Москва, снег, Академия наук, 1–3 ноября

Хороший поначалу выдался ноябрь. Даже будто и не ноябрь вовсе.

Нет, погода была вполне традиционной – стабильный «минус», грязный снег и ветра, выдувающие из человека остатки золотой солнечной пыли вместе с памятью о лете. Но настроение у нашей небольшой компании не падало ниже нуля.

Когда я вернулась в четыре утра со свидания с Филиппом, сестра Антонина сидела на кухне в темноте и освещала пространство собственным лицом.

– Привет! – сказала она мне торжествующим шепотом. – Представляешь, Гошина маман завтра уезжает в Воронеж! А мы с ним скоро едем к Горану в Белград! А в Питер временно никто не едет!

С Гошей я поговорила восемь часов назад. Кажется, не зря.

– Вот не зря я твердо решила с ним расстаться! – продолжала Антонина изъясняться восклицательными предложениями. – Только решила – и жизнь поменялась! Чтобы стало очень хорошо, надо сначала осознать, насколько всё плохо!

Мне хотелось улыбнуться в усы, но я просто кивала и слушала – у моей сестры мышление магически-логическое, особенно в стрессе: ей хочется во всем, хорошем ли, плохом ли, найти причину, следствие и божественное вмешательство. И пусть – она так радуется, когда все это находит, зачем лишать человека веры.

Меж тем Антонина перешла на предложения вопросительные:

– А как у тебя прошел вечер? Понравился Званый Ужас? И чем в особенности?

Мы с Филиппом, сбежав со Званого Ужаса, допоздна просидели в книжном баре, проговорили под вино, а потом он просто посадил меня в такси. Но почему-то рассказывать об этом сестре мне было неловко, хотелось придержать информацию.

– Вечер отличный, – ответила я. – Народу только много. Зато коктейли классные и голова крокодила имела успех. Надеюсь, завтра не будет болеть. Кстати, каскадер к тебе в итоге влетал или не влетал?

– Нет, – сестра мгновенно согласилась на смену темы, – я их отправила к Струкам на седьмой этаж. Машу Струк помнишь? Соседка, которая с младенцем сидит. Она недавно жаловалась, что ей скучно и нечего вечерами рассказывать мужу. Каскадер прямо-таки напрашивался в их личную жизнь.

И я была благодарна сестре за то, что о моей личной жизни она ничего выпытывать не стала. Мы же, как сказал реабилитировавшийся Гоша, с ней чаще всего не спорим, а радостно соглашаемся: в том числе и молчаливо.

Утром во вторник, проспав часа три, я отправилась на Шварцмане в новый офис. У метро «Строгино» подхватила Солнечную – она волшебным образом выздоровела, но не настолько, чтобы добираться корпоративным транспортом.

– У меня паническая атака начинается от одного слова «маршрутка», – жаловалась Алла по телефону, – сразу задыхаюсь!

В машине она атаковала меня рассказами про Антона: говорила, как мило, что он снял квартиру рядом с ней, и как важно ему туда поскорее переехать – чтобы «строить, наконец, серьезные отношения, которые из Химок строить совершенно нереально».

Да уж, дело именно в Химках – думала я, слушая Солнечную вполуха. Действие утреннего кофе заканчивалось, и я не была уверена, что в офисе есть кофеварка – или вообще что-то работающее, кроме Елизаветы Барбос. Тут она как раз позвонила:

– Привет, я на Новой Риге, докладываю обстановку. Если ты еще не выехала, то и не выезжай. А если выехала, поворачивай обратно. Тут как раз только что пришли сисадмины компы подключать. Они очень злые и в одинаковых свитерах.

– О нет, – простонала я. – Сколько это будет продолжаться? Трейд-маркетинг же как-то работает!

– «Как-то» и я работаю. Трейд-маркетингу просто повезло. У них счастливый этаж, там три директора сидят. А с нами только отдел кадров, и это, увы, не то же, что «с нами Бог». Я видела Нино из эйчара, она в ярости, собеседования чуть не на заправке ближайшей проводит.

Меня осенило: точно! Вот где есть кофе. И, совершив полицейский разворот, вызвавший у Солнечной еще одну паническую атаку, я съехала к красно-белой заправке.

– Добрый день, – крикнула нам веселая девушка из-за прилавка, – какая колоночка? А мы тут только что кленовые пеканы испекли.

– Два, – ответила я. – Колонка номер два, и два пекана, пожалуйста. И два американо.

Пеканы были прямо-таки горячими, кофе, соответственно, тоже, и нам достался столик с красными диванчиками. Я же говорю – ноябрь начинался отлично. А тут еще и Филипп написал.

«Доброе утро, Жозефина, в чем я лично сомневаюсь», – вот что он написал. Мы вчера под вторую бутылку гарначи обсуждали советские мультики, и Филипп признался, что всегда хотел быть Винни-Пухом, но получалось все больше Осликом Иа. «У тебя случайно не день рождения сегодня?» – быстро набрала я. «Почти: похмелье. Душераздирающее зрелище» – пришел ответ. И сразу за ним такой: «Но если хочешь приехать и подарить хвост, welcomе!» А потом еще: «И прости уж, что пишу сразу с утра, а не выжидаю три дня ».

Помимо мультфильмов, мы вчера много о чем говорили. Например, об условностях и правилах («Мужчина звонит женщине на третий день, женщина соглашается на секс после третьего свидания… Какие-то все это средневековые танцы с религиозным подтекстом. Бог, типа, любит троицу, а мы чем хуже!»). И об отношениях («Сначала человек ищет в другом человеке личность, а потом начинает эту личность из него выдавливать. Сначала ищут равноправного партнера, а потом пытаются стать ему боссом»). И о браке в целом («Жениться надо по приколу. Нет, правда. По приколу, а не под дулом пистолета и не в рамках шантаж-кампании “любишь – покажи паспорт”»). И о конкретном браке («Моя бывшая жена звала меня “главной феминисткой Москвы”. Просто потому, что я уважал ее чувства. И когда ее чувства ко мне прошли, отпустил без истерик. Подумаешь, big deal»).

Мне нравилось, что и как говорил Филипп. Нравилась его искренность – возможно, чуть подогретая смесью вина и текилы, – и образная речь, и основные тезисы. Нравились представления о равноправии. Нравилось, что о бывшей жене он упомянул так, что стало очевидным: она точно бывшая, без вариантов. Я слушала Филиппа и невольно вспоминала свои прошлые отношения. Ну да, меня немножко тащили в загс. И слегка придавливали своей любовью. И ответных чувств требовали – а когда не получили их в правильно оформленном виде, бежали в пустыню.

«Приехать не приеду, – написала я Филиппу только что, – не выспалась и надо работать». Вот и посмотрим, насколько он уважает мою личность и ее право на труд и сон. «О да, хорошо, что рабочая неделя короткая» – не обиделся Филипп. Главная феминистка Москвы прошла проверку.

Я улыбалась и улыбалась и совсем забыла про Солнечную, которая сидела напротив меня и задумчиво расковыривала кленовый пекан.

– А что там у него внутри? – спросила она. – Клен?

– Мне кажется, яблочный джем, – ответила я. – Хотя должен быть кленовый сироп.

– Ой, – испугалась Алла. – А пеканы тут настоящие? С клена?

Я хотела между делом поинтересоваться, что Солнечная думает о Филиппе-издателе – в нашем отделе именно она общалась с прессой, – но передумала. Орехи – более безопасная тема, и к ней-то я охотно и перешла.

С заправки мы с Солнечной поехали обратно в Строгино.

– А чего ты не взяла себе служебную машину? – спросила Алла, вылезая из Шварцмана. – Тебе же полагается.

– Да мне эта нравится, – ответила я, немного нервничая: остановилась я неудачно, на автобусной остановке, где нельзя долго стоять.

– Ну вообще да-а. Зачем рено, когда мерседесы дарят…

Погрустневшая Алла отправилась домой, а я, сверившись с навигатором и расписанием пробок, решила пару часов поработать в кафе. Засиделась, конечно, и в Нехорошую квартиру попала к пяти вечера (зато без пробок).

В коридоре стояло несколько чемоданов и высилась гора разнокалиберных пакетов. А на кухне обнаружилась сухая пожилая женщина с ультранедовольным лицом и Гоша – с лицом, против обыкновения, довольным.

– Это моя мама Лидия Петровна, – представил ее Гоша. – У нее через час поезд с Казанского вокзала.

– Очень приятно, – сказала я. Прозвучало это как «мне очень приятно, что вы уезжаете» – что, впрочем, так и было.

– Заехала попрощаться с Антониночкой, а ее нет, – пожаловалась Лидия Петровна.

– На работе, наверное? – предположила я.

– Она сегодня из дома работала, – ответил Гоша. – Решила маму проводить.

Я улыбнулась ему заговорщически: да уж, сестра должна лично убедиться, что поезд ушел.

– И вот Антониночка куда-то делась, – продолжала ныть Лидия Петровна. – А я так волнуюсь, как там мои кошки!

Я вопросительно посмотрела на Гошу.

– Кошки в Воронеже, – пояснил он. – Мама за них отсюда волнуется.

– А, – кивнула я. Который месяц места себе не находит.

– А лысый кот ваш, да? – спросила Лидия Петровна капризно и пригладила свои зачесанные наверх и собранные в учительскую «дулю» волосы. – Неприятненький.

Зайка в это время ел корм из своей миски и терпеливо ждал, когда неприятненькая женщина покинет наш дом. В коридоре послышались голоса – Антонина вернулась с Кузей из «Бурато». Я поспешила их встретить. Кузя умчался мыть руки и радоваться африканскому барабану, который привез Гоша, а я задержалась с сестрой в прихожей.

– Ну как тебе маман? – улыбалась Антонина, крайне медленно, по одной расстегивая пуговицы на пальто. – Ты уже очарована, надеюсь?

– А то. Мой кот ей не нравится, зато ты теперь нравишься. Зовет тебя Антониночка!

– Да-да, – шепнула сестра. – Чем ближе разлука, тем крепче любовь. Между прочим, тут выяснилось, что Лейсаночку она ненавидела все годы их с Гошей брака. Изводила претензиями, доводила до слез и называла Лейлой. А как только они разошлись, вдруг воспылала и к ней, и к ее фирменному кофе на песке.

– Короче, хороший город Воронеж, пусть едет, – постановила я.

Мы натянули провожающие улыбки и торжественно вплыли в кухню.

– Ой, Антониночка, – Лидия Петровна подалась вперед, – какой ты хороший кофе сварила! Это вот из этих штучек таких, да? Из красной машинки? Очень вкусный! Я дома Мишане скажу, чтобы тоже мне такую купил.

– Мишане? – переспросила я.

– Да, это мой супруг, – с достоинством графини в изгнании бросила маман. – А что?

Ничего себе. У нее еще и муж есть. Дама полна сюрпризов, даже почти жаль, что уезжает.

– Значит, кошки все-таки в Воронеже не одни, – заметила я. – Не стоит за них волноваться.

– А, – кокетливо повела она плечами. – Разве ему можно доверить живое существо! Он же разгильдяй. То балкон открытым оставит, то воды налить забудет. Кошки, кстати, лучше людей. У них душа есть. Ну, я так думала, пока вашего кота не увидела, ха-ха-ха… Сущий черт.

– Мэ! – огрызнулся Зайка. – Вам балкон не открыть ли?

А влетевший в кухню попугай Исаич коротко потребовал:

– Пр-рощайте, дор-рогуша!

Лидия Петровна отчего-то послушалась попугая, засуетилась, засобиралась, начала говорить, чтобы Гоша срочно хватал все ее чемоданы-пакеты и мчал что есть сил к Казанскому вокзалу, иначе она опоздает, и тогда кошки совсем, бесповоротно погибнут от равнодушия и криворукости непутевого Мишани. Гоша с мамой не спорил. На лице его застыла улыбка человека, который знает: еще сорок пять минут потерпеть и свобода. Они с Лидией Петровной и Антониной уехали на вокзал, а мне доверили ухаживать за живыми существами – Кузей, Зайкой и Исаичем. Ну, я ж не Мишаня какой-нибудь, справлюсь.

Вскоре я получила от сестры Антонины полное ликования СМС: «ВСЁ!»

Я улыбнулась в телефон и тогда написала Филиппу: «Предлагаю четверг». Он ответил: «Ок» и добавил: «Я рад». Ноябрь становился все лучше.

Четверг, 3 ноября, был сокращенным рабочим днем – в честь последующих праздников. Антонина взяла отгул (получается, у Филиппа!), отвела Кузю в школу и улетела с Гошей в Белград до воскресенья. Я предварительно спросила ее, не нужно ли мне Кузю из школы или «Бурато» забирать – втайне надеясь, что не нужно, – и Антонина удивилась:

– Да нет, мама возьмет к себе на выходные. Хм, как-то я не подумала, что ты это можешь. Тебе его и не отдадут.

– Ну здрасте, – оскорбилась я, хотя только что вздохнула с облегчением, – я вообще-то ему вполне официально тетя, а тебе по паспорту сестра. Мне, если что, даже твой труп отдадут!

И посмотрела на нее с превосходством.

– Ты события-то не торопи, мне сегодня на самолете лететь, – ответила Антонина. – Просто в школе и «Бурато» есть список взрослых, которым конкретного ребенка выдают. Все строго. Но я тебя туда внесу, раз ты хочешь.

– Внеси уж, – строго согласилась я и отпустила ее к Гоше, который ждал внизу.

Работала я все еще из дома: в новом офисе подключили компьютеры, но отключили отопление – причем во всем здании. Даже деятельная Барбос сдалась и осела у себя на улице Красных Зорь.

– Вчера в офисе я нарядилась в свитер, пуховик и шаль, – мрачно сообщила она мне по телефону. – Всерьез думала разжечь костер. Отдел кадров печатает в варежках. Трейд-маркетинг приходил в лыжных костюмах.

– А дресс-код-то сменился, с тех пор как я последний раз на работе была, – заметила я, прослушав фешен-репортаж.

– Слушай, а иностранное начальство когда приезжает? – вспомнила Лиза. – В понедельник? Может, перенести?

– Да нельзя их перенести, у них все за год спланировано. Будут седьмого числа как миленькие. Ничего, добавим колорита, встретим их в тулупах, хлебом, солью и сосульками, покажем, что Россия действительно холодная страна.

– И дикая – для этих целей у нас сисадмины есть, – прокашляла в трубку Барбос.

– В общем, у хозяйственного отдела осталось три дня, чтобы построить потемкинскую деревню, – подытожила я. – Я в них верю.

– А я купила портативный обогреватель, – отозвалась практичная Лизавета.

Вечером я рассказала всю историю нашего горе-переезда Филиппу. Он слушал внимательно, блестел очками, смеялся в нужных местах. И, что приятно, интересовался моей работой – расспрашивал про девчонок, про наши мероприятия, про структуру компании в целом. Не перебивал и не пытался без запроса делиться опытом. Телефон его лежал на столе и о чем-то беззвучно сигнализировал, однако Филипп не смотрел даже, от кого приходят сообщения, а смотрел на меня. Отправились мы на этот раз не в винную библиотеку, а в малюсенькую кофейню на Ленинском – похоже, переделанную из обычной квартиры.

– Давай посмотрим друг на друга трезвым взглядом, – предложил Филипп.

Я согласилась – самой было интересно, как все пойдет без вина и коктейлей. Нам стараниями Филиппа достался диванчик в эркере, и кофе принес сам хозяин – мощный и колоритный Степан, похожий на Чудовище из «Красавицы и Чудовища». Сам он едва помещался в эркер, а крохотные тонкие чашки тонули в его ручищах. Однако Степан ничего не уронил, ничего не перепутал, о кофе говорил с любовью, но не заговаривался, а в качестве десерта предложил домашний лимонный тарт под белым меренговым парусом и ловко пришвартовал два здоровенных куска на изящном круглом столике.

– Люблю я, когда человек любит свою работу, – с удовольствием произнесла я, как только широкая Степанова спина удалилась. – И лимонный тарт люблю.

– Видишь, ты уже говоришь мне о любви, – улыбнулся Филипп и наклонил голову. – Второе свидание, девушка!

– В этом смысле я как раз юноша, – отмахнулась я ложкой, которую погрузила было в тарт.

– То есть? Explain yourself, – притворно испугался Филипп.

– То есть у меня плохо со всякими важными словами, обозначениями отношений и публичной демонстрацией чувств.

– А, ну это пре-крас-но, – вздохнул он с облегчением.

– Неужто? Знаешь ли, такое мало кому нравится.

– Нет ничего хуже, чем когда-то кто-то из кого-то выбивает признания. У нас и так много чудесных традиций осталось от КГБ, можно хотя бы в личной жизни без этого обойтись.

– М, – я развела руками, потому что дело все-таки дошло до тарта и говорить я временно не могла.

– Ну правда, – серьезно сказал Филипп и поправил очки. – В отношениях двух взрослых людей, может, и есть всего два главных закона – не давить и не торопиться. И оба обычно нарушаются прямо на старте. Самое сложное – допустить, что человек остается свободным, даже если он выбрал быть с тобой… Sorry, я иногда калькой с английского говорю – знаю, это бесит.

– Да нет, – возразила я и поняла, что меня и правда не раздражает ни калька с английского, ни сами английские слова, которые он частенько вставляет. У него это как-то естественно получалось – а может, дело в удачном втором свидании.

– Ну и кстати, насчет «не торопиться», – бодро произнес Филипп. – Не желаешь ли зайти ко мне в гости? Да, я очень последовательный, сам себе нравлюсь.

Я молча улыбалась: он и мне нравился. Сильно. Но в гости я сегодня не собиралась.

– Прости, пожалуйста, там форс-мажор, – он кивнул на телефон. Значит, все-таки успел в него заглянуть. – Мы можем потом вернуться сюда и выпить весь кофе великолепного Степана, но сейчас я должен быть дома. Там Гриша один.

Гриша? Это его сосед по квартире? Пьяный. И агрессивный. Или младший брат? Тоже агрессивный. Сын?! Бойфренд?!

– Моя dog sitter пишет, что заболела. А Гриша, соответственно, дог. С ним надо погулять, – он посмотрел на часы. – Причем срочно. Ну либо посиди здесь, я сам сбегаю – я тут рядом живу, у Нескучного сада.

Но теперь-то я, конечно, хотела познакомиться с догом Гришей. Обожаю догов! Благородные, степенные, невозмутимые, до оторопи идеальные. Такими Бог наверняка задумал собак – а потом что-то пошло не так и свет заполонили всяческие мальтипу, лхаса апсо и, прости господи, шпицы. Карликовые. Кстати, дог Филиппу очень подходит. Странно было бы, если бы у него оказалась собака другой породы.

– Какой он у тебя? – спросила я, когда мы спустились в подземный переход. – Немецкий? Английский?

– Бельгийский, – ответил Филипп, как мне показалось, с некоторой досадой: наверное, волнуется за собаку.

– А, – сказала я, хотя о такой разновидности догов даже не слышала. Сейчас много пород появилось с красивыми названиями – и малинуа тебе, и акита-ину…

Мы дошли до калитки Нескучного сада, Филипп сделал несколько шагов влево, приложил таблетку к соседней калитке, и мы оказались во дворе дома, который знает каждый москвич, тем более москвич приезжий. Их два таких – полукруглых дома-близнеца на площади Гагарина, со скульптурами на крыше. А я-то приготовилась долго идти и мерзнуть… Ну а где еще может жить благородная собака дог. Или Филипп в красивых очках. Человек же сказал – у Нескучного сада.

Мы прошли к дальнему подъезду, Филипп открыл тяжелую дверь и, навалившись на нее плечом в сером пальто, пропустил меня вперед. Я заметила на пальто трио снежинок – значит, опять снег, а я и не заметила. Снежинки красиво таяли, давая себя перед этим рассмотреть.

В лифте Филипп не пытался меня поцеловать, хотя выглядел и улыбался так, будто сейчас попытается. Я аккуратно промокнула пальцем маленькую капельку на его пальто – то, что осталось от снежинки. Когда мы вышли на лестничную клетку, я увидела в окно, что снег уже пошел крупными яркими хлопьями. Еще недавно я думала, что такое может быть только при Боре.

Как у него дела в Израиле? Неизвестно. У меня в Москве дела хорошо.

Мы с Филиппом приехали на седьмой этаж. Он сунул ключ в крайнюю справа дверь. За ней послышался нетерпеливый, частый, ликующий топот лап и странное повизгивание. Давно дог один сидит, наверное.

– Ну начинается, – проворчал Филипп. – Песни и пляски.

Дверь распахнулась, и на лестничную клетку выкатился маленький черный комок нервов. Комок менял форму, подскакивал, совершал хаотичные движения, врезался посекундно в качественный серый драп Филиппова пальто и тяжело дышал. Повизгивать он при этом ничуть не забывал.

– Гриша! – неласково сказал Филипп. – Гриша, блин! Стой! Или как там – сидеть!

Комок на секунду замер, вытянулся как мог по стойке смирно. Я увидела бородатую черную морду с выступающей нижней челюстью, два блестящих глаза, два уха – перевернутых треугольника, хвост скобочкой и много отчаяния.

– Умница, – сказала я, чтобы что-то сказать. – Молодец.

От похвалы Черное Отчаяние мгновенно трансформировалось в Черный Восторг. Хвост заработал, как автомобильные дворники в сильный ливень, лапы отбивали дробь – а может, азбукой Морзе сообщали, что молодцу и умницу уже правда-правда, сильно-сильно пора гулять.

– Бельгийский, значит, дог, – произнесла я, когда мы уже втроем с Гришей, радостно пристегнувшемуся к поводку, ехали в лифте. Ну да, Филипп сказал dog sitter – и потом сразу dog, он любит английский, как бы то ни раздражало неподготовленную публику, а я глуповата после кофе со снегом.

– Бельгийский гриффон, – поправил меня Филипп. Он уже не обижался на Гришу и вообще явно обрадовался, что мы поладили. – Помнишь фильм с Джеком Николсоном As Good As It Gets? Там был похожий, но мой еще и черный…

– Ага. Того звали Верделл, в одном переводе я слышала – Почесун.

– Да ладно! – поразился Филипп. – Unbelievable!

– Он у тебя на домовенка похож, – сказала я.

– Ох, – вздохнул Филипп, наблюдая за тем, как домовенок Гриша атакует растущее во дворе дерево. – Надеюсь, это хорошо.

As Good As It Gets. Лучше не бывает.

Тем вечером мы втроем смотрели кино про Джека Николсона и Почесуна, а за окном светились «кубики» Академии наук.

К утру выяснилось, что без очков у Филиппа беззащитный вид – как у отличников, которым надо идти и подтягиваться на физкультуре. Только руки у него оказались вполне сильными.