Курский вокзал, 10–11 ноября

Ноябрь, чуть вильнув в сторону ухудшения, вроде бы выровнялся, и снова все наладилось. За длинные выходные я еще дважды побывала в гостях у Филиппа на Ленинском и оба раза выводила Гришу гулять утром. Во-первых, Филипп и правда далеко не жаворонок, ранние подъемы давались ему мучительно – я же встаю довольно легко. Во-вторых, я полюбила бродить по полупустому Нескучному саду и здороваться с собаками и их хозяевами. В-третьих, мы подружились с дедушкой Борисом Ивановичем, и их с Гришей сосисочные пиры я честно держала в секрете. А в-четвертых, сам Гриша мне очень нравился: и его живость, и целеустремленность, с которой он знакомился с миром, и готовность благодарить и боготворить любого, кто подарит ему немного ласки (или сосисок). Гриша бесхитростно радовался мне, с восторгом бросался к Борису Ивановичу, едва почуяв его приближение, а Филиппа в прихожей встречал залпами воображаемых фейерверков.

– Он тебя любит, – уверенно изрекла я, когда мы сидели на кухне у Филиппа и завтракали доставленной к порогу кашей с голубикой и тостами с пашотом.

– Это не любовь, это влюбленность, – пошутил Филипп, кивнув в сторону Гриши, который замер у стола в позе фотографирующегося первоклассника. – Причем влюбленность в пашот!

При слове «пашот» первоклассник Гриша с надеждой облизнулся.

– Только не давай ему ничего со стола, – предостерег Филипп. – И так слишком много внимания.

Меня удивил последний аргумент: не «ему вредно», не «у него особая гриффон-диета», не «на фига я тогда корм покупаю», а «слишком много внимания».

– Мне, конечно, по темпераменту больше кунхаунд бы подошел, – объяснил Филипп. – Флегма такая, обожаю. Или кот, опять же, с которым гулять не надо. А не это.

«Это» вскочило и исполнило пируэт: услышало слово «гулять» – но зря обрадовалось…

– А почему ты тогда выбрал гриффона? – спросила я, дуя на кашу: к пашоту приступать не спешила, неловко было перед Гришей. – Видно же, что он категорически не кунхаунд, кто бы это ни был.

– Моя бывшая жена – заводчик гриффонов. Наверное, я хотел произвести на нее впечатление, – Филипп немного нервно поправил свои красивые очки. – Пока ухаживал за ней, говорил, что мечтаю о такой породе. И она мне одного щенка оставила, когда уходила. Все, можешь осуждать.

– Погожу пока, – возразила я. – Кот, если что, отписан мне в наследство моими бывшими и их детьми.

– Ну, ты, как всегда, победила. Уйди отсюда, хватит пялиться, не могу!

Последнее относилось, вроде бы, к Грише – который, сделав самый скорбный из всех сковородничков, отбыл в прихожую на свой коврик. Тоненький, сиротский серый коврик.

– Может, ему лежанку купить специальную? Диванчики такие есть… – начала я.

– По-моему, моя собака тебе нравится больше, чем я, – улыбнулся Филипп, подошел и обнял меня сзади, зарылся лицом в мои волосы. – Это ужасно несправедливо. А я ведь даже завтрак сегодня заказал, я молодец!

В общем, вопрос собачьего диванчика повис в воздухе.

После длинных выходных начались еще более длинные будни. К нам на работу приехало иностранное начальство, целая делегация. Новый офис гостям понравился: хозяйственный отдел (подозреваю, обратившись к черным магам) за праздники придал помещению рабочий вид. Днем мы все заседали на митингах и брифингах, а вечерами развлекали наших визитеров – группами водили их в музеи, бары, клубы и театры. Больших начальников – в элитные заведения, начальников рангом пониже – в места попроще. Так, в среду мы с генеральшей Валерией Расторгуевой из трейд-маркетинга сопровождали четырех так-себе-боссов в Малый театр (большие боссы в это время сидели, соответственно, в Большом). Спектакль шел на Большой Ордынке, а не на исторической сцене.

– Ну, хоть Ордынка у нас большая, – шутила Валерия Расторгуева, когда так-себе-боссы не слышали. Впрочем, все остальное время она с ними общалась – объясняла, что происходит в спектакле (мы смотрели «8 любящих женщин»), рассказывала, что по этой же пьесе Франсуа Озон снял фильм, сыпала подробностями на беглом, пусть и простоватом английском. Гости были довольны, а мне почти ничего не приходилось делать, так что Валерию я тем вечером особенно любила.

После спектакля мы посадили иностранную делегацию в такси, а сами пошли к метро – машины обе оставили дома, так как в театральном буфете нам полагалось выпить с подшефными по бокалу шампанского.

– Ох, подышать хоть настоящим воздухом, – статная Валерия развела плечи, будто пытаясь растянуть легкие пошире, и с удовольствием засопела носом. – А то все кондиционеры, все ненастоящее.

– М, – согласилась я. – Спасибо тебе за то, что взяла на себя все общение. Вчера я с другой группой просидела в «Докторе Живаго» четыре часа – мы торжественно ужинали. Сегодня уже еле языком ворочаю, особенно английским.

– Да не вопрос, – отсалютовала Валерия, усердно выполняя план по вдыханию настоящего кислорода. – Всегда рада потрепаться-то. Мне муж говорит: Лер, я знаю, почему ты рыбу не любишь – потому что она молчит!

Она спохватилась вдруг:

– А вообще-то он у меня интеллигентный. Театрал, меломан, синефил, – сказано это было с интонацией «не подумай плохого». – Все, что я сегодня этим парням про кино да про театр задвигала, от него и узнала.

– Кем он у тебя работает, говоришь? – я была уверена, что Валерия упоминала профессию мужа, ведь к нему сводилась почти любая наша беседа.

– Преподаватель, детишек учит, – коротко ответила она и внезапно сменила тему. – Жози, а сколько тебе лет?

– Тридцать один, – удивилась я.

– А, – кивнула она. – Ясно. А мне вот тридцать девять. С половиной. Есть у тебя карточка на метро или тебя пропустить?

В метро мы с Валерией уже не говорили ни о возрасте, ни (что особенно странно) о ее муже. И вид у командирши Расторгуевой впервые за наши три года совместной работы был совсем не бравый – подавленный. Чем я так ее расстроила? Тем, что спросила, кем работает муж? Или тем, что мне тридцать один? Надо было сказать сорок один, ругала я себя. Валерия мне нравилась, и видеть ее такой грустной оказалось невыносимо: как будто атлант вдруг опустил руки.

На следующий день все боссы уехали. Сфотографировались с местным начальством на фоне модной бело-лиловой стены в новом офисе, выразили надежду, что нашу с ними молочную компанию ждут небывалые надои, и отчалили в Шереметьево. По этому поводу у нас с Елизаветой Барбос сразу сломались компьютеры: мой завис, а ее не включался. Зато прямо над нами задул холодным воздухом кондиционер: действие черной магии прекратилось. Солнечная принялась спасать гору бумаг на своем столе и пролила на него только что приготовленный на офисной смузи-станции фиолетовый смузи. Попик отсутствовала – вторую неделю лечила бронхит дома.

– Как же я хочу обратно на Якиманку! Проклятый опенспейс, – ругалась Солнечная, вытирая смузи со стола. Мы с Барбос подавали ей бумажные полотенца и не возражали: нам в новом офисе тоже не очень нравилось.

К компьютерам подошел нахохленный сисадмин и замахал на нас руками: уходите отсюда, вы все ломаете одним своим присутствием. В этот момент на рабочую почту пришло письмо от руководителя хозяйственного отдела – того самого, что занимался, в частности, переездом. Письмо было помечено флажком: особая важность, значит. Мы с Лизой уткнулись в телефоны и прочитали:

«Уважаемые коллеги! Прекрасная новость: кофеварка в оранжевой кухне 4 этажа СНОВА ВРЕМЕННО РАБОТАЕТ! Напоминаем ПРАВИЛА ПОЛЬЗОВАНИЯ КОФЕВАРКОЙ. 1. НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ПОЧИНИТЬ КОФЕВАРКУ САМОСТОЯТЕЛЬНО!»

Мы с Барбос отреагировали хором.

Она: «Первое правило бойцовского клуба…»

Я: «Широко жил партизан Боснюк!»

Я решила переслать это письмо Филиппу: ему должно понравиться. Тем более недавно он рассказывал мне, как у них на работе какая-то девочка из маркетинга предложила «уважаемым коллегам», включая генерального директора, «срочно ознакомиться с порно-роликами». Имелись в виду промо-ролики («По крайней мере, все на это надеются», – завершил историю Филипп). Вечером мы с ним собирались пойти в кино на «Прибытие», но я, честно говоря, лучше бы посидела в тихом кафе или даже дома – «прибытие» начальников и все сопутствующие мероприятия меня порядком утомили. Я хотела предложить это в следующем сообщении, когда Филипп ответит на письмо о кофеварке. Но он не ответил.

Мой компьютер наконец отвис, я села было работать. Однако меня постоянно кто-то отвлекал: то громкая Солнечная, у которой со стола что-то поминутно падало, то разъяренный сисадмин, у которого не получалось включить комп Лизы, то сама Барбос – она пыталась влезть в компьютер Попик, но тот не принимал ее пароль. К тому же каждый человек, проходивший мимо нашего отдела, на самом деле мимо не проходил. У всех возникали ко мне или моим сотрудникам вопросы, в основном пустяковые. Срабатывал рефлекс: увидел коллегу – надо что-то ему сказать. Права Солнечная, проклятый опенспейс! Я осознавала, что злюсь в основном из-за Филиппа. Он так мне ничего и не написал, хотя и прочитал мое сообщение про кофеварку…

Когда Боря уехал, я, помнится, сидела на раскладушке в комнате Антонины, вспоминала свою жизнь и клялась: все, я больше не буду бояться, что меня кто-то бросит. Бойся не бойся – бросят все равно. Иногда кажется, что страх что-то компенсирует: мол, понервничаю сейчас, чтобы не было больно потом. Но это иллюзия. Больно будет, да еще как. Так что лучше хотя бы сейчас побыть спокойной храброй Жозефиной – взять себя в руки и нести по жизни с достоинством.

Я украдкой заглянула в телефон: никаких вестей от Филиппа. Мне было совершенно ясно, что паниковать не стоит. Во-первых, он тоже на работе и, вероятно, занят. Во-вторых, мог не понять, чего смешного в письме про кофеварку. В-третьих, это одно неотвеченное сообщение, блин! Человеку нужно личное пространство – как и тебе, например, в вашем опенспейсе. Сосредоточься уже на работе!

И я сосредоточилась. До семи вечера стоически смотрела только в компьютерный монитор. А в семь пришлось взять телефон и позвонить Филиппу: надо же понять, где мы встречаемся и когда. Трубку он не взял. И через десять минут тоже. Солнечная и Барбос ушли домой, а я не знала, как поступить. Звонить еще? Ехать домой на такси (я снова была без машины)? Искать расписание корпоративных маршруток до метро «Строгино»?

Телефон зажужжал: нет, не Филипп. Сестра Антонина спрашивала, рассчитывать ли на меня сегодня в смысле ужина – а я и на этот простой вопрос ответить не могла.

– Перезвоню, – ответила я быстро, сделав вид, что очень занята. И снова села думать, как же быть.

На нашем этаже появилась Валерия Расторгуева, которую я вчера расстроила. Что ж, сегодня моя очередь грустить.

– Подбросить тебя до метро? – деловито спросила Валерия. От вчерашней ее печали не осталось и стыда, генеральская выправка вернулась. – До дома не могу: мне потом в торговый центр. У мужа утром командировка, а сейчас пишет, что лямка на рюкзаке оторвалась. Сто раз предлагала в мастерскую отдать, теперь придется покупать новый…

Не встречала я человека, который бы с таким удовольствием и нежностью говорил об оторванной лямке рюкзака.

От слов Валерии мне вдруг стало тепло. Что-то есть на земле стабильное – вот Расторгуевы друг друга любят, атланты небо держат. Я приняла решение: еду в Нехорошую квартиру, Филиппу больше не звоню и не пишу.

– До метро так до метро, – объявила я Валерии. – Видела письмо про кофеварку?

С трудом собранная конструкция «Храбрая Жозефина» СНОВА ВРЕМЕННО РАБОТАЛА.

Валерия, как и обещала, высадила меня у метро «Строгино». До «Курской» я доехала быстро, в пути читала жутковатый норвежский детектив и только на улице, по дороге к Нехорошей квартире вспомнила, что забыла перезвонить сестре Антонине (вот видишь, Жозефина, люди иногда забывают перезванивать!).

– Привет, – сказала я в трубку. – Я уже подхожу, прости. Купить что-нибудь?

– У нас все есть, – ответила сестра необычайно весело. – И еда, и гости, но…

– Гости? Илюха, что ли, с пацанами? Тогда надо купить еще еды. Три.

– Не-ет, – сказала Антонина. – Не угадала.

– Гоша? Твои родители?

– Тоже нет!

– Ну?! – Я еле устояла, поскользнувшись у подземного перехода, а сестра развлекает меня загадками.

– Купи, пожалуйста, цветы, – прошептала Антонина, видимо, сменив локацию. – Тут Лена Маленькая. И у нее день рождения. Возможно, сегодня.

Как только я выбрала в ближайшем цветочном подвале семь идеальных желтых хризантем, мой телефон снова зазвонил. И нет, это был не Филипп, а Мария-Магдалина Андрющенко, она же Маруся.

– Жозефина, добрый вечер, – заговорила она своим звонким голосом отличницы и тоном человека, в любой момент готового снова перейти со мной на «вы». – Я хотела спросить, не могла бы я в виде исключения переночевать сегодня у тебя в квартире? Э-э… Не в той вашей квартире, где я всегда живу, а в той, где жил художник Николай Шишкин. Дело в том, что завтра рано утром мне выезжать на экскурсию с Курского вокзала, а я задержалась в институте, и…

– Приезжай, – отрезала я, прервав ее заготовленную речь. – Ждем. Можешь купить цветов?

В прихожей меня встретила сестра Антонина с очень синими глазами.

– Так вы уже начали, – догадалась я.

– Ой, да чуть-чуть шампанского выпили, – отмахнулась сестра. – А то Лена Маленькая порывалась уйти сразу как пришла.

Что ж, на Лену это вполне похоже.

– А из какой чашки она пьет? – Я направилась в кухню, строгая, но справедливая. – Из желтой, с коровой, надеюсь?

– Она пьет из маминого хрустального фужера, – удивилась сестра. – Какие еще коровы, Жозефина Геннадьевна? Ты оставляй работу на работе-то.

А я уже вручала Лене букет желтых хризантем:

– С днем рождения!

– Спасибо, – Лена испуганно вскочила с табуретки – так, будто я сейчас начну охаживать ее веником за отсутствие коровы. – Завтра.

– Что завтра?

– День рождения завтра, – объяснила Лена и отпила из хрустального фужера для храбрости. – А сегодня надо встретить тетю Марусю.

– Какая она тебе тетя? – удивилась я. – И откуда ты знаешь?

Тут мы обе замолчали. А сестра Антонина решительно поставила на стол третий бокал:

– Так, сестра Ж., догоняй. А то мы явно в разных системах координат сейчас находимся, мне лично твоя логика недоступна.

Она открыла холодильник, достала красивую, фигурную бутылку кавы – почти пустую, хватило мне ровно на бокал.

– О, как раз, – обрадовалась Антонина. – А вторую нам откроешь? Пожалуйста.

Я умею ловко открывать шампанское, папа научил (перед моим отъездом в общежитие провел мастер-класс: сказал, пригодится, и был прав). Сестра Антонина бутылок боится, ходит с ними в ванную – ей там кажется безопаснее, – заворачивает в полотенце, сильно отклячивает зад, руки отводит далеко вперед, зажмуривается: в общем, один раз я застала эту сцену, очень смеялась, но повторения, пожалуй, не хочу. Я хлопнула пробкой новой кавы, налила девушкам по бокалу и произнесла тост:

– Ну, за завтра! Раз заранее не поздравляют.

– Да ты поздравляй, – разрешила отчего-то смелая Лена. – Постараюсь дожить. А завтра все равно с тетей Марусей праздновать.

Мы выпили, я начала что-то подозревать:

– Наверное, ты не мою предполагаемую сестру Марусю имеешь в виду?

– Нет, свою. Сестру свекрови. Мне надо ее сегодня встретить в час ночи на Курском. Она приезжает из Белгорода.

– К тебе на день рождения?

– Да, – Лена увлеченно наливала себе следующий бокал. – Такая традиция. Празднуем семьей.

– Твои родители, значит, завтра приедут?

– Нет, мои родители завтра не приедут, – проговорила Лена быстро. – Потому что…

Но она не закончила фразу – а я не стала спрашивать, почему, например, тетю Марусю встречает ночью хрупкая Лена ростом в 157 см, а не ее большой и толстый (уверена, что он именно такой) муж.

– А скажи-ка, – повернулась я к Антонине, – где у тебя еда? Ты же сказала, ничего покупать не надо.

– Да Лена принесла всякого сыра-винограда-крекеров. Я нам нарезала немножко камамбера, а все остальное разложила и убрала в холодильник, чтобы не испортилось до твоего прихода. А пицца в пути.

– Давно убрала?

– Полчаса назад где-то, – подсчитала сестра.

– Да уж, за полчаса все испортится, особенно крекеры. Они падут первыми. В сыре злостные микроорганизмы постараются основать государство, а столицей его станет славный город Виноград.

– Бе-бе-бе, – аргументировала Антонина и снова полезла в холодильник.

– У моей сестры интересные представления о свежести продуктов, – объяснила я кротко смеющейся Лене. – Параноидальные. Ты бы видела, с каким вниманием она читает упаковки! Как следователь – отчет криминалиста. И всегда думает, что несчастный творожный сырок имеет преступные намерения и хочет на нее напасть. Ведь сегодня десятое число, а у него срок годности истекает двенадцатого!

Антонина сунула мне в рот виноградину и изрекла:

– Все я правильно делаю. Лен, отдай мне букет уже! Поляков подарил нам вазу.

Лена так и держала мои хризантемы на коленях. И, судя по лицу, расставаться с ними не желала.

– Я очень люблю цветы, – призналась она, допив второй – только на моих глазах – бокал кавы. – А эти еще и желтые. И такие свежие!

– Это потому что у них нормальный срок годности, – заключила Антонина. – Давайте-ка выпьем за одиннадцатое число. Которое завтра. Лене исполнится… сколько тебе исполнится?

– Э, – вмешалась я, вспомнив, как расстроилась намедни Валерия Расторгуева, которой я назвала свой возраст. – Везде тебе надо дату изготовления посмотреть. Может, человек не хочет говорить!

– Да почему, – возразила Лена. – Тридцать четыре.

– Ого, я думала, ты моложе меня, – сказала я. На самом деле я так, если честно, не думала: Лена Маленькая, хоть и маленькая, выглядит вполне как взрослая. – С наступающим тебя! Подарок придется дарить позже, я же не знала про день рождения.

– Да я и не хотела говорить, – улыбнулась Лена. – Случайно проболталась.

– То есть ты просто так пришла сюда с двумя бутылками кавы и горой потенциально опасных крекеров? Чтобы скоротать время до приезда тети Маруси?

– Ну ты же сказала, что можно приезжать по четвергам, – засмущалась вдруг Лена. – А сегодня как раз…

Тут я поняла, что она, наверное, и в прошлый четверг приходила. Когда Антонина с Гошей были в Белграде, а я – на Ленинском у Филиппа, который меня сегодня бросил. Вот черт.

– Только она не с двумя бутылками кавы пришла, а с четырьмя, да пребудет с нами бог Дионис, – отвлекла меня Антонина от неудобных мыслей. А Лена заглянула в глаза: не переживай, все в порядке.

Тут зазвонил домофон.

– Пицца! – Антонина бросилась в прихожую.

– Маруся! – встрепенулась и я.

– Тетя Маруся? – поразилась Лена, но с места не встала.

Из Кузиной комнаты прибежал, собственно, Кузя, а также заспанный кот Зайка. Даже не встречает меня уже – хорошо у лысой нечисти с социализацией. Оказалось, мы с сестрой обе угадали: Маруся и пицца приехали одновременно. Курьер, серьезный и очень юный, передал коробки Антонине и Кузе, а Маруся вручила мне сложный и довольно огромный бело-желтый букет.

– Вот. Надеюсь, в вашем твоем вкусе, – она так и произнесла: «в вашем твоем». – Если что, есть еще колбаса.

– Цветы не мне, – шепнула я и кивнула в сторону кухни.

– А кому? – опешила Маруся.

– У Лены Маленькой день рождения, – ответила я. – Помнишь ее с новоселья? А в обычные дни можешь ночевать у нас просто так, без цветов, как ни странно. И даже без колбасы.

Антонина вернулась с кухни, где оставила пиццу, деловито забрала у Маруси палку сервелата (конечно, надо же срочно отправить его в холодильник, а то нападет!).

– Проходи, Лена на кухне, – сказала я и вернула Марусе букет. Она задумалась, потопталась в прихожей, влезла в свой необъятный рюкзак, что-то там нащупала и вытащила шуршащий пакет. В нем была веселая шапка с помпоном – желтая.

Эту шапку Маруся преподнесла Лене вместе с букетом.

– Желтенькое, – произнесла Лена, чуть не плача, и прижала все свои богатства к груди. – Спасибо большое, деточка.

Деточке Марусе тоже налили кавы. А деточке Кузе – колы. Мы все сели за стол.

– Елена Викторовна, какую пиццу вы пр-редпочитаете? – поинтересовался галантный кавалер Кузя, который вдруг начал рычать, как попугай Исаич. – Пепер-рони, гавайскую, четыр-ре сыра или кар-р-бонара?

– Сейчас решу, – задумалась Лена.

– Скор-рее, – поторопил голодный Кузя. – Скажите свое мер-рзкое слово!

– Какое?! – рассмеялась Лена.

– Свое мерзкое слово, – удивленно повторил Кузя и перестал рычать. – Есть такое выражение, Анна Александровна на уроках его употребляет.

Объяснив ребенку, что на самом деле употребляет его учительница, мы и сами продолжили употреблять. Кава лилась водопадом, пицца не заканчивалась, крекеры хрустели как новые.

– Елена Викторовна, – обратилась я к Лене, когда Антонина пошла укладывать Кузю спать. – Напомните мне, когда прибывает поезд вашей тети Маруси. А то, боюсь, забудем ее встретить, Дионис нас побери. А вы, Мария-Магдалина, может, спать пойдете от греха? У вас же поезд как раз утром. Я не выгоняю, я беспокоюсь – на правах самой трезвой в этой компании.

– У тебя усы от крекера, – сообщила Лена и захихикала. Маруся сосредоточенно изготавливала кораблик из куска камамбера, пластинки чеддера и зубочистки.

– Понятно, – оценила я обстановку. – Не пора ли чаю выпить?

– Зачем, – отозвалась Маруся. – У меня в рюкзаке еще бутылка розе.

– Что у тебя за экскурсия? На которую ты везешь колбасу и вино.

– Да какая экскурсия, – зевнула Маруся, у которой чеддер снова соскочил с зубочистки. – С парнем я еду.

Мы с Леной взволнованно приподнялись и синхронно склонили головы. Два бокала выпил ребенок. Два!

– А парню случайно не тридцать восемь лет? – как можно небрежнее поинтересовалась я.

– И-и-горь, – сказала Маруся.

Антонина вернулась на слове «Игорь» и сразу поставила чайник.

– У кого еще какие тайны? – спросила она, шаря по полкам. – Мамочки, тут на чае написано «очень крепкий». В нашей ситуации это опасно. Другой возьму.

У Маруси как раз получился кораблик, и она презентовала его Лене на салфетке:

– Яхта «Елена»!

Чайник забурлил, заволновался, Антонина успокоила его, нажав на рычаг, а Лена сказала вдруг:

– Надо же, «Елена». А мой папа меня не хотел называть Еленой. Хотел Эленой. Но когда я родилась, мама его отговорила.

– А твоего папу зовут Витя! – с восторгом сообщила Маруся. – Потому что ты – Елена Викторовна!

– Ага, – Лена вытащила из яхты мачту-зубочистку и вставила ее обратно. – Только папа Витя меня ненавитя. Нена… видит!

– А вот и тайна, – обрадовалась Антонина Витиной ненависти. – Выкладывай!

– Ой да ну, – пьяно покачала головой Лена. – Мы были у нас на даче под Тулой на папин день рождения. Папа сцепился с моим мужем из-за шашлыка. Папа всегда мариновал мясо в майонезе, а муж хотел в луке с уксусом, как его дед делал. Разругались, папа вообще вспыльчивый. Начал орать: «Тебе шашлык доверять нельзя, а я тебе, паскуда, дочь доверил!» Муж на «паскуде» психанул, сказал, поехали отсюда. И я поехала. Папа сказал, я предательница и больше ему не дочь. Мама пыталась всех помирить, безрузуль-результатно, вот. Муж к ним теперь не ездит и не хочет, чтобы я ездила. Ну отпускает иногда, но мне там тяжело, душно… Папа так молчит! А возвращаюсь – муж тоже молчит, обижается. Я ж говорю, предательница.

Мы трое тоже помолчали. Не потому, что обижались. Я хотела высказать все, что думаю о папе Вите, безымянном Ленином муже и их манере обращаться с людьми. Но кава подсказала мне следующую реплику:

– В кефире.

– Что? – переспросила удивленно Лена.

– В кефире шашлык лучше мариновать, – пояснила я виновато.

Но Лена ничуть не оскорбилась. Вместо этого встала, поддерживаемая напуганной Антониной, на табуретку, схватилась одной рукой за висящее на стене бра в виде гнома и громко потребовала:

– А давайте проголосуем! Кто за кефир?

Я подняла правую руку, левой взяла чью-то, точно не мою, каву.

– А кто за майонез? – продолжила Лена и подняла руку.

Маруся щелкнула пальцами (терпеть этого не могу) и пошла в прихожую – за розе.

Вернулась, проголосовала за уксус-лук: ее папа Сергей маринует именно так. Антонина воздержалась – любит только ребрышки в соевом соусе с медом.

Дальше мы устроили еще немного розе-демократии: голосовали за окрошку (одна за кефир, двое за квас, Маруся внезапно за минералку – рецепт ее мамы), котлеты (надо класть в котлеты булку? – лучше наоборот, класть на булку котлету! – единогласно), пюре (Маруся добавляет сыр, Лена – яйцо, мы с Антониной обеих осуждаем). Собирались еще поднять тему правильного оливье, но отказались от нее: слишком скользкая. При слове «скользкая» Лена попросила снять ее с табуретки: вдруг стала бояться высоты. Зато в остальном осмелела.

– Вот не обижайтесь, только не обижайтесь, девочки, – начала она, и мы немного напряглись: мало ли какие у нее к нам претензии. Но Лена несколько раз включила-выключила бра-гномика и заявила максимально дерзко: – Вам не кажется, девочки, что вкус папайи нектоль-несколько переоценен? И он напоминает сладкую вареную морковку.

– А манго похоже на мыло, – подхватила Маруся.

– А Жозефина – блондинка!!! – совсем некстати вступила Антонина.

Мы еще раз спонтанно проголосовали. Постановили, попререкавшись, что на самом деле я русая. Как и все присутствующие дамы. Как и все жительницы России (нам тогда хотелось мыслить глобально, простите нас, выраженные блондинки, брюнетки и рыжие).

Потом я принесла гитару и мы что-то пели. «Белая гвардия, белый снег» – точно. И кажется, «Зеленая карета» и «Зорька алая» – по всей палитре прошли. Потом Антонина возмечтала срочно испечь кексы, но, не встретив сопротивления, пригорюнилась:

– Мама говорит, муку надо взвешивать. А как ее взвешивать, а? Сначала взвеситься самой без муки, а потом с мукой? Ну чего вы, я правда не понимаю!

Маруся смеялась не переставая и еще иногда икала.

Разливая по бокалам последние капли розе, сестра Антонина серьезно, очень трезвым голосом обратилась к Лене:

– Дорогая Лена. У меня к тебе следующее праздничное спецпредложение. Если вдруг с тобой кто-нибудь не разговаривает, приезжай сюда. Мы тут вообще никогда не молчим!

Через пару часов мы вчетвером, плечом к плечу, стояли на зябкой платформе номер 2, путь номер 3. Антонина держала два Лениных букета и колбасу. Маруся все еще икала. Я слушала, как автоматическая вокзальная женщина повторяет противным голосом: «поезд из седьмого тупика» – и тихо, как мне казалось, напевала: «Из седьмого тупика начинается река».

– Белгород? – осведомилась я, временно обуздав пение.

– Ик, – ответила Мария-Магдалина.

– Лен, – не сдавалась я. – Белгород? Тетя Маруся прибывает из Белгорода?

Все молчали. Антонина выписывала в воздухе знак вопроса – сервелатом. Было четкое, очень новогоднее ощущение, будто мы не встречаем тетю Марусю, а провожаем Павлика.

Лена, стоявшая между мной и Антониной, начала сползать. Она натянула на глаза желтую шапку с помпоном и бодро спросила:

– Какая тетя Маруся?