилась внезапно бодрствующая и уже даже выпившая кофе сестра Антонина.
– Ты что это в такую рань вскочила? Воскресенье же, – напомнила я. – Думала, после вчерашнего будешь спать весь день.
– Колонку надо писать, – наморщила нос Антонина. – Завтра дедлайн. Вечером Кузя приедет, потом Гоша, лучше уж я сейчас тогда…
Колонку-сериал про девушку Олесю сестра писала для одного женского журнала – не того, в котором работала, поэтому под псевдонимом. Каждый раз в процессе мучилась, страдала, ныла, зато читательницы эту ее Олесю и ее приключения обожали, и Антонинин псевдоним уже прославился сильнее, чем сама Антонина.
– Про что колонка-то? – спросила я, со стыдом вспомнив, что обещала прочитать предыдущие две, но так и не собралась.
– Про одиночество. Там еще новый герой появляется, а я его как следует не продумала, есть только основная мысль…
Одиночество. Я опять вспомнила дядю Леню. «Куртку принесла, новую почти…»
И тут меня осенило: куртка! Зеленая куртка из прихожей. Большая, с карманами, неизвестно чья. Мы все тут в ней по очереди ходим на мороз, но так и не выяснили, откуда она взялась в Нехорошей квартире.
– Ты что? – спросила обиженно Антонина, которая что-то говорила про колонку и сложности выстраивания арки героя, а я не слушала.
– ФТО?? – заинтересовался и Гриша, который как раз выкурил Зайку со своего синего диванчика и жаждал новых игр.
Я никому не ответила, бросилась в прихожую и начала срывать с крючков верхнюю одежду.
Вот она, зеленая куртка! Притаилась под моим парадным белым пуховиком и чьей-то тяжелой шубой (кстати, чьей? ладно, сейчас не до того). Зеленая куртка, вероятнее всего, принадлежала художнику Шишкину. А значит, в ней он мог спрятать портрет Марины Игоревны. В потайном внутреннем кармане у самого сердца, например.
– НАФОЛ!! – возликовал Гриша, нападая на ничейную шубу, которую я бросила прямо на пол.
Я не делала невоспитанному гриффону замечаний, я ощупывала карманы зеленой куртки. А потом всю подкладку, сантиметр за сантиметром. И капюшон даже.
– В куртке нет портрета, – пожаловалась я Антонине минут через пять. – Фальстарт.
– Вот черт, – рассеянно посочувствовала сестра, которая уже была вся в колонке. – Пойду попишу, как раз появились кое-какие мысли про нового героя. Подумала об тебя – и вижу его как живого. Не поминай лихом!
Антонина отправилась на черную лестницу, которую зовет Белой лестницей, в свой кабинет. А я повесила на место все куртки, пальто и шубы, отобрав их у резвившегося Гриши, и решила спокойно позавтракать, раз уж выпало одинокое воскресное утро. Пашот сделаю! С лососем и бриошью, и домашним соусом олландез. Идеальный пашот получается, если готовить его в кофейных фильтрах, такое ноу-хау: выливаешь яйцо в фильтр, сажаешь в кастрюльку с кипящей водой, ждешь четыре с половиной минуты. А идеальный олландез…
Тут дверь с черно-белой лестницы открылась, и в квартиру вернулась донельзя удивленная Антонина. За ней шел незнакомый и ненормально красивый парень. Весь такой светловолосый и сероглазый, косая сажень в плечах, как из русских народных сказок.
– Вот, – сказала сестра. – Полюбуйся. Это Иван.
– Ты что, сама его сделала? – спросила я Антонину, когда налюбовалась, как и было велено, Иваном – Косой саженью. – Это тот самый новый герой колонки?
– Нет, он мне на голову свалился, – объяснила сестра. – На Белой лестнице. А вообще он наш сосед из другого подъезда, как-то так.
– Я покурить вышел, – уточнил Иван из сказок. – Я всегда там курю… Раньше курил. На эту лестницу два выхода, из вашей квартиры и из моей. И я действительно из другого подъезда, первого, такая архитектура в доме.
– А вы, Иван, архитектор? – поинтересовалась я, хотя было очевидно, что он никакой не архитектор, а просто сказочный герой, которому настоящую профессию иметь не обязательно.
– Я актер, – смутился вдруг парень.
– О боже, – вздохнула я. И правда ненастоящая профессия. Ладно, как там в сказках надо – накормить, напоить, а потом что – спать уложить? – Хотите пашот?
– Не откажусь, – обрадовался Иван. – А вы кто? И где Марина?
За пашотом с лососем и бриошью разговор пошел веселее.
– Я из первого подъезда, – повторил Иван, когда мы с Антониной вкратце объяснили, как попали в Нехорошую квартиру и куда делась Марина Игоревна. – Жил тут раньше, но давно не был.
– А это не ваша елка на балконе? – озарило меня.
– Моя, – кивнул Иван, придвинув к себе большую кружку с кофе. – Мы всем кагалом тут Новый год встречали… лет пять назад.
– Кагал – это ваш курс ГИТИСа? – с умным видом уточнила я.
– Кагал – это мои сестры, семь штук. Плюс мужья-бойфренды. Вы знаете, что эти квартиры давали многодетным?
– Нет, – сказала Антонина.
– Да, – кивнула я, удивив сестру.
– Ну вот, мы тут жили с сестрами. И с родителями. Самая многодетная семья в доме. Петровы, не слышали? – обратился он ко мне, такой всезнающей.
– Увы, – произнесла я. – То есть вы, стало быть, Иван Петров!
– Угу, – улыбнулся он идеальными актерскими зубами. – Мечта паспортисток.
– А еще вы, вероятно, старший ребенок, судя по имени, – предположила Антонина. – Родители еще только разогревались.
– Наоборот, самый младший – у них фантазия закончилась, – продолжил шутку Иван Петров. – Ой, какой классный! Чем тебя угостить?
Красивый Иван увидел большого и красивого Гришу, который как раз вбежал в кухню с криком: «ПАФОТИК СКОРЕЙ!!»
Некоторое время все, особенно Гриша, молча наслаждались завтраком, потом Антонина спросила Ивана, хорошо ли он знал художника Шишкина.
– Конечно, мы с дядей Колей вместе курили на черной лестнице. Так и подружились. Потом он заболел, курить ему запретили, и мы просто так там встречались. Сидели на диване, общались. Он рассказывал интересно. Там другой диван был…
– Да, черный, – кивнула Антонина.
– Ну вот, – продолжал Иван. – В старости дядя Коля уже был немножко чудной. Ну, больной человек, понятно. Иногда заговаривался или молчал подолгу. Потом очнется – и опять начинает талдычить про портрет.
– Портрет? – навострила уши Антонина.
– Я возвр-ращаю ваш пор-ртрет! – запел (точнее заорал) появившийся в кухне Исаич.
– Господи, прости, – Иван звякнул вилкой о тарелку. – Это кто?
– Это попугай, еще у нас есть лысый кот. И дети. Вы про портрет рассказывайте, – поторопила я, всей кожей ощущая долгожданную сенсацию.
– Да портрет он писал Маринин. В тайне от нее, типа в подарок. Только говорю, старик уже был не в себе, и не знаю, почему он ту картину называл портретом…
– Так вы ее видели?! – привстала Антонина.
– Угу, но лучше б не видел. Надо ж было подбадривать дядю Колю, восхищаться. А я врать не умею вообще.
– Что, плохая картина? – спросила я.
– Ну, просто это не портрет был. А какая-то фигня. Листочки с разноцветными кругами он притаскивал, все время разные…
– Листочки! – шепотом повторила Антонина и встала.
– С разноцветными кругами, – вскочила и я, напугав весь зверинец. – Фиолетовыми?
– В том числе, – подтвердил Иван и тоже встал, из солидарности.
Мы с Антониной подбежали к кастрюльной и начали заново вытаскивать из нее кастрюли и доставать полки. Иван, гость с Белой лестницы, славянский deus ex machina, не задавал дополнительных вопросов, принимал из наших рук сковородки, кастрюли и ковшики и ставил их на пол.
Мы открыли секретную нишу и достали стопку разноцветных листков, на которых, как мы думали, художник Шишкин разводил краски.
– Эти? – помахала ими Антонина перед Ивановым лицом.
– Да, они, – сказал Иван, даже не вглядываясь. – Можно я не буду их хвалить?
Дальше мы размахивать листками не стали – наоборот, осознали внезапно их ценность и хрупкость. Аккуратно разложили веером на столе, выгнали из кухни Гришу, Исаича и Зайку и позвонили главному художнику нашего проекта – Марии-Магдалине Андрющенко.
– Ничего не трогайте, – скомандовала Маруся, как суровый коп, которого незадачливые свидетели вызывают на место преступления. – Я выезжаю.
Она прибыла на такси через полчаса, с собой привезла несколько рам разных размеров и много картона.
– Отойдите, – сказала Маруся, продолжавшая играть роль сурового копа. – Дальше я сама.
Подошла к листкам, внимательно рассмотрела каждый и стала осторожно выкладывать их в разных комбинациях на картон.
Мы, свидетели, наблюдали из угла. На голове у Ивана Петрова сидел попугай Исаич и не пускал его домой. В дверь кухни по очереди пытались вломиться два опасных преступника, бородатый и лысый.
– Мэ! Котику на стол нельзя, а бумажкам можно?! – скандалил один.
– БЕЗОБРАЗИЙ!! ПАФОТИК ИФЁ!! – жаловался другой.
Маруся ни на что не реагировала, собирала божественный пазл.
– Все, – сказала она наконец. – Молодой человек, подержите вот здесь.
Она даже не поинтересовалась, как зовут молодого человека, и, похоже, не заметила, какой он красивый. В тот момент Маруся принадлежала только искусству.
– Вот, глядите. Только издалека. Теперь понятно? – позвала нас Маруся.
Мы подошли к столу, но не слишком близко – так, чтобы видеть картину целиком. С получившегося полотна на нас смотрела Марина Игоревна – разноцветная, состоящая из множества ярких мазков, красивая, как весна.
Нашелся портрет. Вот он какой – поздний период творчества Шишкина, Николая-негодника. Вот как он экспериментировал со стилем. Старик увлекся пазлами! Но не растерял мастерства – или любви к своей женщине.
– Я не дотерплю до дня рождения, – очнулась Антонина. – Позвоню прямо сейчас Марине Игоревне!
– Я позвоню папе, – решила я.
– Я позвоню Петру Федоровичу Нагинайло, – сказала Маруся.
Сосед Иван Петров, благодаря которому история получила счастливый финал, улыбнулся и произнес:
– А мне надо бежать в театр, но я вам еще позвоню. Например… в дверь. Был рад познакомиться! И спасибо за пашот.
Иван направился в прихожую, как настоящий гость.
– Идите же через Бел… черную лестницу, – остановила его Антонина, почему-то начавшая краснеть. – Вам же в другой подъезд, а вы голый. В смысле, неодетый. В смысле… господи, ну вы поняли.
– Да нет, спасибо, я добегу так. У вас там кабинет, а соседей и их личное пространство надо уважать. Я, кстати, побуду пока вашим соседом. Поживу в родительской квартире, ну, где елка. О! Моя куртка! – восхитился вдруг Иван. – Я ее тут сто лет назад оставил, забыл уже!
И, надев большую неопознанную зеленую куртку, новый сосед, Косая сажень, ушел.
– Девочки, – сказала Антонина почти шепотом, когда дверь за Иваном закрылась, – я, конечно, понимаю, что у меня есть Гоша и прочее, но… вы когда-нибудь видели таких красивых людей?
– Видели, – ответила я. – Лену Большую. Надо их познакомить, кстати. Наконец-то у обоих появится шанс строить отношения на равных.
Антонина вздохнула: кажется, не готова была пока знакомить ни с кем сказочного Ивана. Она пошла звонить Марине Игоревне, а потом – писать колонку, которую уже должна была давно закончить. Мы с Марусей тоже позвонили каждая своему адресату. Папа был рад, что портрет нашелся, Петр Федорович Нагинайло – в полном восторге.
Я предложила Марусе пашот, Гриша уговорил ее согласиться (и поделиться), и мы посидели еще немного на кухне. Портрет Марины Игоревны пришлось пока отнести в закрывающуюся треугольную комнату между Кузиной детской и Илюхиной сычевальней.
– Потом придумаю, как в рамку вставить… А я вчера так расстроилась, – сказала Маруся, отхлебнув побольше «очень крепкого чая». – Когда послушала про Шишкина и Марину Заиюльеву в фильме.
– Почему? – спросила я, хотя в принципе уже догадывалась почему.
– Он ее полюбил и стал с ней жить. И все. Вот так просто, – горько произнесла Маруся.
– Угу, – согласилась я. – Но вообще-то просто бывает не всегда.
– Может, если не получается просто, то и не надо никак? – напирала Маруся.
Мне хотелось ей сказать: конечно, бросай своего преподавателя Игоря Валерьевича. Бросай не думая, ищи любовь, в которой будет легко. Но я промолчала. А вдруг Маруся спросит, как ее искать? Мне нечего ей ответить. Не получается у меня так, чтобы легко, радостно, все друг друга любят и понимают и никто не сбегает в Израиль.
– Через два дня весна, – утешила я Марусю как могла. – А весной все становится яснее. Складывается картинка, как с этим нашим портретом. Можем же мы подождать пару дней?
И мы сели ждать весну.