Нехорошая квартира, 31 декабря – 1 января

Люди делятся на тех, кто любит Новый год, тех, кто его не любит, и тех, кто любит, но тайно. Я из последних. Не стану шумно радоваться каждой встречной елке, заклеивать окна снежинками, завешивать стены гирляндами и распевать в машине рождественские гимны с октября по январь. Но и показательно страдать в фейсбуке* «ах, опять эти праздники, ненавижу, лягу спать в десять» тоже не буду. В Новый год я надеюсь на чудо осторожно и тихо: это только между мной и Дедом Морозом. Не сказать чтобы под бой курантов на меня регулярно сыпались чудеса, но кое-что хорошее периодически происходило. Возможно, потому, что в праздничную ночь у меня меняется мировосприятие – я готова принять за чудо любое удачное стечение обстоятельств или мало-мальски приятное событие.

В прошлом году я, например, опоздала на самолет в Прагу, осталась в Москве и в итоге встречала Новый год в Нехорошей квартире с сестрой Антониной и толпой все прибывающих, хоть и не приглашенных, гостей. Познакомилась тогда и с родителями Антонины, и с отцом Гоши, Гораном, и с Антоном (с ним особенно близко), и с пятнадцатью музыкантами из двух-трех стран. Мы пели песни, играли на гитарах, скрипках и, кажется, кларнете, а также разоблачили одну очень опасную бутылку кока-колы. По-моему, вполне тянет на волшебство.

Но если меня спрашивают, как я отношусь к Новому году, я говорю, ну праздник и праздник. А сама втайне думаю: давай, приходи уже, тебе рады, неси что-нибудь классное! Возможно, люди, которые 31 декабря ложатся спать в десять вечера, тоже на что-то надеются – например, проснуться и обнаружить под елкой перевязанное ленточкой счастье. Даже, скорее всего, они надеются на это сильнее, чем я. И счастье им наверняка нужнее… Но я отвлеклась.

Когда я жила в Белогорске, Новый год мы встречали с мамой и папой, а после двенадцати шли в гости – к бабушкам, дедушкам, соседям, папиным друзьям, маминым подругам. Обходили за ночь полгорода, дарили и получали маленькие подарки, пробовали салаты (у каждой хозяйки свой оливье и своя «шуба»), играли один кон в новогоднего «дурака» – такая традиция была у соседей Смородкиных. Мы нигде подолгу не задерживались, никому не успевали надоесть, отхватывали как раз нужную порцию веселья и возвращались домой. А дома меня всегда ждал главный, большой новогодний подарок – тот, о котором мечтала, или еще лучше – мечтать не смела. Магнитофон, например. Или портативный тетрис. Лежал он не под елкой, а на табуретке у холодильника: мол, Дед Мороз вылез из морозилки (какой дымоход! там же жарко!), а тут мы как раз вернулись, и пришлось ему бросить подарок и бежать в Верхоянск (какой Северный полюс! там же никого нет, кроме белых медведей!). Кто на самом деле отвечал за доставку, я до сих пор не знаю – родители не признаются. Но думаю, соседи Смородкины: они были веселые и в новогоднего «дурака» играли вдохновенно, особенно их бабушка Феня.

Когда детство закончилось, я не перестала любить Новый год. Хотя проводила его очень по-разному. Как-то, например, сажала в скорую перепившего вьетнамского студента, который зашел к нам в общежитие на огонек и слишком сильно зажег. Мы потом ходили навещать его всем этажом. В другой раз на скорой везли уже меня – с подозрением на аппендицит. Хорошо, что дежурным хирургом 31 декабря был принципиально не пьющий баптист, да и аппендицит в итоге не подтвердился. А пару лет назад я поехала в Париж, без пятнадцати двенадцать вошла в свой гостиничный номер, где, как оказалось, уже жил мужчина – причем голый (в полотенце) и испуганный. Мы сначала встретили Новый год бутылочками из мини-бара и лишь потом пошли разбираться на ресепшен.

Я спрашивала сестру Антонину, любит ли она Новый год, и она ответила: «Стараюсь не возлагать на него больших надежд», а потом добавила: «В полночь всегда загадываю одно: пусть будет лучше, чем я думаю». Мне понравилась идея: подходит и оптимистам, и пессимистам, как ни наполняй бокал для шампанского. Новый год мы с Антониной решили встречать в Нехорошей квартире – позвать какое-то количество гостей и быть готовыми к тому, что их окажется в десять раз больше.

И вот 31 декабря часов в двенадцать дня я стояла на балконе с видом на Садовое кольцо, пила кофе и загадывала желание, не дожидаясь боя курантов. Дело в том, что я оказалась между двумя новогодними елками: одна в гостиной Нехорошей квартиры, прямо за моей спиной, а другая – на соседском балконе справа. Ту елку, полностью наряженную, с шариками, не убирали, по словам сестры, уже второй год, и соседи ни разу не появлялись ни на балконе, ни, скорее всего, в квартире. А между двумя тезками принято загадывать желание. Вот я и загадала – предварительно отсалютовав соседской елке чашкой американо.

Нехорошая квартира еще спала, на Садовое пикировал снег с дождем, в духовке поднимались шоколадные маффины, которыми я хотела удивить Антонину и Кузю, когда проснутся. Настроение у меня было вполне новогоднее – спокойствие пополам с надеждой.

И тут я услышала, что звонят в дверь.

Я вышла в коридор, посмотрела в глазок. Незнакомый дядька в большой, не по размеру, меховой ушанке.

– Кто там? – спросила я, помедлив: с одной стороны, лучше бы притвориться, что никого нет дома, с другой – зная фирменный стиль Нехорошей квартиры, дядька в ушанке может действительно оказаться чьим-нибудь дядей, а также отцом, братом, мужем или будущим мужем, пожаловавшим как раз к Новому году.

– Картошки купить желаете, хозяйка? – прокричал гость в замочную скважину, чтобы было лучше слышно.

– Нет, спасибо, – ответила я немного разочарованно.

– На оливье! – продолжал он уговаривать. – Возьмите мешок-то. Ну или два.

– Спасибо, обойдусь, – повторила я.

– А веник, – покладисто сменил дядька тему.

– Что веник? – спросила я, несколько досадуя на саму себя за то, что продолжаю этот разговор.

– Веник в баню! – обрадовался дядька за дверью. – Чистый можжевельник! Елкой знаете как пахнет! Прям к празднику, а?

– Нет, веник тоже не надо, – с сожалением произнесла я.

– Ну ладно, – сник вдруг дядька: видимо, ассортимент у него был небогат. – Лапти из фантиков тоже не хотите? Декоративные.

Тут я, повинуясь порыву, открыла дверь. Не потому, что срочно захотела приобрести декоративные лапти из фантиков – не видела такие с детства, – а потому, что в голосе мужика мне почудилось отчаяние.

– Что у вас стряслось? – спросила я через предусмотрительно оставленную цепочку.

– Ничего, – удивился он. – Коммерцией занимаюсь.

– А почему такой странный ассортимент?

– Чего странного-то, – не понял дядька. – Картошка вам странная? Или веник? Нормально вообще, картошка странная!

И, рассердившись вдруг, человек в ушанке направился по лестнице на следующий этаж, бормоча себе под нос «странная, ха». Я, помедлив, закрыла дверь. Еще только утро 31 декабря, а я уже разочаровала одного коммерсанта. Пойду-ка и правда поставлю вариться картошку на оливье. Мне как раз маффины позвонили по таймеру на плите: готовы, говорят.

Через пятнадцать минут на кухню пришла сестра Антонина и обрадовалась маффинам, как и было запланировано.

– Все-таки круто, что ты здесь живешь, – сказала она, отламывая от кекса глянцевую верхушку и любуясь дымящейся серединкой. – Я за три месяца привыкла к хорошему. И маффины у нас теперь есть горячие, и котик Зайка. Уютно.

Кот в это время сидел на полу и чесался. Но, услышав свое имя, передумал: замер с поднятой задней лапой, будто котелок приподнял приветственно.

– Давай подумаем, что еще у нас есть, – предложила я. – В смысле, сколько народу сегодня будет и сколько еды готовить. А то я собиралась варить картошку и яйца на оливье и зависла. Может, зря у мужика мешок не купила…

– Сейчас прикинем, – Антонина потянулась за вторым кексом. – Ты, я, Кузя – это три человека. Гоша – четыре.

– Он прямо к двенадцати приедет? – не поверила я. – Я думала, он в Новый год всегда работает.

– А вот не работает! – сказала сестра с гордостью. – Делегировал полномочия. У них в этот раз какое-то агентство организует новогоднюю вечеринку в клубе, так что и он свободен, и Лена Большая. Кстати, она – пятый человек. Ты же помнишь, что позвала ее к нам тогда, в туалете?

– Помню. Я и Маленькую позвала. Но сама понимаешь, – я развела руками.

– Угу, Балашиха и Олежа, – кивнула Антонина. – Но вдруг она как раз сегодня замыслила побег! Посчитаем ее из вежливости тоже – шесть. Дальше. Марина Игоревна из «Бурато» – семь. Мы с Кузей выяснили буквально позавчера, что у нее никаких планов, и пригласили. Маруся твоя – восемь, она будет?

– Обещала, да. Точнее, даже немного напросилась, – улыбнулась я. – Позвонила на днях, спросила, как дела, и таинственно замолчала. Пришлось позвать.

– У нее разве нет бойфренда?

– А тайна! – хмыкнула я. – Очередная. Вроде есть, но что-то с ним не так. В общем, приедет к нам. Клялась, что привезет тебе колбасы, а мне розового вина.

– Каждому по потребностям, – согласилась Антонина. – Итак, Маруся – восемь. Кто девять?

– Илюха небось, – предположила я. – Этот-то точно придет, как дух Рождества.

– Представь себе, не придет! Точнее, придет, и даже с двумя друзьями, но днем – поздравить. А потом они уезжают на Север, там какая-то школьная тусовка в лесу под Архангельском. Будут жить в деревянных избах и прыгать в снег.

– Ну, оливье-то им все равно нужен, просто не ночью, а днем. Чтоб были силы прыгать в снег. Так что – девять, десять, одиннадцать. А двенадцать, представь себе, Филипп!

Я совершенно не ожидала, что Филипп захочет праздновать со мной, да еще в квартире моей сестры. Явно не его вариант веселья. Но он, окрыленный новой работой и блестящими карьерными перспективами, всю неделю заваливал меня милыми сообщениями, комплиментами, фотографиями Гриши и предложениями выпить кофе, съесть яйца бенедикт по рецепту нью-йоркского ресторана «Астория» и послушать Вивальди в англиканской церкви. На Вивальди я сломалась и спросила, здоров ли он. Он тут же перезвонил – еще одно новшество: мы почти всегда общались письменно, – и сказал, что здоров, счастлив и очень по мне соскучился. «Кстати, надеюсь, Новый год мы встречаем вместе?» – немного кокетливо поинтересовался Филипп. Тут мне и пришлось рассказать, где и с кем я проведу праздники. «О, – воскликнул он. – Та самая Нехорошая квартира! Я буду счастлив присоединиться». Я хотела было напомнить, что он, по его словам, и так уже счастлив, но не стала выпендриваться и пригласила к нам.

– Ну что ж, теперь Фил не мой начальник, а просто твой бойфренд, – сказала сестра Антонина и забрала у меня чашку из-под кофе. – Удобно!

Мне показалось, что она чем-то недовольна, но я решила не уточнять: распригласить Филиппа все равно не могла. Вместо этого я продолжила считать гостей:

– Тринадцать – Лиза Барбос. Кстати, я ее начальник, но меня это не смущает. А четырнадцать – Антон Поляков.

– Один, без девушки с радостной фамилией?

– О да, абсолютно один. Там же драма.

Неделю назад Алла Солнечная, которую я, так уж повелось, регулярно возила на работу, подобрав у метро «Строгино», загробным голосом сообщила мне: «Жозефина, у меня печальная новость. Мы с Антоном расстались». Она вздохнула, попросила меня не выпытывать у нее подробности, а потом до самого офиса эти подробности выкладывала.

Если вкратце, Антон был кругом виноват. Во-первых, так и не нашел нормальную работу, продолжал заниматься ерундой (выпускал газету какого-то депутата, писал рекламные статьи про элитные жилые комплексы, безуспешно пытался устроиться на телевидение). Во-вторых, слишком много времени уделял сестрам и матери. Одна сестра только что родила девочку и боялась, что ей не хватит молока. Другая боялась не сдать первую сессию, особенно экзамен по истории, рыдала и утверждала, что трижды в день ловит панические атаки. Мама разрывалась между дочками, грустила в Химках и хотела домой, в Воткинск, где у нее подруги, знакомые магазины и старенькая свекровь без панических атак. Антон ездил из Строгино в Химки гораздо чаще, чем этого хотелось Алле. Успокаивал сестер, вслух читал одной про грудное вскармливание, а другой – про Рюриков, укачивал племянницу, водил маму в кафе «Зернышко» в соседнем доме – она по такому случаю наряжалась. А Солнечная злилась, ждала его в Строгино и однажды не выдержала: «Я поняла, что мы с ним живем в разных мирах! Хоть и в одном районе». Я довезла тогда Аллу до работы и позвонила Антону: «Ты как вообще?» Он плохо меня слышал – все заглушал плач ребенка. «Нормально, отлично, в полном порядке, – отчитался Антон, наконец спрятавшись от мира в кладовке. – Увидимся тридцать первого?» Так выяснилось, что Антонина уже позвала его встречать Новый год – во всяком случае, он был в этом уверен.

– В прошлом году я сказала: «Было весело, надо повторить», – объяснила сестра. – Антон это воспринял как приглашение. Ну ничего, я к нему уже привыкла. Без него уже и праздник не праздник. Моя мама называет его «сынок Антоша».

– А кстати, мама твоя будет в итоге?

– Нет, они с Леонидычем улетают в Питер, – сестра изобразила руками взрыв фейерверка. – Мама созвонилась с несколькими однокурсниками, и они собираются вместе праздновать у профессора Луговского, который мой дедушка. Студенческая тусовка, романтика, и Генри О., слава богу, не заявлен в списках гостей. Мама даже обещала, что не привезет нам с тобой никакой новогодней еды – до такой степени вернулась в юность. А твои родители?

– Мои собрались было в Белогорск ехать и там ностальгировать, но, к сожалению, подружились с соседями в Краснодаре. Теперь будут ходить по гостям и встраиваться в общество. Такие довольные, будто у них тоже студенческие годы заново начались. И никакая дочь им не нужна в ихнем краснодарском раю.

– Ну ладно тебе, у нас молодые родители, пусть себе сепарируются на здоровье, – разрешила Антонина. – Гошин папа вообще роман завел в Белграде. С девочкой сорокачетырехлетней, редактором своим. Зорица зовут, как же я обожаю сербские имена!

– Значит, Горан с красивым именем тоже отсутствует, – поняла я. – Итого тринадцать человек, включая Лену Маленькую, которая не приедет, и Илюху с друзьями, которые приедут, но уедут. Бедненько для Нехорошей квартиры. Где ялтинский дуэт из одиннадцати человек? Где британская рок-группа? Где все?

– Похоже, теперь остались только мы, плечом к плечу против суровой реальности, – сестра вытерла стол и накрыла клетчатым полотенцем оставшиеся маффины. – Вари шесть картошек и одиннадцать яиц – так предсказал оракул. Я займусь селедкой под шубой – Гоша любит, а моя мама манкирует в этом году. Даже свеклу варить буду сама: чувствую себя ужасно и непрошенно взрослой.

И тут в дверь снова зазвонили – так же яростно, как дядька с картошкой.

Я снова посмотрела в глазок и увидела множество лыж в чехлах, а за ними каких-то уверенных в себе людей.

– Привет, – сказала я Илюхе, Жеке и Гавриилу, впуская их в квартиру. – У вас же вроде ключи есть.

– Я свои дома оставил, – объяснил Илюха, который в оранжевом лыжном костюме и воровской черной шапочке совсем был на себя не похож. – Потеряю еще в сугробе.

– А в подъезд вы как попали?

– Мужик впустил, – деловито сообщил низенький Жека. – Мы вызываем доверие. Не будут же трое хулиганов ломиться в приличный дом с лыжами наперевес.

– Пришлось у него веник купить, – дополнил высокий Гавриил и обмахнулся искомым веником, распространяющим аромат хвои.

Илюха поставил лыжи в коридоре и проследовал на кухню с сумкой-холодильником.

– Моя мама передала вам селедку под шубой и уехала в Дубай, – сообщил он Антонине. – Это рецепт брянской бабушки с яблоком и минимумом майонеза. Или с майонезом и минимумом яблока, я не запомнил.

– Надо же! – обрадовалась и огорчилась Антонина и бросилась к плите, на которой в кастрюле стояли свекла с морковкой, не успевшие, к счастью, закипеть. – Спасибо тете Ире. А салатник-то какой красивый!

Салатник был что надо – тяжелый, хрустальный, раскудрявый и резной.

Я достала из холодильника бутерброды с икрой и красной рыбой – наделала их с утра, подозревая, что кому-нибудь да пригодятся. Мы сели за кухонный стол, открыли детское шампанское, тут пришел Кузя и начал радоваться маффинам, бутербродам, Илюхе и его друзьям. Парни вручили ему дерзкого тряпичного петуха, символ наступающего года, и пакет с тематическими конфетами «Золотой петушок». Мы отправили ребят под елку – там для них лежали заготовленные Антониной подарки: толстовки с символикой их любимых групп. Мы с сестрой внезапно получили по дорогому крему для рук – наверное, покупала их тетя Ира, автор селедки под шубой. Пока Илюха, Гавриил и Жека приканчивали бутерброды и остатки маффинов, а Кузя скакал по кухне верхом на можжевеловом венике, я мыла картошку и выставляла яйца в яйцеварку по имени Яйцеслав Восьмой. Каждое яйцо надо было предварительно проколоть специальной иголкой, входящей в набор, и эту задачу взяла на себя Антонина. Она испытывала к Яйцеславу и его инструментальному арсеналу уважение: «Я прямо как смерть Кащееву ищу!»

– Вы успеете оливье попробовать? – спросила я парней. – Правда, имейте в виду, это будет теплый салат, а то и горячее блюдо.

– Успеем. И попробовать, и с собой взять, – намекнул Илюха, которому очень понравились маффины. – За нами АБ заедет в четыре. Он на Бауманской живет.

– АБ – физик, – вспомнила я. – Андрей Борисыч?

– Брониславович, – обиделся Илюха. – А кексики есть еще?

– Будут, – пообещала я и пошла месить тесто, пока варились картошка и яйца. – Вам сколько надо?

– Нас сорок человек, – сообщил мускулистый Гавриил. – И нам четыре часа сидеть на вокзале, а потом встречать Новый год в поезде.

– Почему так долго на вокзале-то? – спросила Антонина.

– Потому что нас сорок человек, – пояснил Жека. – Из них пятнадцать опоздают, а четверо забудут паспорта и будут возвращаться домой. Школьная математика.

Мы с Антониной удвоили усилия в приготовлении оливье – начали резать лук и огурцы в четыре улучшенные хорошим кремом руки. Илюха, Гавриил и Жека отправились в гостиную ставить праздничный стол, потому что на кухонном осталось всего пара шоколадных крошек.

А в прихожей раздался шум и крики: «Здр-равствуй, Дедушка Мор-роз!» Это попугай Исаич встречал Владимира Леонидовича, тетю Лену и сто тридцать шесть мешков еды.

– Девочка моя, извини, – тетя Лена быстро прошла к кухонной раковине, чтобы вымыть руки. – Я встала с утра, подумала, не испечь ли мне лимонный пирог. А дальше как в тумане.

Владимир Леонидович уже невозмутимо выкладывал на стол контейнеры, салатники и подносы. Особое впечатление произвело желтое блюдо, полное миниатюрных хот-догов. Лимонного пирога видно не было – только черничный и все.

– Мам, – произнесла Антонина укоризненно, – ты как-то плохо сепарируешься. Это что, холодец? Его с утра никак нельзя было приготовить.

– Это я вчера рефераты студенческие читала, – оправдывалась тетя Лена. – Скучно стало. Экзистенция-экзистенция. Камю это надо. А в морозилке голяшка лежала, руки сами потянулись… Володь, подтверди.

Владимир Леонидович как раз поставил на последний свободный уголок стола маленькую баночку хрена.

– Со свеклой! – объявил он, а потом обратился ко мне:

– Моя дочь Женя просила передать, что ждет вас в гости первого января в Ясенево.

– Я ее вообще-то сюда приглашала, – сказала я.

– И я, – подхватила Антонина.

– Я спрошу, – коротко заметил Владимир Леонидович и достал телефон.

Тут из гостиной пришло трое подростков, один ребенок и один кот.

– Стол накрыт, – поклонился Илюха. – А в Петропавловске-Камчатском как раз полночь.

Тогда мы пошли и отметили Новый год в первый раз – уже не только детским шампанским.

А потом все как начали уезжать!

Ровно в четыре часа дня Илюха с парнями вскочили из-за стола: за ними приехал физик Андрей Брониславович. Ребята схватили лыжи, спустили их вниз, потом вернулись вместе с учителем, чтобы забрать коробки с лапшой и картошкой быстрого приготовления («карпюр» и «бич-пакеты»), которые куркуль Илюха, как выяснилось, хранил в сычевальне. Легендарный АБ оказался высоким человеком в ретроочках, причем довольно молодым – мы-то ждали почтенного профессора. Его прическа, очки и вязаный свитер с горлом мгновенно отсылали в 1970-е годы. Да и вообще Андрей Брониславович органично бы выглядел в интерьере какого-нибудь НИИ, не хватало только усов до подбородка. Говорил он очень спокойным голосом, но школьники его слушали и слушались. Я собрала им в дорогу всякой еды – как раз допеклась очередная порция маффинов, и Илюха, прежде чем взять пакет с «саможором», как они его назвали, посмотрел на АБ: можно ли. Тот кивнул и протянул мне громадный старый термос:

– Простите, вас не затруднит налить туда черного чаю? Дети почему-то в дороге переключаются с колы и энергетиков на чай, такое странное физическое явление.

Я пошла заваривать чай, а «дети» по настоянию АБ проверяли, все ли взяли паспорта, шапки, варежки и КЛМН – набор «кружка, ложка, миска, нож». Антонина, тетя Лена, Владимир Леонидович и Кузя о чем-то беседовали с физиком.

Когда я вернулась с чаем, три подростка с учителем схватили последние коробки «карпюра», а также пакет с маффинами и хот-догами, попрощались с нами и отправились навстречу снегам и Новому году в поезде – а пока всего лишь на Ярославский вокзал.

– Господи, какой же приятный адекватный мужик, – удивлялась Антонина. – Понятно теперь, почему Илюха так полюбил физику. Надо Кузю потом отправить в эту их волшебную школу БГ.

– Ира, Илюхина мать, тоже хвасталась школой, – подтвердила тетя Лена. – Говорила, что впервые в жизни не боится ходить на родительские собрания. И вообще как-то успокоилась она…

– Еще как! – закивала Антонина. – Она мне селедку под шубой передала с Илюхой! А в прошлом году привезла только самого Илюху и килограмм истерики. Вот это я понимаю прогресс и рост. В общем, спасибо Марине Игоревне за идею с БГ.

– А во сколько Марина Игоревна, кстати, приедет? – спросила я. – Она тебе звонила, кажется, телефон твой на кухне, я не успела подойти.

– Ой, – Антонина побежала разыскивать телефон.

Вернулась она с кухни расстроенная.

– Марина Игоревна не приедет, – сказала сестра. – Представляете, встать не может, в спину вступило. Говорит, бывает такое раз в год, но обычно не тридцать первого декабря…

– Может, просто не хочет ехать? Не спина болит, а душа, – предположила я. – Ну, Нехорошая квартира, они тут с художником Шишкиным жили, все такое…

– Так наоборот, она любит сюда приходить. Так радовалась, когда мы ее пригласили… Эх. Она там совсем одна у себя в Гольяново, у нее даже елки нет!

– Давайте привезем ее? В смысле Марину, – предложил Владимир Леонидович.

– Мы уже все шампанское пили, – напомнила я.

– Ну, такси вызовем или зятя моего попросим машину прислать. Заодно посмотрю, что у нее со спиной.

– Володя, нам в аэропорт скоро, – нахмурилась тетя Лена. – Хотя, в принципе, успеем, если прямо сейчас.

– Да не поедет она никуда, – отмахнулась Антонина. – Откажется сто процентов. Я, честно говоря, уже даже предложила. Не хочет никого напрягать, да и больно ехать-то, наверное…

Сестра все-таки еще раз позвонила Марине Игоревне и поуговаривала ее, но та не сдавалась, отшучивалась: «Не волнуйтесь за меня, я как раз хотела пересмотреть “Один дома”, очень кстати!»

– Теперь осталось, чтобы к ней залезли воры, – сказала Антонина, повесив трубку, и грустно пошла резать новый оливье.

Чтобы развеселить всех присутствующих, я предложила сыграть пару конов в новогоднего «дурака» (от обычного он отличался тем, что один раз каждый игрок может объявить смену масти на одной своей карте, прокричав «Новогоднее чудо!»). Кузя неожиданно выиграл – несмотря на то, что Исаич сидел у него на плече, подглядывал в карты и подсказывал соперникам: «Р-роял флэш!»

Вскоре тетя Лена и Владимир Леонидович засобирались в Шереметьево.

– Может, останетесь, отыграетесь? – предложила я.

– Лена ни разу не летала никуда в Новый год. Вот решили начать с Питера, – объяснил Владимир Леонидович, подавая жене пальто.

– В нашей стране вообще хорошая традиция уезжать в Питер тридцать первого декабря, – заметила тетя Лена. – Так, кстати, откуда в коридоре банный веник?

– Гавриил забыл. Или решил оставить его нам. Можно нарядить, он почти елка…

Антонина вдруг засуетилась и сказала, что пойдет провожать маму и отчима до такси:

– Там майонез закончился, заодно куплю.

Кузя попросился с ней, так что скоро я осталась в Нехорошей квартире одна.

До прихода следующих гостей было еще немного времени, я убрала посуду из гостиной, заново сервировала стол, выпила очередную чашку кофе (кстати, когда лазала в холодильник за молоком, нашла там большой пакет майонеза). Антонина с Кузей не возвращались, а гости не шли. Я спросила попугая и кота, не против ли они, если мы встретим Новый год втроем. Оба как по команде рванули из кухни в холл – ушли, значит, от разговора.

Я позвонила родителям, они были веселы в своем Краснодаре, мама уже нарядная и с прической, а папа занятой – ставил в духовку фирменного гуся.

Мне написала Алла Солнечная: «С наступающим Новым годом, дорогая Жозефина! Надеюсь, мы будем общаться, несмотря ни на что. Ты очень хороший начальник!» Видимо, боялась, что в их конфликте с Антоном Поляковым я встану на сторону жениха.

Антон, кстати, явился первым из гостей. Принес кондитерскую колбасу с печеньем, очень мне обрадовался – как будто и не ожидал меня застать в Нехорошей квартире.

– Это мама приготовила, – сказал он нежно про колбасу. – Обещала, что вам с Антониной понравится. И я ее отпустил домой в Воткинск на Новый год.

– За колбасу? – улыбнулась я.

– Из жалости. Она намучилась тут с девчонками, пусть отдохнет. Вернется после праздников.

– А сестры в Химках встречают?

– Ксюха с одногруппниками, ее позвали в общагу в последний момент, она даже рыдать перестала. А Сонька дома с младенцем Алисой.

– Ты с ними не хотел остаться? – я старалась никого не осуждать.

– Я даже очень настаивал, но Сонька меня выгнала. Сказала, наконец-то мы все свалим, она нормально уложит ребенка и посмотрит «Игру престолов».

– Ничего себе предпочтения у молодой матери!

– Да, она сейчас вообще жаждет крови, – подтвердил Антон. – Я ее боюсь. А такая хорошая была в возрасте Алиски. Я ее на руках тогда много таскал, она у меня засыпала хорошо.

Я вспомнила, что где-то уже слышала похожую историю: старший брат укачивал младшую сестру, а потом, кажется, умер…

Приехала Лиза Барбос, неожиданно красивая. Нет, она вообще очень симпатичная, но я каждый раз испытываю шок, когда вижу ее в человеческой, а не офисной одежде. На этот раз она надела маленькое черное платье без бретелек – из тех, которое непонятно на чем держится, а сверху вместо бус обмоталась фиолетовой мишурой так, что татуировки на шее было почти не видно. И волосы еще завила волнами.

– Уи-и-и, – завизжала она, заметив шоколадную колбасу. – Это ты сделала? Мое любимое! Здрасте, Антон.

– Это Антон сделал, точнее, его мама, – призналась я.

– И моя мать такую готовила! – восторгалась Лиза, жадно глядя на колбасу. – Торты печь ленилась или не умела, а колбаса у нее получалась офигенная. В кальку тогда заворачивали еще… Подарки куда, под елку?

Антон смотрел на Лизу, завернутую в маленькое черное платье, и молчал. Сглотнул только один раз и почесал подбородок – таково было его участие в беседе. Мелкие волны Лизиных волос четко повторяли сейчас рисунок его кардиограммы. Я и сама удивилась: так вот как выглядит Антон Поляков, когда ему кто-то сильно нравится. Бедняжка, он и сам не привык к такому, и явно не знает, что же теперь делать.

– Предложи девушке колбасу, – подсказала я и пошла в прихожую: кто-то звонил в дверь.

– А, да, – очнулся Антон. – Меня зовут Антон, а вас Елизавета. Я вас помню.

И опять замолчал.

– Я же отрежу себе колбасы? – осторожно уточнила восхитительная Елизавета и потянулась за ножом.

Я встретила Марусю, Марию-Магдалину Андрющенко, которая тоже принесла нам колбасы – правда, копченой, для Антонины. Мне же вместо обещанного розового вина она сунула в руки розовый букет:

– Я в прошлый раз хотела тебе цветы подарить. Не потому, что надо, а потому, что они тебе идут. И вот картина еще. Ты сказала, на Сочи похоже.

Маруся аккуратно вытащила из бумажного пакета дворовый пейзаж с розами – тот, который я видела на Потаповской Роще, когда мы только познакомились.

– Спасибо, Маруся, – я приобняла ее, растроганная. – Я тебе, к сожалению, купила только книгу. Зануднее некуда.

И я притащила из своей комнаты огромный том с работами Репина, который нашла в Третьяковке на Крымском валу.

Маруся внезапно запищала:

– Да ты что-о, это же та-ак круто! Тут уйма работ представлена, и прекрасное качество печати, и увеличение есть, так что полезно для изучения техники и разных приемов. И графика, ой, графику включили, поисковые материалы к работам. Мечта!

И мой художник-нерд, весящий чуть больше новообретенной книги, не переставая восторгаться, потащил подарок на кухню – рассматривать.

На кухне Лиза Барбос ела кондитерскую колбасу, а Антон Поляков молча наслаждался этим зрелищем.

Я поставила цветы в вазу, отнесла Марусину картину в свою комнату, прикинула, куда ее повешу – так чтобы гармонировала с игрушечным ружьем. И тут наконец вернулась сестра Антонина.

– Как-то у тебя много майонеза, – сказала я, увидев в Антонининых руках большущий пакет.

– Ну знаешь, Новый год же, мало ли что, – пожала плечами сестра. Она пожимает плечами, когда врет или когда не хочет обидеть. – Прикупили тут разного.

– Разного! – подтвердил Кузя и вытаращил глаза, отчего стал очень похож на бабушку. Антонина всегда говорила мне, что тетя Лена, когда лжет, выкатывает глаза, и в данный момент генетика была явно против Кузи.

Я пропустила странную парочку вперед, они побежали в детскую прятать пакет. Однажды археологи найдут здесь залежи окаменевшего майонеза, но нам уже будет все равно.

Приехали из клуба «22.20» Гоша и Лена Большая. Они передали дела агентству по организации вечеринок и теперь готовились встречать Новый год как обычные люди – не на работе, а дома. Обоим, судя по виду, это давалось непросто: Лена и Гоша быстро сгрузили под елку пакеты с подарками, положили телефоны перед собой на стол и стали ждать, кажется даже с надеждой, что те непременно зазвонят.

Я тем временем ждала Филиппа – он обещал приехать еще час назад. Утром прислал игривое сообщение: мол, выбираю рубашку, пытаюсь соответствовать твоей богемной тусовке. Я не поняла, кого он причисляет к таковой. Может, Кузю, который вытащил в центр гостиной подаренный Гошей африканский барабан и вдохновенно барабанил. Может, Марусю, которая сидела на полу по-турецки, зажав между острыми коленками книжку про Репина. Может, Елизавету Барбос и Антона Полякова, которые зачем-то ушли на черную Белую лестницу, прихватив чужие куртки, и никак не возвращались. Когда я проходила мимо, случайно услышала за дверью отчаянное: «Прости, Антоша, я не влюбляюсь…», смутилась и ускорилась. А может, за богему сошли бы клубные работники Елена и Гойко, обсуждающие закупку бокалов для мартини, или сестра Антонина, пытающаяся прицепить к можжевеловому венику новогодние шарики, или же я сама, подсчитывающая причастия в этом предложении.

Наконец зазвонил домофон, и все бросили свои барабаны и веники – хотели нормально сесть за стол и праздновать. Я вышла в коридор, взяла домофонную трубку: «Да?» «Это Филипп», – ответил Филипп таким тоном, что я сразу поняла: настроение у него вовсе не новогоднее. Ну, целую неделю продержался, что ж.

Я открыла дверь, впустила гостя. Он единственный пришел с пустыми руками – и с таким лицом, будто здесь не праздник намечался, а судебное заседание. Ладно, мало ли какое у людей выражение лица, вспомнила я. Гоша вот редко улыбается, но ничего плохого в виду не имеет.

– Давай пальто, – сказала я, включив режим «лучезарность» на максимум.

– А можно э-э… в шкаф его убрать? – спросил Филипп, оглядывая вешалку в прихожей, на которой уже скопилась тонна верхней одежды.

– Конечно, – согласилась я и взяла пальто.

Филипп все еще не снимал обувь, будто не решил – бежать или остаться. Рубашка на нем была нежно-розовая.

– Ну, – произнес он, начав все-таки расшнуровывать блестящие ботинки, – уставшая, конечно, квартира. Но если здесь сделать минимальный ремонт…

Тут уставшей себя почувствовала вдруг я.

– Слушай, ты это все сейчас зачем сказал? – спросила я, не пуская Филиппа в холл. – Представляешь контору «ЖЭК-потрошитель» или просто разговор поддерживаешь?

Филипп испуганно блеснул очками. Обычно я сторонилась его плохого настроения, игнорировала, делала вид, что его нет, а сама уходила домой и страдала молча. Но сейчас я уже была дома, на своей территории – этого он не учел.

– Извини, – перешел Филипп к покаянию. – Просто квартирный вопрос как раз с утра испортил москвичей.

– Что случилось? – я все еще была холодна.

– Родители звонили, – зло ответил он. – Якобы с наступающим поздравить. Между делом сообщили, что после праздников возвращаются в Москву. Типа не хотели раньше говорить, чтоб не расстраивать, а то я, понимаешь ли, остро реагирую. Теперь будут жить на Ленинском, а мне придется валить в Новогиреево!

Последнее слово он произнес с болью, в значении «преисподняя» и уставился на меня: искал понимания и сочувствия.

– А почему именно в Новогиреево? – спросила я. – Поезжай в Новокосино. Или в Новую Москву. Столько всего нового в мире.

– Потому что после МГИМО они купили мне квартиру в Новогиреево, – не уловил иронии Филипп. – Двушку. Чтобы с глаз долой.

– Ты учился в МГИМО. Ты не рассказывал, – повторила я усвоенную информацию.

– Ну да, они же дипломаты, – быстро ответил Филипп: для него это было само собой разумеющимся. – С детского сада меня туда готовили.

Значит, злые равнодушные родители помогли нелюбимому сыну поступить в МГИМО, а потом купили ему квартиру – оттачивали свое коварство.

– Ну видишь, – бесстрастно сказала я Филиппу. – Они были неправы. Ты совсем не остро реагируешь. Проходи, если остаешься.

Я повесила пальто в шкаф и пошла к гостям. Спиной чувствовала, что Филипп плетется за мной в нашу неотремонтированную гостиную.

Была половина десятого вечера. Мы наконец сели за стол, открыли самое холодное шампанское, разлили его по бокалам и выпили за уходящий год. Антон был бледный, Лиза румяная, Антонина задумчивая, Лена с Гошей сосредоточенные, Маруся мечтательная, Кузя снова проголодавшийся, Филипп обиженный, а я – я очень спокойная. Как будто весь запас нервов уже потратила в уходящем году, и сейчас ничто больше не могло вышибить меня из седла. Это был последний круг на карусели, какое к черту седло!

Гоша чуть подвинул тарелки, блюда и салатники, освободил место для своего ноутбука. То ли собирался поработать, то ли заранее готовился к бою курантов.

– У нас тут еще один гость, – сказал Гоша, установив, наконец, ноутбук в середине стола, на возвышении из конфетной коробки.

Тут раздались знакомые позывные скайпа, Гоша коротко щелкнул клавишей и улыбнулся:

– Привет, Риббентроп.

А на экране появился Боря.

Боря выглядел точно так же, как раньше. Удивительно. Последний раз я видела его три месяца назад и почему-то думала, что он должен был с тех пор сильно измениться. Похудеть, например, загореть дотемна, проколоть ухо, сделать татуировку дракона, отрастить волосы до плеч или хотя бы усы (в мексиканских сериалах, помнится, усами мерились эпохи: раз герой в них, значит, прошло двадцать лет). Но Боря был как Боря. Даже майку его я знала – серая такая, мы ее вместе покупали в Брно.

Увидев его в этой майке, я сразу подумала: «Мое платье! Я забыла одеть праздничное платье!» Так и подумала: «одеть», как Надя Шевелева. Платье, в котором я собиралась встречать Новый год, мы тоже купили в Брно. Оно было очень простое, но серебряное, Боре нравилось.

Следующая мысль, возникшая в моем шокированном мозгу, тоже была связана с одеждой. Ассоциация странная, предупреждаю, не очень красивая. В школе, бывало, бегаешь целый день с этажа на этаж, с химии на русский, и тебе вроде бы нормально, но что-то смутно не так. А потом забежишь в пустой класс, оглянешься, подтянешь колготки, которые, оказывается, спустились, или отрежешь ножницами с учительского стола ярлычок на свитере, целый день коловший тебе бок, – и тут-то понимаешь, что значит настоящая хорошая жизнь. Такая сразу радость, такое умиротворение.

Три месяца я не видела Борю, а теперь увидела – и сразу почувствовала: отпустило. Не колет больше бок и колготки на месте. А потом я почувствовала еще кое-что: руки Филиппа на своих плечах.

До Бориного появления Филипп вроде бы сидел со мной рядом, но на самом деле держался подчеркнуто на расстоянии. Смотрел в сторону, отклонялся, складывал руки на груди, демонстрировал, в общем, свое отчуждение и неприсутствие. А тут вдруг подвинулся ко мне вплотную – так резко, что аж стул завизжал, – и обнял. Однажды я видела, как крупный взрослый мужчина, проходя маршрут в веревочном парке, внезапно осознал, что боится высоты, и отчаянно ухватился за ближайший столб. Филипп сейчас так же вцепился в меня. Я чувствовала правым ухом его дыхание, а сама дышала с трудом и очень хотела освободиться от оков.

Боря тем временем весело общался со старыми друзьями и знакомился с новыми людьми. Задавал вопросы, слушал ответы, рассказывал, какая погода в Тель-Авиве (хорошая), просил Кузю показать ему первые подарки, сообщал Антону Полякову, что видел его книгу в магазине в Хайфе, спрашивал у Антонины про родителей и Илюху, у Гоши и Лены – про какую-то группу «Декабристы», у Маруси – про преподавателя Уткина из ее института, с которым почему-то был знаком. Уже минут через пять все забыли, что Боря говорит по скайпу и находится в другой стране. Было полное ощущение, что он здесь, с нами, и без него Новый год ни за что не наступит. Лиза Барбос под общий смех спросила, не положить ли ему пару ложек оливье.

На мне Борин взгляд почти не задерживался, зато я была уверена, что Филиппа он заметил.

Я сидела, застрявшая в Филипповых объятиях, как бумага в принтере, и молчала. Боре я сказала только «Привет» и смиренно улыбнулась, когда Лиза пошутила про оливье. Зато слушать его и любоваться им мне никто не мешал. И состояние «колготки подтянуты, жизнь налажена» не проходило. Колготки, да уж. Давным-давно, в Сочи, Боря рассказывал, как влюбился в меня, и назвал это «мне будто сердце заново запустили». А у меня – колготки. Ясно, кто из нас поэт и кто любить умеет.

– Жозефина Геннадьевна! – услышала я сквозь белый шум.

– М? – обернулась я к сестре Антонине.

– Осталось? – спросила она так, будто я правда понимаю, о чем речь.

– Наверное, – сказала я, а сама мысленно открутила назад разговор, который поддерживала автоматически, не вникая. Кажется, кто-то – Лиза? Лена? – сказал, что не пьет игристое вино, а моя сестра вспомнила, что за диваном у нас оставалось немного сухого красного.

– Бордо, – уточнила на всякий случай Антонина.

– Да-да, бордо. Осталось, – кивнула я так энергично, что Филипп даже убрал от меня руки. – Бесконечный ящик бордо, который год назад привез Боря.

Тут я улыбнулась и храбро посмотрела прямо в экран. Боря тоже смотрел на меня и улыбался. Долго.

– А скажи, пожалуйста… – начал он, но тут громко зазвонил телефон Гоши, а ко мне на колени из-под стола прыгнул кот Зайка.

Филипп отпрянул от меня, испугавшись (не исключаю, что этого Зайка и добивался), кот устроил свою тяжелую задницу поверх разложенной на моих коленях праздничной салфетки, а сам потянулся мордой к ноутбуку.

– Мэ! – поприветствовал он Борю с осуждением. – Думал, и не свидимся, большой парень. Ты там, наверное, в пустыне своей другого котика себе завел, лохматого. И зачем, скажи, тебе лохматый кот в таком климате, а?

– Здравствуй, друг, – сказал Боря. – Прекрасно выглядишь. Новая стрижка?

И вдруг экран ноутбука погас, а Боря пропал. Я, прижимая к себе Зайку левой рукой, правой подвигала компьютер туда-сюда (да, это всегда помогает), но связь была безвозвратно утеряна.

Вернулся Гоша, который уходил говорить по телефону, взял ноутбук, повертел его в руках, удивился:

– Хм, странно. Похоже, сел. Хотя стоял на зарядке.

– А зарядка где? – с отчаянием вопросила я.

– На работе осталась, – растерянно ответил Гоша.

– Так моя же есть, – напомнила сестра Антонина. – Сейчас принесу!

– О, давай, – сказал Гоша. – Только надо, наверное, гнездо предварительно почистить.

– Это попугай поможет, если что, – обрадовалась я. – Проконсультирует!

Перспектива возвращения Бори мне казалась очень важной. Настолько, что я не заметила Гошиного настроения. А он был взволнованный и на Антонину посматривал с опаской.

Наконец мы подключили ноутбук к зарядке, и тогда Гоша тихо сказал нам с сестрой: «Слушайте, тут у нас проблема…»

В общем, оказалось, что звонила Лейсан. Причем из Твери.

– Она сначала сказала: «Мы под Тверью», а я услышал: «Мы под дверью». Думал, приехали сюда, – говорил Гоша тоном немного оправдывающимся.

Но нет, они не приехали в Нехорошую квартиру. Лейсан и Таня сидели в Макдоналдсе где-то в районе Твери. Они отправились из Питера в Москву на машине саксофониста, бойфренда Лейсан, чтобы праздновать Новый год с ее родителями, братом и сестрой, приехавшими из Казани. Остановились перекусить, но Лейсан с саксофонистом поссорились, кажется, из-за морковных палочек. И саксофонист, как человек творческий и нервный, оставил любимую женщину и семилетнего ребенка в Макдоналдсе, а сам лихо развернулся и двинул обратно в Питер.

Я слушала Гошу и понимала: сейчас он умчится спасать бывшую жену, а моя сестра опять захочет с ним расстаться.

– Непонятно, что делать, – закончил Гоша свой рассказ.

– Ну как что делать, – сказала Антонина совершенно спокойно, – ехать в Тверь, конечно. Какие варианты? Таня встречает Новый год в Макдоналдсе и выкладывает морковными палочками слово «Вечность»?

И она улыбнулась Гоше так, что я бы на его месте полюбила ее на всю жизнь.

– Я постараюсь побыстрее, – говорил Гоша, ободренный внезапной Антониной щедростью. – Отвезу их к родителям Лейсан и вернусь. Успеем еще отпраздновать.

– Конечно, успеем, – кивала Антонина. – Хорошо, что ты минералку пил вместо шампанского… Не спеши, поезжай осторожно.

– Может быть, вы с Кузей со мной хотите? – предложил он не подумав, на волне энтузиазма.

– На мустанге? – встряла я. – Там сзади двое детей-то едва помещаются. Кому-то придется на обратном пути бежать за машиной.

– Вообще да, ты права, – согласился Гоша и пошел за ключами от маловместительного мустанга.

Сестра Антонина посмотрела ему вслед с той же ласковой улыбкой и тихо объявила мне вдруг:

– А мы с Кузей поедем к Марине Игоревне.

На секунду мне показалось, она даже рада, что Гоша в новогоднюю ночь отправляется куда-то под Тверь.

– Не должен человек встречать Новый год один, без елки и с больной спиной, пока другие веселятся в его квартире, – сказала Антонина. – Не должен!

Я могла бы возразить: Нехорошая квартира принадлежит вдове сына художника Шишкина, а вовсе не Марине Игоревне, неофициальной вдове самого художника Шишкина. Но Антонина была очень решительна, а Кузя уже тащил в коридор пакет, из которого торчала белая борода. Да и у меня понятие о справедливости иное, чем у тех, кто распределяет квартиры между вдовами.

– Ну одевайтесь, – приказала я. – Ребенок, это твоя борода или мамина?

Антонина и Кузя, оказывается, тайно зашли по дороге из майонезного магазина в клуб «Бурато», открыв его недавно сделанными запасными ключами, и там, в гримерке, нашли костюмы Деда Мороза и Снегурочки. В которые и решили облачиться, чтобы у Марины Игоревны в Гольяново меньше болела спина. Наряженный в шарики веник они тоже брали с собой.

– Прости, дорогая сестра Ж., – винилась Антонина, накручивая фальшивую косу на палец. – Мы с ней встретим и сразу вернемся.

– «Я не могу стать ее очередной потерей», – почти точно процитировала я Алексина, которого мы с сестрой когда-то читали синхронно, на разных улицах города Белогорска. – «И поэтому я еду сдавать свой билет».

Антонина порывисто обняла меня и поцеловала в щеку. Первый раз в жизни.

Они с Гошей и Кузей вышли одновременно – Гоша к мустангу, сестра-Снегурочка с ребенком-Дедом Морозом и елкой-веником к такси.

Я, закутанная в чью-то неопознанную зеленую куртку, помахала двум машинам и вернулась наверх.

А там как раз одевалась в прихожей Лена Большая.

– Тебе тоже тут скучно? – спросила я как можно более невозмутимо.

– Ага, в клубе «22.20» гораздо веселее. Там драка, – парировала она буднично.

– Кто дерется? – не удивилась я.

– Вот еду разбираться, блин, – вздохнула Лена и с сожалением натянула на красиво уложенные волосы маленькую серую шапку. – Организаторы вечеринки не справились с организацией. Какой-то гость наехал на солиста американской группы-хедлайнера. То ли требовал «Мурку», то ли просто гордился родиной и кричал «Янки гоу хоум!». В общем, капец, а Гойко уехал в Тверь, так что теперь в клуб еду я.

– А ты «Мурку» умеешь? – осведомилась я.

– Я все умею, – Лена обняла меня, поцеловала в щеку (эк их всех потянуло) и, опершись о мое плечо, сунула ногу поглубже в правый сапог. – Маловаты сапожки. У тебя случайно не тридцать восьмой?

– Тридцать восьмой, – автоматически кивнула я.

– Ну тогда я вернусь, примеришь, подарю, если что.

И Лена, надев улыбку главного решалы, поехала в клуб «22.20» исполнять «Мурку» и разнимать дерущихся представителей великих держав.

Я зашла к себе в комнату, переоделась в серебряное платье. Сняла со стены игрушечное ружье, повесила на освободившийся гвоздик Марусину квартиру с сочинским двором.

В дверь мою постучали. Тук-ту-тук. И еще один нерешительный тук.

– Чего? – крикнула я.

Автор только что нашедшего свое место шедевра стояла в дверном проеме и тискала в руках телефон. Сдернула с угла зеленый силиконовый бампер – надела обратно. Сняла – надела.

– Чего, Марусь?

Мария-Магдалина Андрющенко, предполагаемая дочь нашего отца, протянула телефон в мою сторону. Как будто комментарий у меня взять собиралась.

– Понимаешь, у меня есть любимый, – быстро произнесла она текст, который, видимо, долго готовила, но боялась обнародовать. – Он женат, но у них с женой давно ничего нет. Я знаю, как это звучит, но он не врет и хороший человек. Игорь… Валерьевич. Мой преподаватель по живописи, талантливый очень.

– Ага, – сказала я в ее протянутый телефон. Прокомментировала.

– В общем, он сейчас написал, что у них с женой произошла финальная ссора, она уехала к маме и узнала обо мне.

Прозвучало так, будто супруга Игоря Валерьевича узнала об измене мужа от собственной матери.

– Игорь хочет встречать Новый год со мной, – выдохнула Маруся и улыбнулась помимо воли. – Вызвал мне такси. Просит приехать прямо сейчас…

Кажется, наша компания сегодня обогатит московские службы такси, подумала я.

– Для нас это важный момент, – почти умоляюще произнесла Маруся. – Можно я поеду, пожалуйста?

Мне хотелось сказать «нельзя» и вслед прочитать целую лекцию о том, как девятнадцатилетним девочкам противопоказано общение с тридцативосьмилетними Валерьевичами.

– Где он живет? – спросила я. – И продиктуй мне номер машины.

– Здесь недалеко, на Преображенке, – зачастила Маруся, которую только что мамка отпустила на дискотеку. – Белый хёндай, номер триста одиннадцать, водитель Рыспек.

Водитель Рыспек, диспетчер Увожуха, подумала я. Проследила из окна за тем, как Маруся, подскакивая как коза, забирается на заднее сиденье белого хёндая. На переднее, значит, не хочет, заботится о безопасности. И куда же ее, такую осторожную, несет зимней ночью, и почему она не боится женатого преподавателя живописи, нарисовавшего ей туманные перспективы?

Я вернулась в гостиную.

Из гостей в Нехорошей квартире остались только Антон Поляков с Лизой Барбос и Филипп. В прошлый раз на Новый год сюда все постоянно приходили, а в этом, значит, только и делают, что уходят.

Антон, кстати, говорил по телефону, и я уловила фразу «Ну куда я сейчас поеду!». Лиза задумчиво тискала кота Зайку, втолковывала ему, что вовсе он не похож на Волан-де-Морта, что бы ни врали всякие маглы. Филипп снова делал вид, что его здесь вообще нет. Сидел на стуле у балкона, листал ленту в телефоне, допивал по капле бордо из бокала. Борино бордо. Кстати, он так и не позвонит больше, раз Гоша уехал?

Ко мне с видом раскаявшегося грешника двинулся Антон, только что закончивший телефонную беседу.

– Поезжай, – сказала я.

– Там Алиска не спит… – начал он.

– Поезжай, – подтвердила и Лиза Барбос, оторвавшись от Зайки. – Дело важное.

– Она только у меня засыпает, – теперь он оправдывался строго в сторону Лизы. – Сонька в истерике, никакой «Игры престолов» не получилось. Я не знаю, почему она не умеет укачивать собственную дочь!

– Поезжай, тебе два взрослых человека говорят, – повторила Барбос. – Какая разница, почему Сонька не умеет. Может, потому, что нервничает и ребенку это передается. Может, потому, что не высыпается. А ты вот высыпаешься и не нервничаешь. Check your privilege!

Услышав последние слова, Филипп у балкона встрепенулся и шаркнул стулом.

А Антон, продолжая для вида возмущаться Сонькиной несостоятельностью как родителя, устремился в прихожую.

– Я приеду, как только Алиска уснет, – поклялся он мне, расцеловав нас с Лизой в щеки, как с недавних пор стало принято в этом доме. – Она спит до утра, если уже решила…

Дверь за Антоном закрылась, мы с Барбос постояли у вешалок.

– А чья это зеленая куртка? – спросила Лиза.

– А чего это ты не влюбляешься? – спросила я.

Мимо нас пронесся кот Зайка, преследуемый невидимыми демонами.

Следом за ним под свет блеклой коридорной лампочки явился Филипп.

– Слушай, уже поздно, – сказал мне бойфренд в новогоднюю ночь. – Я пойду. Как-то плохо себя чувствую, то ли красное вино не стоило после шампанского, то ли холодец этот ваш… Who knows. Поеду высплюсь хоть раз в году. А то мутит.

И он неловко притянул меня к себе – так, будто после слов «мутит» и «холодец ваш» во мне должны были взыграть романтические чувства пополам со всепрощением.

– Может, таблеточку? – спросила Лиза Барбос с плохо скрываемой насмешкой.

– Я выпью дома, спасибо, у меня американские…

Мы с Лизой синхронно закивали, как пара рубашек, сохнущих на веревке во дворе в ветреный день.

Филипп торопливо надел поданное пальто, протер пальцем носок блестящего правого ботинка и поцеловал меня в щеку. Тоже в правую – в какую поближе.

– Я напишу тебе, Happy New Year, – проговорил он уже у лифта, набирающего скорость.

В ответ Елизавета Барбос, отпихнув меня от двери, с удовольствием ею грохнула.

На плечо мне сел попугай Исаич – я-то думала, он уже давно спит в клетке, досрочно встретив год Петуха.

– Улетел, но обещал вер-рнуться, – проворковал он.

– Да уж, все обещали, – подтвердила я. – Но по факту нас осталось двое.

– А сколько у нас шпаг, – прошелестела оптимистичная птица. – Четыр-ре!

– И то верно, – я осторожно погладила серую попугаичью голову. – Ты, кот Зайка, Лиза и я. Кот весь вечер жрет что-то со стола, так что будет Портос.

– В мер-ру упитанный в самом р-расцвете сил, – вернулся Исаич к цитированию «Карлсона».

Ну вот и мы. Атос, Портос, Барбос и Д’Артаньян. Атос явно я – потому что для графа де Ла Фер троих гостей слишком мало. А Д’Артаньян…

Тут оставленный на столе Гошин ноутбук снова заиграл мелодию скайпа, и на экране высветилось слово «Риббентроп» и Борина фотография.

В этот же момент Елизавета Барбос в ужасе произнесла два слова:

– Блин! Утюг!

Я рассмеялась в голос:

– Да ладно! Барбосик, серьезно? Утюг?!

– Погоди, – она наморщила нос: вспоминала. – Я погладила платье, повесила его…

– На что повесила? – зачем-то спросила я. – Оно же без бретелек…

– На штуки эти, – кивнула она куда-то в район подмышки, – петельки. Повесила, вернулась к гладильной доске и…

– И выключила утюг! – подсказала я. – Ты не можешь не выключить утюг, не такой ты человек. Ты правильная, педантичная и занудная, за что я тебя и люблю.

– …вернулась в гладильной доске, и тут мне позвонила мать. Из Омска. Третий раз уже, так что пришлось взять.

Тут как раз замолчал скайп – Боря отчаялся дозвониться. Ну вот и все.

– Я поговорила с родителями, опять пошла выключать утюг. Но по дороге заметила, что одна складочка на платье не отгладилась. А я занудная, как ты любишь, – напомнила Барбос. – И вот я стала гладить его заново. А что потом – хоть убей не помню. Обычно я выдергиваю вилку, оборачиваю провод вокруг утюга и специально пою песенку: «Утюги за сапогами, сапоги за пирогами, пироги за утюгами, кочерга за кушаком». А сейчас не пела… Значит, не выключила. Сколько стоит такси в новогоднюю ночь?

– Я тебе вызову, – обреченно пообещала я. Я знаю, сколько зарабатывает Лиза – не столько, чтобы ездить на такси за утюгами с кочергой и кушаком. – Одевайся.

– Э, нет, я сама, – воспротивилась она. – Не хватало еще. Я и так тебя тут одну бросаю.

И Елизавета Барбос, заспешившая в прихожую, показала подбородком на Гошин ноутбук. Который, кстати, снова издавал чарующие звуки скайпа. Боря звонил в третий раз, прямо как Лизина мама из Омска.

Я нажала на зеленую кнопку.

– Привет, – сказала я Боре. – Тут как раз последний гость уходит.

– С Новым годом, Борис! – нагнулась Лиза к экрану. – Мы еще встретимся!

И, клюнув меня в зацелованную уже правую щеку, замахала руками (провожать не надо) и убежала. Я даже дверь закрывать не стала. Села против ноутбука, расправила на коленях серебряное платье, улыбнулась Боре. Он тоже улыбался и молчал, не торопил.

– Привет, – повторила я. – Надеюсь, хотя бы Новый год сегодня придет, а не уйдет.

– Да, было бы хорошо, – коротко ответил он. И когда Боря стал таким немногословным? Наверное, он просто имеет в виду, что старый год у него не слишком удался – благодаря в основном мне.

– А когда там праздник приходит в Тель-Авив?

– Через час после Москвы, – сказал Боря. У него были поразительно черные глаза. Такие, в которых можно… Нет, тонут вроде обычно в синих, а в черных что – спасаются? Не ко мне вопрос, мне, как известно, больше удаются метафоры с подтянутыми колготками.

– Понятно, – кивнула я, получив информацию о разнице во времени между столицами двух государств. – Значит, у тебя сейчас половина одиннадцатого.

К ужасу своему, я не знала, что говорить дальше. Обсудим, сколько времени в Копенгагене, Кабуле и Канберре, может быть? Или сразу попрощаемся, раз уж все уехали.

– А куда все уехали? – спас меня Боря. Он всегда спасает, да.

– Кто куда, – начала я подсчет. – Гоша – в Тверь за Лейсан и Таней, у них проблемы с морковными палочками. Антонина с Кузей – в Гольяново к Марине Игоревне, у нее спина. Лена – в «22.20», у них драка. Антон – в Химки, у него ребенок. Маруся – на Преображенскую площадь, у нее Игорь Валерьевич. А Лиза – на улицу Красных Зорь, у нее утюг. Никого не забыла?

Конечно, я забыла Филиппа. Но намеренно – вот такая я хитрая.

– Кот на месте? – удостоверился Боря.

– О да, – заверила я. – Не то что в прошлый раз.

А дальше все пошло как-то легко. Я рассказала Боре историю о том, как Зайка случайно уехал в Тулу. И о том, как мы с девчонками пьяные встречали на вокзале тетю Марусю с колбасой. И о том, как появилась в моей жизни Маруся, которая Мария-Магдалина. И о том, как искала после Шаболовки хорошую квартиру, а нашла Нехорошую – про астролога Аркадия с джакузи и лиловым унитазом, про беременную Катю и ее чихуахуа, про ключ в сигаретной пачке, ушибленную руку Леонидыча и многодетную мать Женю Кольцову. Я также сообщила, что мои родители переехали в Краснодар, а офис – на Новую Ригу, и об успешности обоих этих мероприятий. Всю жизнь Боре, в общем, пересказала, за исключением той ее части, что касалась Филиппа. Даже жалко – Гришу бы я, например, с радостью упомянула, как и дедушку Бориса Ивановича, и соседку Дашу, и вечеринку с крокодильей головой.

Боря тоже кое-то рассказал о себе. О родителях, о трех-четырех новых бизнесах, о том, что уже объехал на машине весь Израиль. Брал вольво S90 напрокат.

– Как, кстати, Шварцман? – спросил он. – Хорошо себя ведет?

– Идеально, – призналась я. – Официально лишаю его звания икаруса. Шварцман – машина в лучшем смысле этого слова. Я очень тебе благодарна за него.

Получилось неловко – будто я благодарна Боре за то, что он уехал в Израиль. Неловкость эту я попыталась сгладить, начав сравнивать Шварцмана со своей прошлой машиной.

– Помнишь мой старый опель? – спросила я. – Ося я его звала, а в сердцах еще и Истеричкой. Ося был не просто машиной, а экомашиной. На нем было написано Eco. То есть он всячески защищал природу. И знаешь, было ощущение, что в основном от меня. Или от человечества в целом. Он мог заглохнуть в любой момент – очень сильно экономил бензин. На оживленном перекрестке любил, например, отключиться. Или по пути на парковку в торговом центре – когда угол подъема градусов восемьдесят. Особенно он ненавидел стоять первым на светофоре, нервировало его это. Все ждут зеленого, а Ося зеленого боится. Слишком высокие ожидания, знаешь ли. И вот зеленый загорается, а Ося затухает и уходит в астрал. И дальше я пытаюсь привести его в чувство под громкое единодушное бибиканье тех, кто стоит за мной – ведь не один Ося у нас нервный… Короче, Шварцман на этом фоне просто чудо. Спокойный, надежный, полный достоинства. Все умеет, слушается меня, но и сам умница. Огромный такой интеллигентный брюнет, любовь моя.

Тут получилось, что последним предложением я довольно точно описала Борю, поэтому пришлось добавить:

– Только хрен припаркуешь!

С этой романтичной фразой Новый год как раз наступил.

Я увидела в углу экрана цифры 00:00, поспешно налила себе теплого просекко поверх лимонада, Боря ушел на пару секунд из кадра и вернулся с красивой бутылкой примитиво, которую ловко откупорил в прямом эфире.

– Ну, с Новым годом, Москва! – сказала я преувеличенно бодро, прислонив бокал к экрану.

– С Новым годом, Джо, – тихо ответил Боря.

Мы еще немного поговорили.

А потом все как начали приходить!

Сначала явилась Елизавета Барбос с бутылкой полусладкого игристого вина дагестанского производства.

– Мне подарили, – объяснила она. – Оно розовое и бантик золотой, не отказываться же. Утюг, кстати, был выключен. Я спела ему песню и отправила спать.

Вслед за Лизой, конечно же, приехал Антон Поляков. Он привез хворост. Не тот, что в лесу собирают, а тот, что пекут.

– Сонька просила тебе передать, – объяснил он. – Я приезжаю, а Алиска уже спит, уснула. А Сонька, когда нервничает, печет. И когда хочет извиниться, тоже печет. В общем вот.

Антон сунул мне большой промасленный кулек хвороста и переключил внимание на Лизу. Сказал ей, например, что в такси почитал о ее родном городе Омске и выяснил, что там бывают пыльные бури, а в его родном городе Воткинске пыльные бури тоже случались. Лиза, не найдясь что ответить, вручила Антону дагестанское полусладкое и спросила, умеет ли он его открывать. Черные Антоновы брови сошлись на переносице: challenge accepted, сказал бы Филипп, если бы его кто-то спрашивал (или помнил).

Дальше в Нехорошей квартире стало интересно: например, появилось трое парней в лыжных костюмах и ни одной лыжи. В руках подростки держали по бутылке брюта.

– Господи, – произнесла я, открывая дверь Илюхе со товарищи.

– До Рождества вообще-то семь дней, – заметил Илюха.

– Это как посмотреть, – возразил запальчиво очкастый Жека. – У католиков…

– Евгений, оставьте католиков в покое, – предложил накачанный Гавриил раздраженно и стал искать кота. – Кис-кис, ты где? Давай уже иди сюда, котолицизм будем исповедовать.

Я воззрилась на снимающего ботинки Илюху.

– А Архангельск? А триста тысяч коробок картофельного пюре? А прыгать в снег?

– Допрыгались, – Илюха мрачно снял шапку. Волосы под ней были мокрые и торчали во все стороны. – Коробки погрузили, лыжи погрузили, все погрузили, кроме нас. Жека забыл паспорт.

Жека бочком, с видом виноватым и в то же время независимым, протиснулся в гостиную, где Антон Поляков сражался с намертво застрявшей в бутылке пластиковой дагестанской пробкой.

– Как забыл паспорт? – не поняла я. – Вы же тут триста тысяч раз проверили свои паспорта. Когда ваш АБ приезжал.

Видимо, мое любимое число – триста тысяч. Надо будет указать в резюме.

– Евгений взял загранпаспорт, – объяснил Гавриил, упавший уже в объятия Зайки. – А билет покупался на обычный российский.

– А проводник попался принципиальный, – дополнил Илюха, безуспешно приглаживая волосы.

– Да похмельный он был, а не принципиальный, – отчаянно прокричал Жека из гостиной. – Или злой, что работать приходится в новогоднюю ночь.

– Короче, – отмахнулся Илюха от Жеки, – Жеку не сажали. АБ, ТТ и ГБ полчаса уговаривали проводника посадить Жеку, а он ни в какую.

– Ну если уж ГБ не посадил… – согласно кивнула я.

– Не посадила, – поправил Гаврииил. – Галин-Борисна, завуч, она самая убедительная.

– В итоге Жека сказал, все, я не еду. И мы сказали, что тоже не едем, – финализировал Илюха. – Остальные тридцать семь человек тоже хотели остаться, но мы их успокоили. Весной на Кавказ поедем, ничего страшного.

– Мэ! – подтвердил кот из мускулистых рук Гавриила. – Весна хорошо, зима – холодно, котик мерзнет.

– Проходите уже, – поторопила я Илюху с Гавриилом. – Где вы, кстати, шлялись все это время? Поезд ваш с лыжами ушел часа два как.

– Пешком шли с Ярославского, шампанское искали, где продадут, – объяснил Илюха. – Ну, вам, в смысле, шампанское. В итоге Жеке продали по загранпаспорту. Он сказал, там написано, что ему восемнадцать, и они поверили.

– По-английски сказал? – вздохнула я.

– Ага. Евгений у нас очень умный, практически гений, – гарантировал Гавриил. – Не, серьезно, когда не надо тупо взять правильный паспорт, он прямо Эйнштейн.

Подозревая, что гениальная дружная троица уже выпила первую из незаконно добытых бутылок где-то на качелях между Ярославским и Курским вокзалами, я погнала их в гостиную – закусывать.

Там они быстренько наполнили свои тарелки до потолка, вступили с Борей в беседу о поэзии футуристов (не помню, как об этом зашла речь – кажется, Боря просто упомянул своего приятеля Лившица, который вот так же систематически забывал паспорт и потому эмигрировал в Израиль только с третьей попытки) и помогли Антону открыть бутылку плоскогубцами. Как раз наступил Новый год в Израиле, и мы шумно отметили его приход.

Тогда мне позвонила Маруся. И так плакала, что было ясно: не поздравлять звонит.

– Малыш, ты где? Куда тебе прислать такси? – спросила я, оставив остальные вопросы на потом.

– Я… Около подъезда… – рыдала она.

– На Преображенке? – уточнила я, стараясь не упоминать слова типа «Игорь», «живопись» и «жена».

– Около твоего, – зарыдала Маруся с удвоенной силой. – И мне стыдно!

– Сейчас приду за тобой, – оборвала я разговор, оделась и схватила с вешалки ту самую, ничейную зеленую куртку. Черт ее знает зачем. Марусе явно не помешает немного тепла.

Я вышла во двор, огляделась: нет никакой Марии-Магдалины Андрющенко, только вспышки дешевых фейерверков. Может, она со стороны Садового меня ждет?

А, нет. Вон сидит на уголке песочницы, прячется.

– На, – я подошла к песочнице и накрыла Марусю зеленой курткой поверх ее собственной, черной. – Отморозишь себе еще…

Она молча закуталась в куртку, пост свой не покидала.

– Малыш, – я второй раз назвала ее малышом, и это вышло как-то естественно, – пойдем. Стыдно должно быть не тебе.

– Я встречаюсь с женатым человеком, – сказала Маруся неожиданно взрослым голосом. – Конечно, должно. Его жена вернулась прямо передо мной… Он мне сообщение написал, когда я уже уехала. А так – просто не открыл дверь в подъезд. Наверное, сказал жене, что пьяные ломятся. Я раза три позвонила в домофон, постояла там и ушла. А водитель Рыспек ждал меня, оказывается. Сказал: я думал уехать, если вы в подъезд зайдете. Видимо, я не похожа на человека, которого куда-то впустят… Я потом тут у вас вошла с кем-то в подъезд, чтоб Рыспек не волновался и ехал спокойно, но опять вышла… И сижу.

– Ох, – я подняла ее с песочницы, как большую. – Пойдем выпьем. Ты хотя бы совершеннолетняя.

Хватит уже сидеть и стоять у подъездов.

– А кто нет? – очнулась Маруся.

– Там у нас три веселых и находчивых лыжника, а еще влюбленный Поляков, Лиза Барбос и снова на экране Боря Шпиц из Израиля.

– Это же который твой Боря? – Маруся обняла меня за талию. – Он мне понравился в скайпе, очень добрый.

– Ага. Был, – я открыла подъездную дверь. – Был мой, в смысле.

– Ы-ы, – коротко заплакала Маруся. – Как же хочется новогоднего чуда!

А к нам из-за угла уже бежал компактный Дед Мороз, махал красным пластиковым пакетом и кричал:

– Эй-эй! Не закрывайте!!! Мы ключи забыли!!!

Я поймала Деда за бороду и остановила его на бегу.

– Стой! А где Снегурочка? Ее что, украли? – вспомнила я канонический сюжет всех новогодних представлений от детского сада до взрослых корпоративов.

– Нет-ет, не украли, – обрадовался Кузя и стал прыгать вокруг нас с Марусей, как вокруг елок. Борода подпрыгивала ему в такт. – Снегурочка вон идет. То есть мама. Мы, кстати, с Мариной Игоревной решили, что если я Дед Мороз, то мама – Прабабушка Мороз, она же моя мама, поняли?

Прабабушка Антонина уже подходила к подъезду. Она все еще была в Снегурочкином парике и осторожно несла перед собой на вытянутых руках большое блюдо со снежками.

– Как хорошо, что вы тут, – Антонина была не по-снегурочьи румяная. – Придержите-ка дверь!

– Ой, это что, пирожные? – восхитилась Маруся, разглядев как следует снежки.

– Ага, представляешь, – с энтузиазмом ответила Антонина. – Демины привезли. Преподаватели из «Бурато». Они сразу после двенадцати к Марине Игоревне приехали, она так рада была! И нам вот снежков отсыпали.

– Из них можно делать маленьких снеговиков, мы с Таней будем лепить! – вмешался Кузя и нажал кнопку вызова лифта.

– Отлично! У нас там наверху еще хворост, – вспомнила я. – Антон принес.

– Его что, мачеха в лес послала? – уточнила Антонина.

– Примерно. В десертах мы теперь недостатка не испытываем.

– Ничего-о, – сестра закивала головой так, что чуть не снесла ею верхний снежок. – Тут скоро будет еще народ. Гоша везет Таню, она не захотела к казанским родственникам, а захотела к нам…

– Потому что те бабушка с дедушкой всегда ее укладывают спать! – пояснил Кузя. – А у нас дома спать не обязательно, я вообще никогда не сплю!

– Это ты, ребенок, опеке только не рассказывай, – приобняла я Кузю, пропуская его и Антонину со снежками и Марусей в лифт. – Кто там еще едет? Одной Тани мне мало!

– Лена Большая едет с большой же компанией. Звонила, спрашивала, удобно ли это. Я не поняла, что у них там за пожар…

– Там драка, – подсказала Маруся.

– А, ну значит драка, – согласилась Антонина. – Может, у нас финальная битва пройдет. Она сказала, музыканты какие-то с ней.

– «Поддоны БУ!»? – попыталась угадать я. – Дуэт из одиннадцати человек?

– Нет, американские вроде. Но «Поддоны» тоже едут, они в другом клубе сегодня выступали. Правда, усеченным составом, честным дуэтом. Ну, плюс, кажется, перкуссионист…

– Вот это я понимаю, – удовлетворенно произнесла я. – Теперь похоже на Нехорошую квартиру!

Лифт как раз остановился, наша шумная толпа смешалась с шумной толпой в квартире – и мы стали ждать прибытия следующих шумных толп.

В четыре часа утра 1 января 2017 года гости перестали приходить. Последними приехал звукоинженер Хан из «22.20» – друг Гоши и ментор Илюхи. Он отработал смену в клубе с организаторами вечеринки, допустившими драку, и его, видимо, потянуло к своим. Хан явился вовремя: на кухне как раз решалась судьба Илюхиной рок-группы – ей придумывалось название. В брейнсторме принимали участие все, кто имеет какое-то отношение к музыке. Например, американская группа «Декабристы», которую привезла на наше афтепати Лена Большая, ялтинский дуэт из трех человек «Поддоны БУ!», сотрудники клуба «22.20» (включая его совладельца из скайпа), и я, умеющая играть на гитаре.

Илюха сообщил, что они с парнями благодаря звукоинженеру Хану уже почти закончили первый альбом и грешно дописывать его, не определившись с названием.

– У вас есть хоть один вариант? – спросила я. – Чтобы было от чего отталкиваться.

– Есть, но очень тухлый, – признался Илюха. – «Илья про рок».

– И там только Илья заявлен, – подал голос тщеславный Жека в очках. – А нас все-таки трое.

– Мы пытались составить название из первых букв наших имен, – поделился мускулистый Гавриил. – Гаврила, Евгений и Илья. Но получился немного не тот месседж, и папа у меня слишком православный, не одобрит…

– А если из фамилий? – предложила Лена Большая.

– Селиванов, Яворский, Иоффе, – продекламировал Жека, слегка поклонившись на «Иоффе». – Бились-бились, из всего этого сочинили только адское «СелЯвИ».

– Почему, можно… «ЯСИ», – не сдавалась Лена.

– Яси, которые косили конюшину? – прищурился Илюха. – Мы не хотим ничего косить.

– Ок, а что хотите? – взялась за дело группа «Поддоны БУ!»: они были люди опытные, в прошлом году на этой же кухне мы придумывали название им.

– Что-то простое, но эффектное, – объяснил Гавриил, из которого бы получился отличный клиент рекламного агентства.

– Вижу ежа! – завопил вдруг перкуссионист «Поддонов». Мы испуганно огляделись, а потом поняли, что парень просто предложил название.

– Зову сову! – поддержал тему Боря с экрана.

– Беру баррэ? – с сомнением произнес Гоша.

– А мне всегда нравилась фраза из третьего «Крепкого орешка» – «Кинолог, в бойлерную!», – скромно сказал звукоинженер Хан. Это была самая длинная его речь на моей памяти, все даже притихли из уважения.

– Залечь на дно в брюках! – вспомнила Лена еще один фильм.

Дальше креатив задымил, мы выкрикивали, в общем-то, любые слова:

– Анархисты седьмого дня! – Это Антонина в кухню зашла за шампанским.

– Вооруженный глаз! И дресс-код – монокль… – мечтал Жека.

– Убежденный… нет, переубежденный холостяк, – это уже я.

– Сильные мира CEO, – а это Антонина никак не уходила.

Воцарилось молчание.

– Поющие в коровнике, – в отчаянии произнес кто-то из «Поддонов».

– Это типа «Звуки Му»? Хотя бы про музыку… – воодушевился Гавриил.

– Кстати, может быть, вам выбрать название уже существующей песни или альбома и сделать его названием группы? – предложил долго думавший Гоша. – Как Ladytron или Placebo. Кого вы там слушаете?

– У них школа БГ, – напомнила я. – Значит, слушают БГ. Какой у вас любимый альбом?

– Допустим, «Дети декабря», – быстро ответил Илюха, и тут его озарило: – Кстати о декабре. Может, «Декабристы» помогут? Чего они молчат.

«Декабристы» сидели, улыбались и ели оливье, который хвалили, но упорно называли potato salad. Они вообще не понимали, что у нас происходит – им, кажется, было достаточно, что никто, для разнообразия, не дерется.

Илюха обратился к ним по-английски, подключил к обсуждению. Минут через пять было решено: раз название американской группы связано с российской историей («Декабристам» действительно нравились декабристы с Сенатской площади), наши парни обязаны назвать свой коллектив в честь чего-нибудь эпично-американского. Так у беседы появился новый вектор.

– Гимн российской конфедерации, – предложил кто-то.

– Пока, Покахонтас!

– Thanks, Givi! А что, мы булочки у Гиви покупаем около школы, вкусные…

После этого Хан еще раз предложил «Кинолог, в бойлерную»: мол, «Крепкий орешек» же, куда эпичнее и куда более по-американски! Настойчивым оказался звукоинженер.

Илюха, Гавриил и Жека ни на что не соглашались.

– Вы прямо как гордые папаши, – заметила я. – Которые не могут придумать имя ребенку, потому что ребенок этот слишком хорош для всех существующих имен.

И тут лицо Илюхино озарилось вдохновением и он выпалил:

– Точно! «Отцы-основатели»! The Founding Fathers. Как вам?

Гавриил с Жекой хором заголосили, что идея хорошая, «Декабристы» ее тоже опасливо поддержали, а уж мы-то все и подавно: все-таки между «Вижу ежа» и «Отцами-основателями» разница заметная, а нам еще на концерты их ходить. Мы посчитали международный саммит закрытым и двинулись в гостиную: Илюха обещал научить «Декабристов» петь русскую новогоднюю песню.

В гостиной Антон Поляков с Лизой Барбос накрывали стол к чаю. Кузя, Таня и Маруся на полу играли в «свинтуса». Кот Зайка спал на диване, и его не будили даже регулярные крики «хлопкопыт!». Идиллическая картина: как будто семья с тремя детьми и котом готовились к файф-о-клоку – только, как всегда, в пять утра.

– Может быть, кто-то хочет кофе? – спросила Лиза, получила в ответ несколько скромных «мне, пожалуйста» и пошла на кухню. Я тоже развернулась и направилась туда: надо задействовать все свободные руки и всю технику.

Я сунула капсулы в две имеющиеся кофемашины, поставила чайник, засыпала кофе в гейзерную кофеварку и френч-пресс, огляделась в поисках турки – сама выпью по-турецки, если другого не достанется. Лиза внимательно смотрела в трясущийся холодильник – искала молоко.

– На дверце внизу, рядом с майонезом, – подсказала я. – А кто тебе шампанское-то подарил? Тайный Санта?

– Дядька из подъезда, – сказала Лиза, счастливо состыковавшись с молоком. – Смешной такой, в ушанке.

– Мешок картошки не предлагал? – полюбопытствовала я. – Или лапти из фантиков.

– Нет, но ругался, что бизнес плохо идет. Мы с ним даже выпили немножко на лестничной клетке, тоже розового дагестанского, и даже из настоящих бокалов. Странный Новый год получился, но… классный какой-то.

Она задумалась – то ли о картошке, то ли об Антоне.

– Жалко только, что ты зря ездила к утюгу, – сказала я, «поймав» кофе, убегающий из турки.

– А вы нормально с Борей поговорили? – спросила Лиза.

– Ну… да. Даже хорошо.

– Значит, не зря, – сказала она беспечно.

И я поняла, что ни к какому утюгу мой коварный Барбосик не ездил, а Новый год, видимо, встретил на лестничной клетке с незнакомым человеком в ушанке.

Я хотела сказать ей что-то доброе, но тут до нас донеслось вдохновенное и заглушающее любую мысль пение Илюхи:

– В лесу! Родилась! Елочка! A Christmas tree was born!

Когда мы принесли кофе и заварочный чайник с чаем, в гостиной нашли обескураженных «Декабристов», которым «Отцы-основатели» с жаром объясняли сюжет песни про елочку. Илюха подыгрывал себе на гитаре и на ходу переводил каждый куплет на английский. Он как раз дошел до самого сложного:

– Чу! Снег по лесу частому

Под полозом скрипит (Блин, каким полозом!)

Лошадка мохноногая (Какая на фиг?!)

Торопится, бежит…

Э-э-э…

Snow in the forest

Is doing squeak squeak squeak

Horse with very hairy legs

Is running very quick!

– Horse with very hairy legs? – переспросил сраженный в самое сердце главный «Декабрист». – So that’s your Christmas song?

– Это вы еще наш «хеппи бёсдей» не знаете, про неуклюжей, – самодовольно улыбнулся перкуссионист группы «Поддоны БУ!» и нежно погладил свой радужный ксилофон с динозаврами.

– А кстати! – принял вызов Гавриил. – Щас сыграем!

Но мы призвали всех пить чай, кофе и остатки шампанского, а также поглощать запасы кондитерских изделий, от шоколадной колбасы до меренговых снежков.

Я сидела прямо у балкона, поэтому сумела выскользнуть туда со своей чашкой кофе (американо, между прочим, а не турецкого!) при первой же возможности. Было холодно, но с кофе и новогодним настроением – терпимо. В углу, под правой балконной колонной, я заметила серебряную коробку с красным бантом и большой открыткой. Открытка гласила: «Волчку от мамы и папы, твоих друзей». Я аккуратно сняла серебристую обертку – всегда жалко ее рвать, – открыла коробку. Там были синие бокалы, как у Моники в сериале «Друзья». Я давно такие хотела, искала. И немножко поплакала, увеличивая слезами объем кофе. На соседнем балконе все еще стояла новогодняя елка. Зимой и летом стройная, зеленая, нарядная, как велено. Только хороводов вокруг нее никто не водил, обидно.

– Привет, елка, – сказала я ей. – Ты очень красивая. И много-много радости принесла, не думай. Все в порядке.

– А у тебя-то все в порядке? – спросила елка. Точнее, Антонина, тоже протиснувшаяся на наш балкон.

– Нормально, – пообещала я сестре. – Даже желание, можно сказать, сбылось.

– Не расстраивайся из-за Фила, – попросила Антонина. – Он…

А, точно, Филипп, который ушел в ночь, а потом поедет жить в Новогиреево. Или Новокосино? Да какая разница.

Балконная дверь со скрипом приоткрылась, и мы услышали, как Гавриил, превозмогая слабое владение английским, пытается передать основной смысл куплета про то, как прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете и бесплатно покажет кино-эскимо.

– Хеликоптер! Альбус Дамблдор! Синема! Фри! Презент! Файв хандред эскимос!!!

– What? – не уставал удивляться главный «Декабрист». – Five hundred eskimos? Why?!

Он, конечно, понял это как «подарит пятьсот эскимосов». Добрый Дамблдор-рабовладелец, против таких как раз выступали настоящие декабристы.

Я допила кофе, который на морозе уже собирался превратиться в кофе со льдом.

– Пойдем, может? – спросила Антонина. – Холодно.

– Ага, – согласилась я. А потом добавила очень спокойно: – Знаешь, у Бори там, оказывается, девушка. Но все будет хорошо.