Моя дорогая сестра Ж. сейчас спит на раскладушке. Она уже может уснуть – это достижение. И уже не может плакать – это, надеюсь, тоже плюс. Что Жозефина явно не в состоянии делать – так это рассказывать о произошедшем за последние недели. Поэтому расскажу я, Антонина. Тем более, говорят, со стороны виднее и уж точно не больнее.

Впрочем, в этой истории больно всем, а некоторым еще и стыдно. Когда 4 сентября сестра Ж. приехала ко мне поздно вечером и начала рассказывать об их с Борей помолвке, я поначалу испытала только зависть и раздражение. Потом пригасила их, вслушалась в то, что говорила Жозефина, попыталась ее успокоить и утешить. И все-таки первой моей реакцией были слова: «Блин, ну что с тобой не так!»

Я еще и глаза закатила, и подбородок у меня непроизвольно дернулся от досады. Молодец, Антонина, просто друг года и сестра века.

– Не знаю я, что не так, – заплакала она тогда в первый раз. – Только что в Сочи все было нормально. И кольцо красивое. И Боря ужасно трогательный. И Кузнецовы тоже – которые прилепили на дверь своего кафе настоящую, специально изготовленную табличку «Выходи за меня замуж, Джо», и не пускали никого в зал, чтоб Боря мог спокойно сделать предложение… Они потом первые нас поздравили, конечно, и табличку с собой в багаж положили, как первую семейную реликвию. Оля Кузнецова радовалась по-детски – она любит свадьбы и сюрпризы. Все говорила: «Ну как ты могла купиться на историю про восьмидесятилетие! Мы с тобой друзья в фейсбуке*, а там написано, что день рождения у меня в марте, а не в сентябре!» Как будто я читаю ее профиль перед сном, ага. В итоге я засмущалась, потому что Кузнецовы меня по очереди обнимали, а Борю в четыре руки хлопали по плечу. И он решил сместить как-то фокус, предложил действительно отметить все их дни рождения сразу, 120-летие то есть. Кузнецовы к нему не приезжали в июле – не могли оставить отель и в принципе не одобряли празднование сорока лет. В общем, потом пришли их дети, Василиса и Ваня, и Василисин парень Афоня, похожий на Шерлока, и тоже начали всех со всем поздравлять. Ваню я первый раз видела, он идеальный мальчик из кино, в которых влюбляешься, когда тебе двенадцать лет. И в КВН еще играет, а я любила когда-то КВН. Короче, сидели мы там, и мне было двенадцать, а им сто двадцать, и до семи утра что-то весело праздновали. Потом поднялись с Борей в тринадцатый номер, и он был так счастлив… Господи, мне все это правда казалось хорошей идеей.

Сестра Ж. всхлипнула громко и закачала головой – не могла продолжать. Оперлась лбом о правую руку, и на пальце ее блеснуло идеальное кольцо. Чудесный Боря любит ее и хочет на ней жениться. Да уж, огромная проблема и законный повод порыдать.

Это я так подумала – а сама пошла кофе варить. Жозефина не спала ночь, и сейчас уже вторая ночь на подходе. Может, новообращенной невесте просто кофеина не хватает, чтобы осознать собственное счастье.

– Пей, – велела я, поставив перед ней большую оранжевую чашку и маленький белый молочник. На чашке с кофе было написано «Я люблю чай». Мир полон противоречий.

– Спасибо, – сказала в нос Жозефина. – Я понимаю. Замечательный человек меня любит и хочет на мне жениться. И тебе, наверное, кажется, что я страдаю фигней.

– Чем бы ни страдала, а страдаешь искренне, – вздохнула я. Она процитировала мои мысли почти дословно, а мыслями этими я не гордилась.

Сестра Ж. вытерла глаза окольцованной рукой. Обожглась кофе, остудила его молоком, сделала несколько глотков. Я молча подвинула к ней вазочку с конфетами, она так же молча ее отодвинула.

– Мне кажется… я вынудила его… заставила сделать предложение, – произнесла она, спотыкаясь о каждое слово. – Задавала вопросы про бывших, ревновала, параноила. Боря просто придумал выход. Это не значит, что он хочет жениться – это значит, что не хочет больше слушать мой бред.

– Прости, дорогая, но я тоже бред слушать не хочу, – возразила я, снова слегка взбешенная. – Как это все только рождается в твоей бедной голове! Нормальная же взрослая женщина.

Взрослая женщина потянулась все-таки за конфетой «Красная Шапочка». Развернула ее, отделила верхнюю вафлю и стала обгрызать с нее шоколад. Я поняла: мой выход. Пора в очередной раз объяснить Жозефине Геннадьевне, что Боря готов жениться на ней с первого дня встречи вот в этой самой квартире и теперь тоже никуда не денется. Сестра Ж. мне верит – а значит, беседа эта хоть и утомительна, но необходима.

Я что-то долго говорила, довольно логичное. Лицо ее постепенно разглаживалось, светлело. Она вроде бы снова была готова выходить за Борю. Не зря живу, что ж.

– Надеюсь, я буду подружкой невесты? – спросила я, когда кофе закончился, а конфетные фантики разноцветной горкой легли на стол.

– Ты так защищаешь Борю, что уже можешь быть другом жениха, – проворчала довольная Жозефина, пытаясь из фантика сделать самолетик.

– Не уходи от ответа-то, – задвигала я бровями.

– Ладно. Если свадьба будет, сделаю тебя подружкой. И даже не выгоню потом из загса, – поклялась сестра Ж.

– А что, есть и такая традиция? Я только знаю о белогорском обычае надевать на свидетельницу розовые трусы и заставлять ее клянчить деньги у прохожих, – вспомнила я свадьбу собственной матери.

– Белогорск – жестокое место. Меня правда там выгнали со свадьбы, – сказала сестра Ж.

– Ничего себе. Кто?

– Лучшая подруга, – притворно зевнула Жозефина, но голос у нее дрогнул. – Гусева.

– Прямо взяла и выгнала? За что? Ну, то есть…

– Да-да, я понимаю, можно подумать, что я напилась, порвала тельняшку на лоскуты и попыталась соблазнить жениха, тестя и тамаду, выпрыгнув голой из торта в салат. Но нет, не успела. Просто пришла на свадьбу девочки, с которой дружила со второго класса.

– И что произошло? – спросила я, представляя благодаря богатому воображению сцену с выпрыгиванием из торта. Нет, на Жозефину непохоже.

– Ну, нам было по восемнадцать, я была свидетельницей, – сказала сестра Ж. нехотя. – Бегала вокруг Гусевой, поднимала ей подол платья, водила ее в загсе в туалет. Потом они с женихом этим, не помню уже, как его зовут, стали мужем и женой. Мы сфотографировались в торжественной зале всей компанией. И тут меня отводит в сторону другая ее подруга, из колледжа, вот ее, помню, звали Инна. Инна эта смотрит такая в упор и говорит: «Жозефина, тебя попросили уйти со свадьбы». «Кто попросил?» – я уточняю, а у самой земля так тихонечко под ногами едет. – «Оксана и ее муж. Они сказали, что не хотят здесь тебя видеть, потому что ты портишь им праздник. И жизнь». Оксана – это Гусева. Ну я и ушла, раз попросили.

– Погоди, – я увернулась от фантикового самолета, который с последними словами метнула в меня сестра, – ты ничего не пыталась выяснить? Лучшая же подруга.

– Я хотела. Двинулась в сторону Гусевой. Но натолкнулась на ее высокомерный взгляд.

– Взгляд! Этого недоста…

– …И она к тому же неожиданно оправдала свою фамилию и прошипела мне: «С-с-пасибо тебе, Коз-з-люк, за с-свадьбу! До с-свиданья!» И проследовала с мужем к машине. Я еще увидела, что у нее подол платья немножко задрался, стояла и думала: сказать ей или не сказать. Не сказала.

Если бы со мной так поступили, я бы, наверное, сначала умерла от стыда, а потом еще раз от обиды и, наконец, в третий раз от чувства потери. Когда уехали Майка с Лисицкой… Впрочем, речь не о них и не обо мне.

– Ты так и не говорила со своей Гусевой с тех пор? – спросила я сестру.

– Нет. Более того, ее мама перестала здороваться с моей мамой в магазине и на улице. Что там произошло, не знаю. Много раз прокручивала в голове каждую минуту той свадьбы – ничего. Ну, разве что я на прическе просидела дольше невесты, но это не от меня зависело, а от медлительной парикмахерши-ученицы…

Я не знала Жозефину в ее восемнадцать лет, а тогда будто увидела – юную, растерянную блондинку (что бы она ни говорила, волосы у нее светлые), ищущую хоть какое-то объяснение явной несправедливости и верящую, что все еще можно исправить.

– Сочувствую, дорогая, – только и смогла выразить я. – Ты, наверное, не слишком любишь свадьбы.

– Угу, – Жозефина приступила к следующему самолетику и попыталась отпить из пустой кружки. – Это я тебе еще про свою вторую лучшую подругу не рассказала.

– Та-ак, – протянула я обреченно. – Она тебя тоже выгнала со свадьбы?

– Не совсем, – ответила сестра. – Элькина свадьба была очень веселой. Последней студенческой, через месяц мы уже получали дипломы. Элька – моя одногруппница. Мы с ней подружились после той истории с Сережей. Из общаги я съехала, начала было учиться, и тут выяснилось, что у нас хорошая и дружная группа. В основном москвичи – раньше-то я с иногородними общалась в ФДС. А Элька была старостой и главной красоткой. И очень доброй еще, щедрой. Взяла меня под крыло, зазывала в гости, я у нее в Филях ночевала чаще, чем у себя на съемной квартире. Мама у Эльки еще классная была, такая, знаешь, вся в духах и романах, показательно не готовила еду, но приносила с работы осетрину, делилась тонкими сигаретами и рассказывала потрясающие любовные истории. А Элька все делала хорошо – и пиццу пекла, и глинтвейн варила, и окна мыла на девятом этаже, и маму подвыпившую спать укладывала. И другом была замечательным, помогала, не обижая…

Я сглотнула: заревновала Жозефину к распрекрасной, пусть и куда-то явно девшейся Эльке.

– В общем, Элька вышла замуж за Адольфа, парня из параллельной группы.

– За Адольфа, – повторила я. – Тут бы сразу насторожиться.

– Да неплохой был мальчик, скромный. Из-за имени своего страдал, родители его так назвали в честь какого-то родственника. Не того! А перед свадьбой наш Адольф сменил имя.

– На Иосифа?

– На Эльдара. В честь Рязанова. Хотел снимать кино, а Эльку сделать своей музой. Они сразу после химфака пошли на какие-то курсы во ВГИК. Но не суть… В общем, меня опять позвали свидетельницей. Правда, Элька была не в белом платье, а в черном кожаном комбинезоне. Отгуляли мы всей группой на свадьбе в кафе, отправили Элькину маму на такси в Фили. Молодые уехали еще раньше. Приезжаю я к себе на «Юго-Западную», не очень-то трезвая, как ты понимаешь. Машинально открываю почтовый ящик, а там письмо в большом конверте, нестандартное. От Эльвиры и Эльдара Усенко, красивым почерком написанное.

Я даже не стала говорить, что Эльдар Усенко, получается, двадцать с лишним лет прожил Адольфом Усенко: Жозефине было явно не до этого, глаза у нее блестели, а руки описывали круги.

– Короче, письмо гласило: «Дорогой друг! Если вы читаете эти строчки, значит, вы нам уже, увы, не друг. Мы с супругой решили сегодня пуститься в плавание только вдвоем. А для этого нам придется сбросить балласт. В том числе – в виде старых связей. К сожалению, вам тоже не место на нашей любовной лодке. Оставайтесь на берегу и не ищите нас на горизонте. Сигналы SOS не принимаются, это наше общее решение. С уважением, чета Усенко». Послание я, как видишь, запомнила наизусть, со всеми метафорами.

– Вот скотина, – только и сказала я.

– Это было их общее решение, – напомнила печальная Жозефина.

– Слушай, я редактор. Для меня прочитать чье-то письмо – все равно что увидеть кого-то голым. Сразу ясно, что за человек.

Скромный Адольф предстал сейчас передо мной во всей первозданной красе. Балласт он решил сбросить, гад, блин, морской.

– А Элька-то? Она же вроде не Адольф, а туда же… – жалобно сказала сестра.

– Наверное, идея сбежать на край света с любимым мужчиной казалась ей тогда романтичной. С ней ты не пыталась поговорить?

– Да мы всей группой пытались. И еще несколько ее бывших друзей к попыткам присоединились – все получили одинаковые письма после свадьбы. Элька молчала, отворачивалась и смотрела сквозь нас. Это ужасно, когда тебя игнорируют… Ну, зато ты теперь знаешь, как, словами другого небезызвестного Эльдара, я ликвидировала всех лучших подруг. В общем, у меня с отношениями не очень. И в любви нехороша, и в дружбе.

– Да при чем тут ты вообще, – отмахнулась я от нее, а потом схватила ничего не подозревающую за руки и заставила смотреть мне прямо в глаза. – Так. Жозефина Геннадьевна. Я тебя не брошу. Не выгоню со свадьбы. Не выгоню после свадьбы – ни твоей, ни моей. Не стану игнорировать и называть балластом. Супругом никого тоже называть не буду – дурацкое же слово. Запомнила?

– Супруг – дурацкое слово, – повторила сестра Ж.

– Можешь ерничать сколько влезет. И напиваться, и рвать тельняшку на дедушке жениха, и нести любой параноидальный бред. С этого момента тебе разрешено. Нет ничего такого, за что бы я тебя осудила. Поняла?

Сестра отвела глаза, не выдержав пафоса, которым я ее только что обдала.

– Спасибо тебе, – только и сказала Жозефина Геннадьевна. – Правда.

Тогда я почувствовала себя хорошим другом и хорошей сестрой – а главное, не ощущала больше ни злости, ни зависти, ни досады. Совестно только было чуть-чуть.

– Ночуй у меня, – предложила я. – Я позвоню твоему коту и передам через маму, что домой ты придешь завтра. И если надо, также позвоню Боре и скажу, что ты не хочешь замуж. Договорились?

– Нет, – возразила сестра еле слышно. – Замуж я, кажется, хочу. Если за Борю.

Самое обидное – она вышла бы. Только я опять все умудрилась испортить.

В детском клубе «Бурато», который с энтузиазмом посещает мой ребенок, есть традиции. И две из них приходятся на самое начало учебного года. Обычно в конце августа там проводят День открытых дверей, а первого сентября празднуют, собственно, старт сезона. Но в этом году даты немного сдвинулись. Во-первых, некоторые дети с родителями не успели вернуться с курортов и дач. Во-вторых, после затеянного директором Мариной Игоревной и администратором Леной ремонта не до конца высохли стены. В-третьих, Джага, обучающий учеников игре на африканских барабанах, заболел в августе гриппом и поправлялся медленно. Ну и, наконец, у двух молодых преподавателей, Евгения Альбертовича и Софьи Алексеевны, недавно родились близнецы, и это отвлекало их семью от клубных дел. Например, им теперь некогда было печь пироги и пирожные в промышленных количествах. Так что День открытых дверей перенесли на 10 сентября, а начало учебного года – на 17-е.

К обеим торжественным датам нужно было подготовить по несколько тонн домашней выпечки. Мы с Кузей живем близко к «Бурато» и к тому же дружим с директором Мариной Игоревной. Поэтому я, естественно, предложила свою помощь. Предложила, потом вспомнила, что печь я научилась только недавно, а затем увидела в родительском чате «Бурато», что напротив моей фамилии стоит простое слово «эклеры». Эклеры! Которые я ни разу не пекла. И даже не знаю, каким образом, например, в них появляется крем. Для этого нужен специальный прибор эклерофиллер? Или особое заклинание «эклериармус»?

Сначала я почитала сайты с рецептами. Потом, пытаясь подавить растущую панику, – сайты доставки. Все это происходило в финале длинного рабочего дня, ознаменованного сдачей приложения к ноябрьскому номеру нашего журнала. Кулинарного, по иронии, приложения. Доставку эклеров (слишком глянцевых и фиолетовых) мне обещали 14 сентября, а надо было 10-го. Составители интернет-рецептов, которых звали либо Zhena_Olega, либо Kira-kinder-kuchen, в открытую насмехались надо мной: «Главное ваши пироженки досушить, тогда будет ням». Поэтому я написала сестре Ж.: «Ты ведь знаешь, как досушивать пироженки и засовывать в них крем? Иначе мне будет полный ням». Через пару часов она была уже в Нехорошей квартире. Ну, родительский чат же не уточнял, какая именно Козлюк демонстрирует искусство кондитера на завтрашнем празднике…

Жозефина приехала с двумя пакетами продуктов, но ужинать отказалась: «Это не для нас, это для эклеров». Судя по тому, как резво она мешала тесто и как ожесточенно гремела противнями, в ее жизни предварительно случилось что-то неоднозначное.

– Расскажешь? – спросила я, изображая на всякий случай равнодушие.

Сестра Ж. ссутулилась сильнее обычного и проворчала:

– Да зачем. Ничего особенного. Обычная история.

– Ну, истории интереснее рассказывать, чем проживать. Так, например, и была придумана литература, – заметила я.

– Ты умничаешь, – поставила диагноз Жозефина. – А где, кстати, Гоша? Я его на парковке видела, на горке, хмурый был и спешил. Решила даже не здороваться.

– За Таней он поехал. Ей грустно в питерской школе, она там плачет постоянно. Друг семьи привез ее на «Сапсане» в Москву, чтобы завтра она могла пойти в «Бурато» на День открытых дверей. Гоша помчался на вокзал, потом они с Таней поедут на Мантулинскую, буду ночевать у него дома, чтобы все было как раньше. Куда бабушку денут, не знаю.

– Друг семьи? Хахаль Лейсан, что ли? – осведомилась проницательная Жозефина.

– Понятия не имею. Это их семья и их друзья. А ты расскажи лучше о себе.

Сестра Ж. на секунду закрылась от меня листом пекарской бумаги, потом постелила его на противень и принялась выдавливать на него ребристые полоски блестящего теста.

– Мы с Борей свадьбу сегодня обсудили, – сообщила она. Таким тоном, каким бы, например, сказала: «Мы с Борей сегодня собрали два ведра колорадских жуков».

– Интересно, – кивнула я. – Что решили?

– Решили позже дообсудить, – Жозефина отправила противень в духовку заправским жестом, будто шар для боулинга – по дорожке.

– Плодотворный день-то был, – заметила я. – Нам начальство такие совещания частенько устраивает. Три часа сидим, потом три дня думаем, чего сидели.

А сестра, не улыбаясь, опустилась на табуретку у плиты и вперилась в духовку, как в иллюминатор.

– Боря предлагал пожениться в октябре, к году знакомства. Или в ноябре – чтобы везде была грязь и слякоть, а у нас праздник. Или тридцать первого декабря, чтобы уже ночью мы были женаты год. Или в январе, числа десятого-двенадцатого, чтобы продлить каникулы и себе, и гостям. Или второго февраля, потому что День сурка, и свадьба будет длиться вечно.

– Ой, здорово, – отреагировала я сразу на все замечательные Борины идеи. – Тебе какой вариант больше нравится?

– Да не знаю я, – вернулась Жозефина к песне про колорадского жука. – В октябре мы переезжаем на работе в новый офис, в ноябре пожалуют заграничные боссы – проверять, как мы в новом офисе обжились. Свадьба в Новый год чревата тем, что гости забудут на нее явиться, а после каникул все устанут праздновать, да и дополнительные выходные взять трудно.

– А День сурка не подходит, потому что… Дай подумать… Боря в силу высокого роста отбрасывает слишком огромную тень и этим задержит наступление весны? – поинтересовалась я максимально невинно, соскребая остатки эклерного теста со дна миски.

– Будешь много выступать – устрою свадьбу на Кипре, – перешла сестра Ж. к угрозам. – То есть автоматически без вас с Гошей! А на самом деле, только не смейся, второго февраля у нас в компании День сырка. Ну, творожного сырка, глазированного. Большой праздник, который частично готовит мой отдел. Это огромное событие, практически фестиваль… Я же просила не ржать!

Я захохотала в миску, пытаясь таким образом глазировать свое веселье. Жозефина миску у меня отобрала, вместо нее подсунула кастрюльку с заварным кремом и чайную ложку:

– На, попробуй, остыл?

Я кивнула, смеяться перестала, крема честно съела одну ложечку – не обкрадывать же детей. Спросила:

– Значит, свадьба, скорее всего, будет в марте? Первого числа у Кузи день рождения, дальше я свободна.

– Вообще-то в марте вроде Великий пост. До середины апреля, – неуверенно предположила Жозефина.

Самое религиозное, что сестра Ж. делала на моей памяти, – это зашла в Ильинскую церковь у меня во дворе, перепутав ее дверь с дверью продуктового магазина, расположенного ниже по улице. А из всех постов ее интересует разве что постапокалипсис: любит она фильмы такого жанра, вроде «Безумного Макса».

– Нет, я не собираюсь отказываться от колбасы, – исповедовалась Жозефина. – Но свадьбы в пост играть не принято. Мамы расстроятся.

– Особенно Борина, в Израиле, – согласилась я. – Ты заодно все субботы вычеркни. И пятницы после захода солнца.

– Да Борины родители не евреи, – задумчиво ответила сестра. – То есть евреи, конечно, но светские и даже советские. Приедут, когда скажем, хоть на Песах, хоть на Хануку. Но мало ли что, надо посмотреть, когда Песах. И насчет суббот ты, возможно, права…

Она открыла телефон и принялась изучать календарь еврейских праздников. Пошевелила губами, произнесла победным тоном:

– Песах с девятого по восемнадцатое апреля. Наша Пасха примерно тогда же. Апрель отпадает! А в мае не женятся, народная примета.

– Мы с бывшим мужем Вениамином женились в мае.

– …Народная примета, подтвержденная личным опытом Антонины Козлюк!

– Чему ты радуешься? – покачала я головой.

– Как чему? Эклеры готовы, – отреагировала сестра Ж. и пошла вынимать их из духовки.

Эклеры готовы, а она нет. И что с этим делать – непонятно.

– Я думала, ты хочешь выйти за Борю, – напомнила я, пока сестра хлопотала вокруг пирожных и определяла степень их просушенности. – На этом мы в прошлый раз остановились.

– Я хочу, – поклялась Жозефина. – Но не понимаю, куда спешить и зачем устраивать свадьбу и тащить туда толпу людей. Мне бы хватило вас с Гошей. Или, прости уж, вообще только нас с Борей.

– А ему ты это сказала? Или только про День сырка сообщила?

– Слушай, я знаю, как это выглядит.

– Ну-ка?

– Типа я тяну время и саботирую свадьбу.

Спорить я не стала. А Жозефина продолжала очень убедительно:

– На самом деле, все перечисленные причины для меня важны. Включая День сырка, да. А Боре важно устроить большой праздник и пригласить туда половину грамотного населения планеты, такой он человек. И я не хочу лишать его этой радости. Но и себя не хочу лишать радости побыть немного его невестой… которая не на свадьбе невеста, а в жизни. У нас с ним сейчас все так спокойно, хорошо. Я не думаю про его бывших наконец-то. Лену Большую встретила на Мантулинской тут, она у клуба курила, а я к Боре шла. Так мы проболтали с ней минут двадцать, она правда классная, а у меня ни одной плохой мысли не возникло. И насчет Яси я успокоилась. Ну блин, правда, 25 лет прошло, вряд ли он коварно переспал с ней в Нижнем, а потом резко решил на мне жениться. Остается Наташа его. И вот на ней он как раз так и не женился. Значит, правда не любил. И внебрачного ребенка заводить с нелюбимой женщиной не стал бы!

Жозефина поставила новую порцию эклеров в духовку и посмотрела на меня – искала подтверждения своим словам.

– Я со всем согласна, – подняла я руки, будто сдаваясь. – Молодец!

– Ну вот, – обрадовалась сестра Ж. – И хорошо, что я не успела Боре про Сережу рассказать. Хотела в Сочи, но меня отвлекли. А сейчас тем более ни к чему прошлое ворошить, раз оно само не шевелится.

Все у нее в рассказе гладко выходило, да тут еще она стала наполнять эклеры кремом из принесенного с собой кондитерского шприца, и это волшебное зрелище меня заворожило. В общем, я согласилась и с тем, что про Сережу Боре знать не обязательно, и с тем, что жениться можно когда угодно – хоть следующим летом, хоть в 2025 году, к Жозефининому сорокалетию, – и с тем, что парочке эклеров подойдет-таки фиолетовая глазурь.

Медсестра Ж. доделала пирожным уколы и сказала, что с утра поможет мне отнести их в «Бурато». И в тот момент мне надо было поблагодарить ее за все и отправить домой к коту. Но я, привыкшая во всем с ней соглашаться, согласилась и тут. Поэтому к 10:00 10 сентября мы с сестрой Жозефиной, сыном Кузей и эклерами стояли перед закрытой дверью детского клуба – совершенно не готовые к взрослым проблемам.

– Простите! – крикнула Марина Игоревна еще издалека, быстро подходя к «Бурато» справа. – Я за сигаретами зашла, а моих не было, пришлось…

– Извините, пожалуйста, – подбежала слева запыхавшаяся администратор Лена Маленькая. – Я опоздала. Вернее, сначала электричка, потом я.

Мы посторонились, и Марина Игоревна с Леной, опережая друг друга и излучая вежливость, попытались отпереть дверь. Когда ни у одной из них это не получилось, Ленин ключ взял Кузя, сделал лицо опытного взломщика и сообщил: «Лучше я, здесь замок с секретом». И почти мгновенно распахнул дверь перед нами. Мы с Жозефиной пошли внутрь, выставив перед собой паркеты с эклерами, за нами проследовали немного пристыженные Марина Игоревна и Лена. Интересно, как они каждый день попадают на работу без помощи юных медвежатников?

– Пирожные несите в зал для чаепитий, – стала командовать Марина Игоревна, оказавшись на своей территории.

– Мам, а когда Таня приедет? – подскакивал Кузя. – У нас для нее сюрприз!

– Гоша написал, что они уже в машину садятся, – ответила я ребенку, в тайне надеясь, что «они» означает «они с Таней», а не «они с Таней и ее бабушкой».

– Ага! – радостно кивнул Кузя и куда-то умчался.

Лена-администратор взяла было у меня часть эклеров, но тут у нее громко зазвонил телефон, она вздрогнула и чуть не уронила пакет на пол. Лицо ее стало несчастным и будто уменьшилось. Она вперилась в телефон: раздумывала, отвечать или нет. Я увидела, что на мигающем экране написано: «Любимый». Подавив вздох, Лена сказала в трубку очень тихо и сразу виновато: «Да, привет, малыш» и отошла к стене – разговаривать.

– Леночка, я покурю на заднем крыльце, скоро явятся Налбандяны, – появилась из-за угла Марина Игоревна. – Проводи их тогда ко мне в кабинет… А, извини.

Лена затравленно обернулась, кивнула – мол, проводит Налбандянов куда угодно, лишь бы телефонная беседа поскорее закончилась. До меня донеслись ее слова: «Ну что ты расстраиваешься, малыш, я же предупреждала, что работаю две субботы. Да, две, следующую еще, но я же правда предупреждала…»

Мы с сестрой Ж., ускорившись, двинулись в комнату для чаепитий. Достали подносы и начали выкладывать из коробок эклеры. Постепенно помещение стало заполняться другими родителями и кондитерскими изделиями. Втайне я считала, что наши эклеры эталонны и дадут фору всем их медовикам и имбирным печеньям вместе взятым. Но честно хвалила чужую выпечку – проявляла дружелюбие. Общение с родителями «Бурато» – всеми, кроме Гоши, – дается мне сложно, а комплимент кривым имбирным солнышкам растопит любой лед, правда?

– Наши эклеры лучше всех, – удовлетворенно и довольно громко заявила Жозефина.

Худосочный папа справа от меня явно оскорбился и стал с утроенным рвением выкладывать на поднос маленькие плотные колобки, по виду сделанные из глины с мазутом.

– Тыква, – представил он мне свои колобки немного высокомерно. – И чернослив. Здоровая еда.

Я согласно мотнула головой, а худосочный уставился на Жозефину, которая скептически оглядывала колобки: не верила, что тыква с черносливом могут породить нечто здоровое.

В комнату вошли Гоша с Таней – без бабушки, зато с пирожками.

– Пирожки от Доры Иосифовны? – поинтересовалась я у Тани, которая, как обычно, застеснялась, увидев меня.

– Ага, – ответила Таня уже спокойно: если ей задавать конкретные вопросы вместо того, чтобы спамить бессмысленными «ой, кто это у нас!» и «как ты выросла!», она включается и перестает нервничать. – Я помогала бабушке Доре плюшки сворачивать. Бабушка Аня подарила мне книжку про вафельное сердце. А наша бабушка Лида сказала, что ей плюшки и вафли нельзя, и ушла в музей.

Таня посмотрела на Гошу со значением: мол, вот такая у нас бабушка Лида. Он улыбнулся в ответ и притянул дочку к себе – соскучился, не хотел отпускать даже на секунду и восхищался любым ее словом и взглядом. Так, хватит ревновать человека к семилетнему ребенку, займись делом – велела я себе и притащила Гоше с Таней два подноса. Пусть кладут туда Дорины пирожки и проводят вместе quality time как отец и дочь. Жозефина тем временем вступила в нежелательную конфронтацию с худосочным папой. Он уверял, будто брауни можно делать из фиников, а она соглашалась сладким голосом, что, мол, тогда можно и из земли. Я поспешила к ним, надеясь предотвратить нарождающийся конфликт.

Появилась вздрюченная Лена-администратор, спросила, есть ли среди нас Налбандяны. Ни один Налбандян не признался – да и не услышал ее, скорее всего. Родители, демонстрирующие друг другу домашнюю выпечку, производят очень много шума.

Прибежал Кузя, увидел Таню, подскочил к ней и прошептал что-то на ухо. Она заулыбалась, оглянулась на Гошу, спросила: «Можно мы сходим к Марине Игоревне? По секретному делу». Гоша, конечно, разрешил, и два маленьких шпиона, разгоняясь и скользя тапками по полу, поехали в директорский кабинет. Гоша, вмиг осиротевший (только получил дочь в полное распоряжение – и вот на тебе!), обреченно занес над подносом две последних плюшки. И тут его практически сбила с ног неизвестная женщина. Большая, яркая, со стрелками на глазах, в красном с каменьями платье.

– Ты-то мне и нужен! – решительно сообщила она. – Привет!

Схватила за локоть и потянула за собой в коридор, что-то быстро-быстро объясняя. Гоша опешил, оглянулся на меня, потом почему-то на Жозефину. Мы обе восприняли это как приглашение и пошли за ними.

Женщину компания, похоже, не смутила. Во всяком случае, свой сбивчивый рассказ она адресовала уже нам троим:

– Ему четыре с половиной! А сюда берут с пяти лет. Но он очень умненький для своего возраста.

Видя, что Гоше сказать нечего, а Жозефина еще мысленно спорит с худосочным, я решила взять ситуацию в свои руки:

– Здравствуйте. Меня зовут Антонина, я тоже местная мама. Расскажите, пожалуйста, все с самого начала.

– А я Наталья, Наталья Налбандян, – возликовала женщина со стрелками. – У меня есть сын Давид! Ему четыре с половиной, почти четыре и семь!

– И он очень умненький для своего возраста, – напомнила сестра Ж., подперев стену.

– Именно! – радостно согласилась Наталья. – И даже высокий, в папу. Вполне сойдет по росту на пять лет и даже на шесть. А ваша Марина Игоревна сомневается, что его нужно брать. И повела проверять музыкальный слух.

Она оглядела нас, возмущенно раздувая ноздри: глупая Игоревна, как она только могла подумать, что у высоких умненьких мальчиков нет музыкального слуха!

– Между прочим, – продолжила она, обращаясь уже лично к Гоше. – Мне это место рекомендовала твоя жена! То есть, можно сказать, мы не с улицы явились.

Аргумент подействовал – в основном на меня. Значит, Наталья Налбандян знакома с Лейсан, какая радость. Гоша наконец очнулся:

– Думаю, ты зря нервничаешь. Здесь всем проверяют слух, – попытался он успокоить заполошную мать Давида.

– Да? – та снова пришла во внезапный восторг. – Тогда прекрасно. Но на всякий случай можешь еще лично сам порекомендовать сюда моего мальчика? А где, кстати, твоя дочка? А у друга твоего как дела?

Последнюю фразу она произнесла совсем другим тоном: резким и нарочито равнодушным. Гоша не успел ответить ни на один вопрос, потому что к нам подошли трое детей и один взрослый. Кузя и Таня вели за руки растерянного глазастого мальчика, замыкала процессию Марина Игоревна.

– Вы зря боялись, отличный у ребенка слух, да, ребенок? – Марина Игоревна легонько подтолкнула Давида к его маме.

– Да что вы говорите! – снова обрадовалась Наталья Налбандян, протянув руки к сыну. – Видишь, Гойко, не нужна мне твоя протекция, мальчик у меня гениальный, как же иначе!

И она принялась осыпать уворачивающегося Давида поцелуями. Напоминало это безнадежный вариант битвы Давида (другого) с Голиафом. Потом Наталья, наконец, закончила с проявлениями материнской нежности и обратилась к Тане:

– А ты ведь Танечка? Надо же, какая красавица, в маму – только вот в папу суровая. А я тетя Наташа, мы, считай, вместе жили, не помнишь? Только тебе тогда годик был. Ты так сильно изменилась!

– Ей семь, – сообщил мой рассудительный сын Кузя. – Конечно не помнит. И конечно изменилась.

А мы, все участники сцены, застыли большой скульптурной группой. Наталья Налбандян смотрела на Таню в ожидании ответа. Таня смотрела на сурового папу Гошу в ожидании спасения. Гоша хмурился от неловкости и смотрел в сторону. Марина Игоревна смотрела на меня и улыбалась – ей понравилось, как Кузя все остроумно разъяснил Наталье. Я смотрела на сестру Ж. и поражалась тому, какое белое у нее лицо: вот теперь ее волосы правда казались темными. А Жозефина смотрела на мальчика, сына Натальи Налбандян, симпатичного и сообразительного ребенка четырех с половиной лет. Очень черненького, кудрявого, высокого для своего возраста. И весьма похожего на нашего общего знакомого Борю Шпица.

– Все сходится, все сходится, – повторяла сестра Ж. и металась по моей кухне от стола к холодильнику и обратно. – Это та самая Наташа. И мальчику четыре с половиной. О господи, все сходится.

Остановить ее было так же трудно, как эйзенштейновскую коляску. Я и не пыталась – писала Гоше сообщения под столом и очень надеялась, что он их заметит.

– Посчитай, – взмолилась вдруг сестра, замерев у столешницы. – Боря с Наташей расстались, когда Тане был год. Значит, шесть лет назад. День рождения у нее в августе. Плюс девять месяцев – это когда? Сентябрь, октябрь, ноябрь…

Я заклинала телефон: пожалуйста, пусть Гоша ответит. После Дня открытых дверей он повез наших детей в кино и кафе. И скорее всего, сейчас просто не видит моих сообщений. Он вообще мало на что реагирует, когда рядом дочь, а она сейчас к тому же была разговорчива и довольна. Марина Игоревна с Кузей придумали для нее отличный сюрприз: Тане дадут маленькую роль в спектакле этого года, она будет приезжать из Питера и участвовать в репетициях – и меньше грустить, вернув себе хотя бы частично любимый «Бурато». Молодцы, Кузя и Марина Игоревна! А вот Гоша не молодец – ну посмотрел бы в телефон, когда это так важно! Моя сестра сейчас протопчет колею между столом и холодильником.

– …март, апрель, май. Сбилась, – в отчаянии пробормотала Жозефина, оттолкнулась от стола и опять пошла к холодильнику. – Август, сентябрь… А, нет, сентябрь, октябрь…

Мне это надоело. Я снова взглянула на телефон: пусто. Тогда я поднялась с места, с трудом поймала Жозефину у холодильника и усадила ее, упирающуюся, на табуретку.

– Сестра Ж., – я старалась говорить спокойно и умиротворяюще, как советские дикторы. – Очнись. Я не буду считать с тобой месяцы. Это путь в никуда.

– А что путь… в куда? – почти закричала она, вцепившись в коробку с зубочистками. Ты понимаешь, что это его сын?

– Нет. Я не знаю этого наверняка. И ты не знаешь.

– Я пытаюсь подсчитать! Какого числа день рождения Тани? – она прицелилась в меня зубочисткой.

– Второго. Но не факт, что Наташа ушла от Бори в день рождения Тани, в коридоре затребовала сувенир в виде ребенка и сразу же забеременела. Все это – не факт.

– Но она сказала «Тане был год»!

– Не ровно же… Ох, да что я с тобой спорю. Не должна я с тобой спорить. А ты не должна высчитывать даты.

– А что мне делать? – спросила сестра несчастным и детским голосом. Как будто маленькая Жозефиночка надела праздничным утром платье принцессы, а оказалось, что на нем огромное чернильное пятно, поставленное кем-то неизвестным и вероломным. У меня сердце сжалось – от боли за сестру и злости на Борю, и на Гошу заодно. Чего молчит-то, блин.

– Тебе нужно поговорить с Борей. Вот что делать.

– Не-ет, – затрясла она головой протестующе. – Только не это. Я уже спрашивала его, и он не ответил. Предпочел, чтобы я все узнала вот таким образом. Добрый милый Боря.

Я взяла в руки телефон. Там появилось сообщение от Гоши. «1. Да. 2. Думаю, нет» – написал он. Лаконично, угу. И главное, уверенно. Спрашивала я вот что: «Скажи, Наталья Налбандян со стрелками – это бывшая женщина Бори? И мальчик Давид может быть его сыном? Только, пожалуйста, честно».

– А знаешь, – сказала Жозефина задумчиво, уже без истерики. – Я себе эту Наташу совсем не так представляла. Думала, она хрупкая русая девушка с косой. Немножко синий чулок. Не красное платье со стразами, нет… А еще он называл ее Наташа, а не Наташка. Только Ясю свою еще звал так – без «ка». И меня. Даже тебя – Анонинка!

Я дала ей немного поплакать. Сама сидела и обдумывала ситуацию. Ничего нового, правда, в голову не приходило. Разве что…

– Слушай, – начала я снова. – Все-таки с Борей поговорить стоит. Не верю я в его вероломство – и не жги меня взглядом. Если… ЕСЛИ ребенок его, он может об этом и не знать. Может быть, уходила она уже беременной. И проверяла его. Предложила на прощанье – а давай-ка заведем малыша, мне уже пора, часы тикают, а ты как раз передо мной виноват. Решила, что если Боря согласится, тогда она расскажет ему о ребенке, а если нет – воспитает Давидика сама.

– Да, – бесцветным голосом подтвердила Жозефина. – И воспитала. Высокого, в папу.

Ничто не могло унять ее горя. Хоть бы попугай прилетел, что ли, и сказал что-то умное. Но нет – он беззаботно спал в клетке. А Гоша беззаботно смотрел с детьми кино. А Боря… Не знаю, что делал Боря, но тоже наверняка беззаботно.

Я предложила сестре кофе, чай, конфеты, вино, пельмени, ночлег и арбалет. Она отказалась. И решительно засобиралась к Боре – разговаривать по-взрослому. Долго копалась в сумке, потом возилась в прихожей, чистила ботинки, внимательно рассматривала в зеркале свое лицо – оттягивала взрослые беседы как могла. На прощанье я сказала ей, что дети, даже чужие, – это не всегда страшно. У Гоши вот точно есть ребенок. И у меня. Ничего, живем. Сестра Ж. посмотрела недоверчиво, ничего не ответила.

И в следующий раз я увидела ее почти через неделю.

Та неделя была нервной. Гоша отвез Таню в Питер и вернулся с новостью: у нее поднялась температура и заболело горло. Это означало, что она могла заразить Кузю, пока была в Москве. Что оказалось бы совсем некстати – вслед за сдачей кулинарного приложения к ноябрьскому номеру пришла сдача, собственно, ноябрьского номера, и мое присутствие в редакции было крайне желательным. Каждое утро я с особым вниманием приглядывалась и прислушивалась к Кузе – не больной ли, не горячий ли, не хрипит ли. Потом отвозила его, потенциально зараженного, в школу, мучаясь чувством вины (а вдруг проглядела? а вдруг температура поднимется на первом уроке?), ехала на работу, оттуда писала сообщения ему и его терпеливой учительнице Анне Александровне. Они оба отвечали, что Кузя чувствует себя хорошо. «ДАЖЕ ВЕЛЕКАЛЕБНО» – утверждал мой ребенок, сын и внук филологов.

Занятий в «Бурато» еще не было, поэтому после школы Кузю забирал либо Гоша, либо Дора Иосифовна, которая, похоже, была не против стать теперь и Кузиной няней тоже. Я являлась домой поздно, после девяти, а то и десяти, щупала ребенку лоб, улавливала воображаемые хрипы, убеждала себя, что они воображаемые, читала ему на ночь книжку, обещала, что на следующей неделе буду приходить пораньше и, уложив его спать, садилась еще немного поработать на Белой лестнице.

Жозефине я честно писала и звонила, спрашивала про Борю, Наташу, Давида и их общую ситуацию, но она каждый раз переводила тему. Гошу я тоже попыталась разговорить, однако он, видимо, защищая друга, упрямо молчал или отвечал односложно. Я только поняла, что самому Гоше Наташа никогда не нравилась – и то по косвенным признакам («Странно, что она именно ко мне обратилась за рекомендацией в “Бурато”», – сказал он).

Последние полосы ноябрьского номера ушли в печать в пятницу в девять вечера. Гоша написал, что в клубе какие-то проблемы и ночевать он будет у себя, а я так вымоталась на работе, что вздохнула с облегчением. Приехала домой, ожидая застать там Дору Иосифовну и Илюху, но обнаружила вместо них сестру Ж. Очень спокойную. До устрашения.

– Дору Иосифовну я отпустила, – сообщила Жозефина ровным голосом. – А Илюха заезжал на десять минут со своей новой гитарой и двумя парнями. Забрал комбик и Гошин бас.

– Ясно, – зевнула я. – Парни из волшебной школы БГ, небось. А ты здесь давно?

– Часов с семи. На Шаболовке у меня родители ночуют, а я не в состоянии сейчас с ними общаться. Делаю вид, что поехала к Боре.

– А почему родители на Шаболовке? – переспросила я, нарочно игнорируя самую важную информацию: сестра все расскажет сама, когда захочет.

– У папы завтра офтальмолог опять. И без мамы он туда не пойдет. Ты голодная?

– Да, но сначала Кузю уложу. Он же ужинал?

– Конечно, макароны выпросил. С песто и мидиями. Иди тогда, я нам пока такие же приготовлю.

Через полчаса мы сидели на кухне, накручивали на вилки зеленые спагетти и молчали.

– Ты так сильно молчишь, что мне страшно, – не выдержала я. – Что случилось? Вы поговорили?

– О да, – вздохнула сестра Ж. – Еще как.

И опять затихла, только вилку стала крутить в другую сторону.

– Мы всю неделю разговаривали, – отложила она наконец вилку. – Про всю нашу жизнь.

– Ого, – отреагировала я, тоже оставив в покое макароны, хотя они были очень вкусные. – Звучит серьезно.

– Да, тут без шуток. Начали-то мы с Наташи. А потом как покатилось… В общем, выяснилось, что у Бориса Натановича ко мне тоже есть вопросы. Особенно один.

Я покачала головой. Похоже, не судьба мне доесть макароны с мидиями. А сестра Ж. начала рассказывать. И закончила только где-то через час, судя по температуре тарелок, в которых остались нетронутые спагетти.

Что ж, по итогам я полностью согласна с фразой Жозефины «А потом как покатилось…». Так и было. Снежный ком из слов, которые они с Борей наговорили друг другу за эту неделю, много что смел на своем пути.

Если коротко, всё было так.

Раунд первый. Она спросила, что там с Наташей и Давидом. Он сказал, что не видел Наташу много лет, Давида не знает, а от вопросов таких начинает уставать. Она сообщила, что мальчик похож на него. Он ответил, что они не в мексиканском сериале. Она вспылила и потребовала говорить прямо – делал он своей бывшей ребенка или нет. Он тоже потерял терпение и попросил уточнить: эта история с Наташей – очередной повод не жениться, наравне с Днем сырка, Великим постом и переездом на Новую Ригу? Она подумала и сказала, что вот теперь действительно не видит повода жениться. И уехала домой. А он не остановил.

Раунд второй. Он извинился, сказал, что детей Наташе точно не делал, и, если ее смущает только это, он готов поклясться в своей невиновности на священном творожном сырке. Она была еще обижена, поэтому под шумок решила выяснить, как обстоят дела с Ясей и Леной Большой. А также секретаршей. А также всеми остальными женщинами мира. Он сказал, что хочет жениться не на всех женщинах мира, а на одной. Она спросила почему – не потому ли, что его заставляют. «Что? Кто?» – не понял он. Она объяснила: «Я вынудила тебя сделать предложение». Он возмутился: почему она его считает человеком, не способным принять самостоятельное решение? А также нелогичной сволочью, которая то мечтает изменить ей с секретаршей, то вдруг покупает кольцо? Она использовала его слова как повод вернуться к теме секретарши. И Яси. И Лены Большой. И тогда домой уехал он, а она не стала его останавливать.

Раунд третий. Он снова извинился – за то, что потерял самообладание. Спросил, почему она в нем не уверена – притом что он даже на сообщения всегда отвечает и трубку берет. Уточнил, хочет ли она выйти за него замуж. Она сказала, что не знает. Он замолчал. Тогда извинилась она и попыталась объяснить: они встречаются всего четыре месяца, а он уже планирует четверых детей. Он сказал, что ничего странного в этом не видит, потому что любит ее. Она сказала, что любви недостаточно. Он спросил, чьей любви. Она замолчала. Он уехал. Она пыталась ему звонить и писать, но он не отвечал. Первый раз за четыре месяца.

Раунд четвертый. Она не спала ночь. Утром он написал: «Прости меня». Она тут же ответила: «И ты меня прости. Не знаю, с чего меня опять занесло в эту степь». Вечером они встретились, чтобы поговорить спокойно, без истерик и обвинений. К обвинениям скатились уже на пятой минуте общения. Он попытался осторожно узнать, когда им все-таки можно пожениться. Она сказала, что он слишком давит со свадьбой – так, будто уже всем о ней сообщил, а теперь неудобно перед пацанами. Он оторопел: какими такими пацанами! Она ответила – ну не пацанами, так девками. Всеми его девками. Он вздохнул, хотел было заорать, но передумал. Спросил, какие именно девки ее беспокоят – и что он может сделать для того, чтобы не беспокоили. Она удивилась. Собиралась в сотый раз перечислить всех ясь, наташ и лен, но не стала. Взяла его за руку, заглянула в глаза и напомнила то, о чем уже говорила раньше: «Нам с тобой по-настоящему хорошо только в путешествиях, в замкнутом пространстве, там я в тебе уверена. А в обычной жизни нет. И не факт, что с такими вводными стоит прямо сейчас жениться. Не лучше ли привыкнуть друг к другу, понять друг друга, убедиться…» Он усмехнулся и тоном, не предвещающим ничего хорошего, сказал: «М-да. Похоже, я уже убедился. И правильно тебя понял». Она разозлилась: «Неужто?! А мне кажется, ты меня СОВСЕМ не понимаешь и не знаешь. Утверждаешь, что якобы любишь. Непонятно только, кого – меня или придуманный проект “Джо”». Он помолчал, потом произнес тихо: «А ты, кстати, не утверждаешь». «В смысле!» – возмутилась она. «Ты ни разу не говорила, что любишь меня», – сказал он. «А сейчас, по-твоему, подходящий момент?!» – взвилась она. И ушла, мысленно хлопнув дверью.

Раунд пятый. Всю пятницу она с трудом работала и порывалась каждые пять минут написать ему: «Конечно, люблю, ты что!» Но не написала – думала, скажет лично, нормально, глядя в глаза, когда они оба остынут и снова смогут друг друга слышать.

К вечеру он приехал к ней на работу – осунувшийся, небритый, и с идеей. Сказал, что думал всю ночь и весь день, не хочет ее терять и предлагает вот что: тихо, без свадеб, пожениться и отправиться вдвоем в Израиль. Попробовать там пожить – скажем, год. Будет большое путешествие, замкнутое пространство, у нее не останется поводов ему не доверять, потому что никаких бывших они с собой не возьмут. «Я понимаю, это неожиданно. У тебя здесь родители, сестра, работа, – говорил он, почти на нее не глядя. – Но…» Она покачала головой: «Что “но”, Боря? У меня правда работа, сестра и родители. И кот. Мы куда-то помчимся, бросив все, потому что теперь ты тоже во мне не уверен и это лишний повод пожениться?» Он ответил: ну да, наверное, глупо, так проблемы не решаются. Она хотела сказать ему: «Кстати, конечно же, я тебя люблю», но заметила, что на них и так глазеет весь ресепшен. Поэтому сказала только: «Надо еще подумать». И он согласился: «Да. Поеду пока сам подумаю». Обнял ее, долго не отпускал, на радость любопытным. А потом уехал.

Я помню, что обещала коротко. Но уж как получилось.

– Хочешь я тебе разогрею твои макароны? – спросила Жозефина виновато, когда закончила свой длинный (уверяю, он был гораздо длиннее моего) рассказ.

– Да нет, – ответила я. – Какие тут макароны. Вы с тех пор не разговаривали?

– Еще нет. Он же сказал, что подумает. И я много думала, пока тут у тебя сидела. Знаешь что надумала?

– Что-то хорошее? – осторожно понадеялась я.

– Да. Слушай. Пока я ходила и боялась, что Боря исчезнет, он ходил и боялся, что я его не люблю. У него же целая теория на этот счет: что все у него в семье любят тех, кому они не нужны. Тетя с женатым доктором, мама с ветреным папой… Насильно мил не будешь – Боря это много раз повторял. И знаешь, теперь мне кажется, что нам можно жениться. Мы как будто уравнялись в правах. Мое дело теперь признаться ему в любви, а его – просто быть, не пропадать. Эта неделя получилась неделей страхов, но в итоге полезной оказалась.

Она посмотрела на меня вопросительно: ну как? складно вышло? И я подтвердила: да, складно вроде. Только внутри у меня что-то ныло, покоя не давало. Одна маленькая деталь беспокоила. Но я в тот момент списала это, во-первых, на свою повышенную тревожность и усталость от сдач, во-вторых – на профессиональную привычку придираться к словам, а в-третьих – на возможную неточность в рассказе Жозефины. Вероятно, некоторые Борины фразы она заменила на собственные – так делают почти все, поэтому объективную картину можно получить, только опросив каждого участника событий. В общем, я решила не волновать зря сестру и оставить решение всех реальных и мнимых проблем на завтра. Тем более Жозефина вызвалась опять пойти со мной в «Бурато» на праздник – не в последнюю очередь для того, чтобы рассмотреть получше Наталью Налбандян и ее сына Давида.

Наталья, на этот раз одетая в ультразеленые шаровары, сбила меня с ног в гардеробе. Такая у нее манера, видимо – вот у кого нет проблем в общении с другими родителями.

– Доброе утро, Тоня! Тоня же, да, не Галя? – с Галей меня еще не путали. – А мы с Давидиком уже здесь. Пойдемте, я вам место заняла!

Кузя шумную женщину аккуратно обошел и побежал за кулисы – он участвовал в одном из первых праздничных номеров. А нам с сестрой Ж. скрываться было некуда, так что мы проследовали за Натальей в зрительный зал.

– А Гойко что же, не пришел? – покачала головой мадам Налбандян. – Или опаздывает, как всегда?

Гоша действительно опаздывал – но мне неприятно было слышать это от Натальи, знавшей его дольше, чем я. Поэтому ее замечания я проигнорировала и представила ей сестру:

– А это Жозефина. Вы виделись, но, кажется, не общались.

– Приветик, я Наталья. А вашему ребенку сколько лет? Он ходит на барабаны? Я что-то сомневаюсь, что это полезно. Ты мое солнышко!!!

Последние слова были адресованы, естественно, не Жозефине и даже не Давидику, которого не было видно, а огромному человеку в белом свитере. Он подскочил, свалил пару стульев и бросился к Наталье Налбандян. От его шагов закачались все имеющиеся в помещении люстры.

– Это мой му-уж! – с нескрываемой нежностью произнесла Наталья. – Самвельчик, познакомься с моими подругами, Тонечкой и Женечкой!

Мы с Женечкой-Жозефиной воззрились на грандиозного Самвельчика, который счел нужным в качестве приветствия поцеловать нам обеим руки. Потом я перевела взгляд на сестру. По ее сияющему виду было ясно, что она готова стать Женечкой хоть навечно. Дело в том, что, пока гигант в белом свитере производил знакомство с нами, к нему скромно подошел Давид, сын Натальи Налбандян. Самвел мгновенно подхватил ребенка на руки, их лица оказались рядом. Два почти одинаковых лица, только одно – в пять раз больше. Самвел совершенно очевидно был папой Давида. А Наталье просто нравились высокие темноволосые мужчины с выдающимися носами. Такое вот открытие.

Мы сели в последний ряд – пришлось из-за Самвела, который иначе загородил бы сцену доброй половине зрителей. Жозефина шепнула мне: «Надо Боре написать». В этот момент зажужжал мой телефон. Пришло сообщение от Гоши: «Прости, задержался, встречу вас у входа после концерта». Ну, хотя бы в Питер не уехал, с досадой подумала я.

Весь концерт Жозефина хлопала с энтузиазмом: замужество Натальи Налбандян ее окрыляло. Я тоже была рада за сестру, и странная тень, оставленная ее вчерашним рассказом, почти исчезла. Показалось мне, наверное. Все будет нормально, они с Борей разберутся. День сегодня такой еще хороший, солнечный. Не до теней.

На улицу мы вышли с Жозефиной вдвоем – Кузя остался с друзьями и преподавателями доедать фирменный Бурато-пирог и петь специальную Бурато-песню, так что попросил забрать его через час.

– Сходим, может, пока кофе выпьем в кафе с огоньками? – предложила я.

– Ага, – кивнула сестра. – Только Боре напишу, подержи сумку.

И тут я увидела Борину машину метрах в тридцати от входа в «Бурато». Или ошиблась? Да нет, точно, это его черный мерседес, который они с Жозефиной с недавних пор зовут Шварцманом. Похоже, Боря не выдержал и приехал мириться сам. Эх, со мной бы так мужчины себя вели. Все понимали, за все прощали, дарили кольца, похожие на кольца из кино…

– Смотри, – тронула я сестру Ж. за плечо.

Она обернулась, улыбнулась – а потом вдруг нахмурилась. Потому что из Шварцмана со стороны водителя вышел вместо Бори Гоша. На вид серьезный и напряженный.

Жозефина медленно, как на автомате, двинулась к нему. Я осталась стоять на крыльце, и меня постепенно и неотвратимо затапливала тревога.

Вот сестра с Гошей поравнялись. Я видела ее со спины, и спина эта резко ссутулилась – так, будто Гоша с размаху ударил Жозефину в солнечное сплетение. Но нет, он просто протянул ей какую-то вещь, и она взяла. Потом он что-то долго говорил – то ли объяснял, то ли утешал. Спина ее не разгибалась, руки висели плетьми.

Наконец Жозефина подняла ту руку, в которую Гоша ей что-то вложил. Мигнули фары мерседеса Шварцмана. Сестра постояла еще немного, потом пошла вперед, открыла дверцу, села за руль. Машина поерзала на месте, затем выехала на улицу и исчезла.

Я поняла, что стою с двумя сумками, своей и Жозефининой. Гоша подошел ко мне, взял обе сумки, повесил себе на плечо.

– Где Боря? – спросила я, сглотнув.

– Уехал, – ответил он просто и обнял меня.

– Куда?

– В Израиль. Я отвез его в аэропорт.

– Надолго? – все еще надеялась я.

– Сказал, что попробует там пожить. Хотя бы год.

У меня зашумело в ушах. «Поеду пока сам подумаю» – так передала мне Жозефина вчерашние Борины слова. Сам подумаю, значит. Один. Она, конечно, не подозревала, что речь об Израиле и об их расставании. А я подозревала – но убеждала себя, что мне просто почудилось. И что Боря, как всегда, вернется к ней максимум через сутки.

– Что еще он сказал? – снова спросила я Гошу.

Гоша пожал плечами, поправил съезжающую Жозефинину сумку:

– Что ему сорок лет и он устал переходить эту пустыню. Ну и что насильно мил не будешь. А, просил передать твоей сестре ключи от мерседеса. Я передал.

С тех пор прошло две недели.

Сестра Ж. все это время отказывалась обсуждать со мной Борю. Зато часто ночевала у меня. В буквальном смысле у меня: в моей комнате на раскладушке – чтобы меньше плакать (судя по тому, что я слышала ночью, помогало слабо).

Насколько я знаю, с Борей они не общались. На Шварцмане сестра ездит на работу. Права, которые она оставила тогда в сумке, отвез ей Гоша – вместе с сумкой. Я спросила его, говорили ли они о Боре. Он сказал нет – только о машине.

Сегодня Жозефина снова приехала ко мне с ночевкой. Сказала, что ее кот все еще у родителей в Белогорске: «Попросила пока взять Зайку к себе. Про Борю ничего не сказала, но мама его уже тихо ненавидит». Так впервые за две недели прозвучало имя Бори. А вскоре оно было упомянуто и второй раз. Спать Жозефина снова легла на раскладушке. Легла довольно рано – и даже широко зевала мне на радость. Я принесла ей чашку чая с ромашкой, чтобы не дать бессоннице шанса. Когда я выключила свет и пожелала сестре Ж. спокойной ночи, она приподнялась на локтях и произнесла тихо:

– Помнишь, я боялась, что Боря исчезнет?

– Помню, дорогая.

– И знаешь что? – она горько усмехнулась. – Он исчез.