Нехорошая квартира, нехорошее состояние, 4 ноября

Разбудил меня домовенок Гриша, которому опять надо было гулять. Он топтался у кровати и поскуливал – хотя и пытался себя сдерживать. Филипп на Гришины танцы и вокальные экзерсисы отреагировал просто: накрыл голову подушкой и громко вздохнул. Гриша расстроился и заработал лапами сильнее. Сбегал для убедительности в прихожую – показал, куда ему надо. Вернулся, увидел, что хозяин из-под подушки так и не вылез, разочарованно тявкнул и посмотрел на меня. Морда у него была скорбная, бородатая челюсть подрагивала. Когда я в детстве, обижаясь, выпячивала нижнюю губу, папа называл это «сковородничек» – и тут же делал то, о чем я просила. Грише, в совершенстве освоившего искусство сковородничка, отказать было и вовсе невозможно.

– Может, я с ним погуляю? – спросила я Филиппову подушку.

– Ты ангел, – протрубил Филипп и, отбросив подушку, сел на кровати. – А я тогда завтрак пока закажу.

Ну что ж, зато никакой неловкости наутро после совместно проведенной ночи, и темы для разговора искать не надо.

Я сползла с кровати, разыскала свою одежду, вышла в прихожую. Гриша уже ждал там, бегал туда-сюда, выписывая восьмерки. Когда я начала натягивать сапоги, скорость его резко увеличилась – пес поверил в чудо. На всякий случай, закрепляя результат, он совершил пару впечатляющих прыжков у крючка, на котором висел его поводок.

– Дверь просто захлопни, – распорядился Филипп из спальни.

Мы вышли в заснеженный двор. Я остановилась было на пороге, желая насладиться видом только что, за ночь, написанной зимней сказки, но Гришу белое нетронутое полотно явно нервировало – ему хотелось срочно вытоптать на нем свою историю. Он дернул поводок и понес меня вперед, как маленький мощный черный паровозик.

– Слушай, ездовая собака, сбавь скорость, – сказала я ему. Гриша обернулся, посмотрел на меня вопросительно и все-таки притормозил.

– Да, так лучше. Молодец! – оценила я.

Гриша изобразил хвостом восторг от похвалы и бросился обнюхивать большое дерево, которое не видел аж со вчерашнего вечера.

Прогуляли мы в итоге довольно долго – сходили в Нескучный сад, побратались с двумя джек-расселами, двумя мопсами и одним пуделем, пококетничали с девочкой корги, обругали (издалека) заносчивого добермана, подивились равнодушию старого ньюфаундленда.

– Это гриффон у вас? – спросила малорослая хозяйка ньюфаундленда. – Смешной. Как будто не собака, а нечисть.

Мы с Гришей вежливо улыбнулись, но немножко все-таки обиделись: это я могу называть его домовенком, а другие нет. Я вспомнила о другой нечисти – коте Зайке, который сегодня ночевал в Нехорошей квартире с Илюхой и попугаем (то есть, с его точки зрения, совсем один) и почувствовала себя виноватой: выгуливаю тут чужих собак, пока родной кот страдает.

– Не пора ли нам домой, – сказала я Грише. Тот попытался было изобразить новый сковородничек, но быстро понял, что фокус не пройдет, и засеменил к подъезду.

У подъезда я обнаружила, что не знаю кода, не помню номера квартиры и не взяла с собой телефон. Ключей у нас с Гришей тоже не было, а дверь мы захлопнули. Я поискала взглядом табличку над подъездом. Этаж у Филиппа вроде бы седьмой, а на лестничной клетке по четыре двери, и его последняя, можно подсчитать… Но тут дверь подъезда стала медленно открываться. Ура, мы спасены!

Спасителем нашим оказался очень древний дедушка в таком же древнем коричневом пальто – старики в этих пальто, кажется, рождаются. И клетчатыми шарфами они тоже сразу укомплектованы – за версту видно, какой этот шарф кусачий. Для полноты картины не хватало лоснящейся шапки-формовки и авоськи. Но наш дедушка был без шапки, а вместо авоськи нес ярко-желтый пакет из супермаркета, на котором было написано «Я помогаю детям». К этому пакету Гриша и ринулся. Я испугалась: дедушка имел вид настолько неустойчивый, что даже компактная собака вроде Гриши, казалось, легко собьет его с ног и превратит в пыль.

– Нельзя! – строго сказала я, одной рукой натягивая поводок, а другой придерживая подъездную дверь.

– Почему же нельзя, если дедушка сказал можно! – возразил человек в пальто неожиданно молодым голосом. Ну не совсем, конечно, юным, но и не старческим-скрипучим. У актеров в советских фильмах 1950-х годов были такие голоса – звучные и выразительные.

Гриша тем временем оставил в покое пакет и лизнул деду руку – как будто внезапно вспомнил порядок действий.

– Мы с Гришей хорошо знакомы, – пояснил дедушка. – И он, насколько мне известно, любит сосиски с сыром.

При слове «сосиски» Гриша поднял хвостом небольшой ураган. Дедушка сноровисто залез в пакет, оттуда достал другой пакет, поменьше, развернул его и достал сосиску.

Я забеспокоилась: мне ничего говорили о том, можно ли Грише колбасные изделия. Вчера он при мне ел какой-то модный корм. А что, если…

– Не волнуйтесь, – примирительно сказал дед, задержавший, к Гришиному неудовольствию, лакомство в воздухе. – Это хорошие сосиски.

Пес, по-видимому, данную точку зрения разделял да и вел себя так, будто встречи с дедом и сосисками для него были обычным делом.

– Я каждое утро Гришу угощаю, – подтвердил дедушка мои мысли. – С ним обычно Дашенька гуляет с четвертого этажа. И она нас не выдает.

Дашенька – видимо, та самая dog sitter, которая заболела. А дед смотрел на меня выжидательно: хотел гарантий, что тоже сохраню их маленькую тайну.

– Эм, – сказала я и перестала натягивать поводок: разрешила Грише взять сосиску из рук дедушки.

– Вот и славно, – улыбнулся старик. – Будем знакомы. Я Гришин сосед, меня зовут Борис Иванович.

Четыре сосиски спустя мы с Гришей звонили в дверь Филиппа, а Борис Иванович пошел гулять в одиночестве по Нескучному саду.

Филипп открыл не сразу, а когда открыл, выглядел заспанным.

– Привет, – сказал он, удивленно щурясь. – А я уснул, представь. Gosh, лапы!!!

Последнее он раздраженно крикнул Грише, который попытался прорваться в квартиру, пропустив обязательные водные процедуры. Лапы Грише тоже мыла я – Филипп нервничал оттого, что не успел заказать завтрак, и теперь лихорадочно тыкал в телефон и ругался на виснущие сайты и неинтуитивное расположение кнопок.

– Я, наверное, поеду, – сказала я, опуская чистого Гришу на пол. – Меня дома кот ждет, позавтракаю с ним.

– Ох, надо было и мне кота заводить, – ответил Филипп хмуро. – С ними проблем меньше.

И он с видимым облегчением отложил телефон.

Я снова надела только что снятые сапоги и пальто, попросила Филиппа принести мне сумку и телефон из спальни. Он, зевая, ушел в комнату, вернулся с моими вещами и протянул их мне, перегнувшись через лужу из растаявшего снега, который Гриша притащил в квартиру.

– Ну пока, – сказала я Филиппу, а потом Грише: – И тебе пока.

Гриша бросился ко мне, боднул мои колени, постучал по ним хвостом, ткнулся мокрым носом мне в ладонь. Филипп зевал все шире, с места не двигался. Когда я начала открывать дверь, он встрепенулся вдруг и, хитро изогнувшись, поцеловал меня куда-то между щекой и ухом – куда достал. На этом свидание и закончилось.

В метро я почувствовала, как горит щека, которой он касался губами. Переночевала у мужчины, выгуляла его собаку, посмотрела, как она нелегально ест сосиски, вымыла ей лапы и уехала домой. Принесла много пользы, нечего сказать. Нет, а чего ты ждала, спросила я себя. Большой любви? Благодарности? Завтрака, может?

Ну, я ждала… продолжения. Хорошо же все начиналось. Классные кафе, правильные разговоры, Академия наук, собака славная, и снег, и дедушка в пальто, Борис зовут. И ночью все было куда темпераментнее, чем утром.

Я замотала головой, напугав женщину, стоявшую передо мной на эскалаторе. Так, все, срочно забыть и эту ночь, и это утро, и этот поцелуй Иуды то ли в щеку, то ли в ухо. Да какого Иуды – Филипп тебя не предавал, ничего тебе не обещал, зато много говорил о свободе личности и о том, что «в отношениях двух взрослых людей, может, и есть всего два главных закона – не давить и не торопиться». А ты явно поторопилась и теперь умираешь от стыда, хотя ничего плохого тоже не сделала.

Когда я добралась до Нехорошей квартиры, стыд улегся, а щека гореть перестала. Ну не вышло у тебя, Жозефина, ловко и красиво, как в кино, отомстить уехавшему Боре, с первого же раза отыскав себе новую хорошую любовь в клубе «22.20»! Подумаешь. Рано делать сковородничек. Не получилось кино – зато получилась жизнь. А в ней – и маргарита в ледяных бокалах, и снежинки на пальто, и меренга на лимонном пироге, и Джек Николсон. Все это было хорошо, а остальное можно смыть, добравшись до душа.

А потом – спросить у Бори, как его дела.

Я открыла дверь Нехорошей квартиры. В прихожей меня встретил не кот, не Илюха и даже не попугай, а друг Илюхи, мускулистый Гавриил.

– Простите, мы с Жекой думали свалить до того, как вы придете, – объяснил он, улыбаясь, и бережно взял у меня пальто. – Играли вчера допоздна, решили уже ночевать…

– Да ладно уж, – улыбнулась и я. – Здесь всегда кто-то ночует. Завтракать будете?

– Жека и Илья спят еще, – Гавриил, вспомнив об этом, перешел на шепот. – И кот тоже, и попугай. Мы их кормили и воду меняли, и лоток…

– Молодцы, – кивнула я. – Я вас тоже покормлю, когда будете готовы. Стучите в комнату с ружьем.

Парень прошептал «спасибо» и на цыпочках пошел в гостиную. Вскоре оттуда раздался низкий скрип (Гавриил сел на диван), а потом высокий скрип кресла-кровати и недовольное ворчание Жеки: «Че ты, рано ж еще…» Кот не показывался: видимо, для ночлега выбрал Илюхину сычевальню. Попугай и тот молчал.

Я бросила сумку в комнате с ружьем (называть ее своей комнатой пока не привыкла) и, прихватив пижамные штаны и майку, отправилась в душ. Минуту простояла под горячей водой, смывая память о сегодняшнем утре, надела пижаму, вернулась в комнату, натянула на себя половину одеяла и проспала тысячу часов.

Разбудил меня кот своим фирменным укоризненным «мэ».

– Ничего не знаю, – пробормотала я. – Всю ночь была здесь, никаких собак не выгуливала.

Зайка прыгнул на мою кровать и свернулся на ней всепрощающим узлом. А я включила подаренный Кузей ночник-медведь и проспала еще миллион часов.

Когда к вечеру я вылезла из постели, в Нехорошей квартире, кроме меня, уже не было ни одного человека. В ночнике-медведе села батарейка, он не светился. Где-то вдалеке попугай пел про розового фламинго. Под дверью нашлась белая картонная коробка с запиской: «Мы стучали, но… Это вам на новоселье яйцеварка, она все умеет, зовут Яйцеслав Восьмой». И подпись: «Гаврила и Женя». Я открыла коробку. И правда, яйцеварка, блестящая, хромированная, на восемь яиц. Будет дружить с бесчисленными кофеварками – какой только техники теперь нет у нас на кухне!

На кухне, кстати, было чисто. То ли парни не ужинали и не завтракали, то ли проявили сознательность и убрали за собой. К холодильнику была пришпилена магнитной коровой еще одна записка: «Предупреждение: молоко довольно винтажно. Илья». Я достала яйцеварку из коробки, скомкала картон и бросила его в мусорное ведро. В ведре нашла тонну яичной скорлупы и две упаковки от сосисок, забитых целлофановыми шкурками. Ужинали, значит – и завтракали.

Эх, сосиски. Эх, собака Гриша и дедушка Борис Иванович.

Я прислушалась к себе: нет, стыда уже точно нет. И сожаления, в общем, тоже. Вот и отлично – можно выпить кофе без винтажного молока и продолжить длинные праздники – от них осталось два дня и один вечер. Помнишь, ты хотела написать Боре? Может быть, хватит откладывать? Я сунула в кофеварку капсулу, налила воды, нажала кнопку и зашла в комнату за телефоном. Что написать Боре? «Привет»? «Говорят, дела твои не очень. Вот и мои тоже»? «Ты хотел знать, люблю ли я тебя, так вот…»? Я включила телефон. Много сообщений – от родителей из Краснодара, от Антонины из Белграда, от Барбос с улицы Красных Зорь, от Солнечной и Антона из Строгино, от телефонного оператора, банка, косметической сети и магазина спорттоваров.

И от Филиппа – самое верхнее, недавнее: «Прости меня, пожалуйста! Я совсем не morning person, плохо соображал утром и не высыпался неделю. Проснулся сейчас в ужасе: как я мог тебя так отпустить! Еще раз – прости. Должен тебе завтрак (хотелось бы большего, но это на твое усмотрение). Pleeeeeeeeease!» Сообщение сопровождало фото Филиппа с Гришей – и вопрос еще, у кого морда печальнее и сковородничек убедительнее.

Я налила себе кофе, несколько раз перечитала послание Филиппа, выучила его, придумала семь остроумных ответов и написала один: «ок».