Шаболовка, 1 октября, за 4 недели до новоселья

– Поеду-ка я домой, – сказала я утром сестре Антонине. – Твоя раскладушка великолепна, но пора уже поспать в своей кровати.

– Ты уверена? – прищурилась сестра. – Стоит ли так сразу? Может, для начала переедешь из моей комнаты в комнату Горана? Ну, которая с ружьем. Там кровать тоже есть, если что, а Горана как раз нет.

– Нет уж, хватит полумер! – Я решительно вскочила с раскладушки, которая поддержала мои намерения отчаянным скрипом – как будто открывала мне ржавую дверь в новую жизнь. – Отправляюсь к себе на Шаболовку. Зря я, что ли, за нее деньги плачу? Кстати, и хозяйка сегодня за ними явится.

– Ну ладно, – Антонина отсалютовала мне подушкой. – Если что, возвращайся. Мы всегда тебе рады.

– Вер-рнись, я все пр-рощу! – подтвердил попугай Исаич, когда я вышла из Антонининой комнаты и чуть не зашибла его дверью.

В Нехорошей квартире было холодно, по полу друг за другом носились сквозняки, так что на кухне я включила сразу все конфорки. Быстро сварила кофе, отнесла чашку с капучино сестре (она, как обычно, встретила этот жест доброй воли удивленным «ой, да ладно тебе!»), пожарила омлет с колбасой для Кузи, наделала бутербродов с той же колбасой Илюхе, постучала обоим в комнаты и объявила подъем. К тому времени как в доме закипела жизнь – ну не то чтобы закипела, просто три недовольных человека разных размеров выползли в холл, укутанные в одеяла, – я уже застегивала пальто в прихожей. Три замерзших пилигрима двинулись меня провожать.

– Надеюсь, у тебя на Шаболовке уже затопили, – поежившись, сказала Антонина. – Я лично собираюсь пока переехать к полотенцесушителю, он горяч.

– По-моему, у меня в сычевальне уже что-то шумит в трубах. – Илюха надвинул одеяло на побелевший нос.

– Где! – Окрыленная, сестра бросилась в Илюхину комнату, но вернулась разочарованной. – А, нет. Это соседи моются.

– Струк? – протрубил Кузя из своего одеяла.

– Нет, – с умным видом объяснил Илюха. – Струки живут в нашем подъезде на седьмом. Когда они моются, это слышно у нас на кухне в арке. А из сычевальни и детской слышно, как моются незнакомые люди на девятом. Развивай, ребенок, музыкальный слух и знания об акустике.

– Ты тут вообще не живешь! – огрызнулся Кузя.

– А ты еще не достиг переходного возраста, чтоб вредничать, – парировал Илюха. – Давай-ка, лети завтракать, маленькое злое привидение.

И он погнался за ликующим Кузей на кухню, притворно рыча и держа одеяло над головой для устрашения.

Из провожающих осталась только Антонина. Она стояла двумя ногами в одной пушистой тапочке – так, наверное, теплее.

– Оставайся, – предложила сестра еще раз. – Сейчас чем больше народа, тем лучше. Будем дышать вместе, согревать помещение.

Я была благодарна ей за эти слова, но подышать хотела одна, на Шаболовке. Приеду, наведу там порядок к приходу хозяйки, включу, если надо, обогреватель. А если повезет, посижу у горячей батареи, привалившись к ней спиной. Начало отопительного сезона – для любого москвича праздник. Важнее него – только День подачи горячей воды летом…

Отпраздновать, прибраться и насладиться одиночеством я не успела – хозяйка квартиры Валентина Степановна явилась через десять минут после меня. Она разулась, внимательно оглядела мой серый придверный коврик, аккуратно поставила свои ботинки рядом с ним, на голый пол. Потом привычным маршрутом проследовала сначала в закрытую комнату, а оттуда – в туалет.

Такой у нее ритуал. Валентина Степановна – женщина с причудами. Приходит раз в месяц, всегда в разные дни, как будто пытается застать меня врасплох, однако о визите предупреждает за сутки. Деньги забирает лично – электронным переводам не доверяет, как и налоговой службе. По полчаса проводит в дальней, запертой на ключ комнате: либо медитирует там, либо творит беззаконие, но абсолютно бесшумно. А главное, что интересует Валентину Степановну в ее квартире, – это унитаз. Им она каждый раз, открыв дверь в туалет, подолгу любуется, а потом обращает на меня подозрительный взгляд: мол, ну что, не украла, значит, пока? Мне всегда немного неловко участвовать в этом следственном эксперименте. Валентина Степановна, сама того не ведая, провоцирует невинного человека на глупости, вводит во грех. Раньше у меня и мысли не было похищать унитаз, а теперь я нет-нет да задумаюсь об этом. Буду съезжать – прихвачу его с собой. Просто чтобы не разочаровывать хозяйку.

– Ухм, реновация – хреновация, а раз пошла такая пьянка, лучше соломки подстелить, считаю, – сказала только что Валентина Степановна.

А, да. Есть у нее еще одна особенность: начинать разговор с середины. Так, будто я знаю, о чем речь, хотя на самом деле беседа зародилась у Валентины Степановны в голове.

– Простите? – переспросила я.

– Да передавали, – махнула она рукой в значении «все в курсе, одна ты не в курсе». – Пятиэтажки будут сносить. В Кузьминках там, Свиблово, Перово. А в Москве – где Перово, там и Шаболовка.

И, выдав этот сомнительный географический пассаж, Валентина Степановна опять замолчала, уставившись в унитаз.

– Шаболовка да, – кивнула я, подумав: буду общаться в ее манере, авось и пойму, что происходит. – Это вам не Медведково.

– Вот именно! – подняла Валентина Степановна палец. – В общем, наняла я одну. Водить будет с пятнадцатого. Кота прячь, страшный он у тебя.

– Кого водить?! – взмолилась уже я, так как мой план запутать Валентину Степановну явно провалился.

– Кандидатов, – пожала она плечами и захлопнула дверь туалета. – Щас вывесим – и все.

Короче, не буду вас больше мучить подробностями нашего долгого и полного загадок разговора, передам лучше суть. А суть неутешительна: нас с Зайкой выгоняли из квартиры. И даже не за то, что кот у меня страшный. Валентина Степановна прослышала о планах правительства по благоустройству Москвы за счет москвичей, испугалась, что недвижимость на Шаболовке у нее отберут (так же, как боялась, что кто-то украдет деньги, если я начну переводить ей их на карту), и решила эту недвижимость быстренько сбыть. Для этого уже пригласила риелтора и собиралась разместить объявление о продаже на циане. Через две недели, как планировалось, первые потенциальные покупатели уже придут смотреть квартиру. А нам с Зайкой было позволено доживать месяц в счет залога.

– А где шторы? – спросила на прощанье Валентина Степановна.

Когда я только въехала в эту квартиру, на кухонном окне висели шторы – розовые, синтетические, громоздкие. Они занимали много места, мешали, шуршали и норовили загореться от плиты. Я сразу сняла их и отдала хозяйке. С тех пор она каждый раз интересовалась, куда они делись. Значит, в двенадцатый раз только что спросила.

Впрочем, теперь мне не до нее и ее странностей. У меня есть проблемы поинтереснее – надо искать новое жилье.

Когда Валентина Степановна ушла, я потрогала батареи: теплые. И так вдруг мне стало жалко эту квартиру на Шаболовке! А ведь недавно, летом, узнав, что работа моя переезжает за МКАД, я подумала, что мне стоит перебраться поближе к новому офису, и та мысль меня не испугала, а приятно взбудоражила. Я даже открыла тогда квартирный сайт и сразу нашла несколько подходящих вариантов на Звенигородском шоссе и проспекте Маршала Жукова. Но теперь сама идея променять мою Шаболовку на какие-то сомнительные Мневники казалась абсурдной. И неважно, что тут пятиэтажка, хрущевка с закрытой комнатой и вечно занятые парковки, а там все красивое, светлое и блестящее. Зато здесь центр. И Донской монастырь. А прямо у дома – зелененькая Троицкая церковь, я еще боялась, что колокола будут мешать спать, и даже в этом страхе чудилось теперь что-то консервативно-уютное… И метро рядом – никогда особенно не любила метро, но сам факт его наличия в пяти минутах от подъезда успокаивал, поддерживал, будто говорил: ты точно живешь в Москве. Что скажет мне многоэтажная сверкающая коробка 2015 года постройки? Да промолчит она.

Воображаемую беседу с коробками я завела, приканчивая второй бокал монастреля. Батареи постепенно нагревались, тепло заполняло квартиру, а вино – меня. Кот гостил у родителей, я как раз назавтра собиралась за ним ехать. Что ж, придется сообщать ему новости: мы, Зайка, уезжаем. Все уехали, а теперь и мы. Он наверняка сначала устроит истерику, но потом простит меня, как всегда прощал – коты великодушны к людям, с которыми собираются связать свою жизнь. Мы найдем квартиру, соберем коробки, вызовем грузчиков и отправимся навстречу приключениям и пробкам на Садовом.

И унитаз – клянусь! – погрузим первым.

Чертаново, 8 октября, за 3 недели до новоселья

В Чертаново я оказываться никак не планировала. Планировала – на Пресне, на 2-й Черногрязской улице. Там сдавали квартиру, по фотографиям очень похожую на ту, в которой мы с котом жили на Шаболовке, и в точно таком же доме. Я поддалась ностальгии и поехала ее смотреть. Хозяин по имени Эдик («Эдик через “э” оборотное», – представился он) назначил встречу на 14:00. В 14:10 он не отвечал на мои звонки и сообщения. Я успела обойти дом дважды и покачать какого-то мальчика на качелях: его папа сидел, опершись на урну, смотрел в телефон и на просьбы сына не реагировал. Накачавшись, мальчик побежал играть со шлагбаумом, закрывающим проезд во двор, а я как раз получила подробную инструкцию от оборотного Эдика. Он написал вот такой рэпчик: «это эдик (черногряз). сам под’ехать не могу, сорян, оставил ключ. первый подъезд, там битый порог, слева дыра. в дыре пачка сигарет (синий бонд), в ней ключ, этаж 3, кв 12. дверь открывается легко, надо ток надавать».

Наверное, имелось в виду «надавить» – хотя мне очень хотелось надавать Эдику по ушам или хотя бы отсыпать ему немного бдительности Валентины Степановны. Отличная идея – прятать ключи под ступеньками. А если я открою дверь и что-нибудь украду? Что-то из сантехники, например. Впрочем, моя карьера домушника не состоялась. Ключ в синей сигаретной пачке, рекламирующей импотенцию, я нашла легко. Но дверь в квартиру не открывалась, дави не дави. Ключ явно не подходил: он был сложный и весь в точечку, а замок – самым обычным, из 1980-х. Я написала Эдику усталое сообщение, он неожиданно быстро ответил: «блин, перепутал ключ, сорян. у меня этих квартир хоть жопой, хаха. можешь в след суб? ключ засунь обратно, заберу какнить, хех». Ну, теперь понятно. Либо квартир у Эдика-Черногряза действительно как грязи, либо он просто устраивает для наивных людишек квесты-розыгрыши. А я сама виновата – попалась.

– Девушка, сигареткой угостите? – попросил меня с лавки папа мальчика, увлеченно доламывающего шлагбаум.

– Не курю, – потрясла я в доказательство сигаретной пачкой.

Папа мальчика немедленно оскорбился и погнал сына домой: «Арсений, я кому сказал, обедать, куда грязными руками!» Я спрятала ключ под ступеньку и пошла было к припаркованному неподалеку Шварцману, но тут мой телефон зазвонил. И это был вовсе не раскаявшийся Эдик.

– Добрый день, Жозефина, – сказал спокойный и умиротворяющий мужской голос. – Это Владимир Леонидович, муж Елены Андреевны, мамы Антонины. Ваш номер мне дала, собственно, ваша сестра. У меня к вам необычная просьба. Вы могли бы приехать ко мне на работу, в поликлинику на Шмитовском, и отвезти меня потом в Чертаново? Дело в том, что я повредил правую руку и не могу сам сесть за руль.

– Да, конечно, – сказала я быстро. – Я буду минут через пять.

– О, это неожиданно, – отреагировал спокойный голос. – У меня еще три пациента, на них уйдет около получаса. Вы сможете подождать?

– Ну, если вы можете принимать пациентов одной левой, то я тем более могу подождать. Не бросать же вас тут, однорукого.

– Договорились, – покашлял Владимир Леонидович. – Жду через тридцать минут.

И продиктовал адрес поликлиники и номер своего кабинета.

Когда мы со Шварцманом приехали забирать Владимира Леонидовича с работы, выяснилось, что пациентов уже не трое, а девятеро – расплодились. Плюс человек пять с мантрой «Я только спрошу». Я посидела в коридоре, почитала подаренного Антониной «Щегла» («Это тяжелая книжка, – предупредила меня сестра. – В прямом смысле. Если переедешь в неблагополучный район, сможешь отбиться ею от хулиганов!»).

Владимир Леонидович вышел из кабинета, когда персонаж по имени Борис как раз говорил: «От тех, кого слишком любишь, держись подальше. Они-то тебя и прикончат». Я с облегчением захлопнула книгу.

– Болит? – спросила я доктора. – Может быть, в травмпункт?

– Ну, мы в поликлинике, – объяснил он невозмутимо. – Коллеги мне уже любезно помогли. Заверили, что перелома нет, повода нервничать тоже. Тем более я левша.

На правой руке Владимира Леонидовича красовалась красивая синяя повязка, похожая на длинную перчатку.

– Ну ладно, – согласилась я. – Тогда поехали в Чертаново. А ваша шкода здесь останется? Я рядом с ней стою, кажется, она же синяя?

– Верно. Ее Лена завтра заберет. – Лена – это его жена, мама Антонины.

– У вас, гляжу, все продумано.

– Да не то чтобы, – улыбнулся Владимир Леонидович. – Падать на лед прямо перед поликлиникой я точно не планировал. Очень глупо вышло. Не повезло.

– Ну, зато вам повезло, что я тут близко была. Вы же мне поэтому позвонили?

– Нет, не поэтому, – продолжил доктор. – Просто наудачу. Очень не люблю такси, есть на то причины. И не хотел волновать жену – она бы приехала и начала именно волноваться. То же самое и с детьми – притом что один из них травматолог. А вы производите впечатление стабильного и надежного человека. Вам не страшно позвонить.

Я улыбнулась благодарно: надо же, надежный и стабильный человек! Давно мне никто не говорил комплиментов, которые хочется слушать.

Где-то через час выяснились две вещи. Во-первых, доктор, оказывается, живет в двухэтажной квартире, в одном из экспериментальных домов в Северном Чертаново. А во-вторых, в этой квартире собралось полно людей. И все они приехали праздновать на двух этажах день рождения Владимира Леонидовича. Судя по тому, как именинник рассеянно озирался, о последнем факте он напрочь забыл. «Лена, но ведь день рождения у меня четвертого числа, а сегодня восьмое», – беспомощно повторял он. А тетя Лена в ужасе смотрела на его руку в повязке и обращалась почему-то ко мне: «Девочка моя, что это с ним?» Я, как человек стабильный и надежный, все ей внятно объяснила. Тетя Лена довольно быстро успокоилась, позвала меня к столу на первом этаже. Я отчего-то решила не отказываться, села в уголке, стала слушать, как много-много гостей, среди которых нашлись и родственники, и друзья, и бывшие пациенты, хвалят Владимира Леонидовича и произносят тосты в его честь. Сам он сидел в другом углу, благодарил каждого выступившего и украдкой подкармливал под столом большую белую собаку. Я знала это, потому что периодически псина передислоцировалась в мой угол и, тыкаясь мне носом в ладонь, интересовалась, нет ли еще угощения. А угощение было – одной колбасы полстола.

– Белочка пришла! – сказала мне вдруг симпатичная брюнетка с каре. В руке у нее блестела стопка водки.

– Эм, – только и смогла ответить я.

– Не бойтесь, это просто вода, я запиваю таблетку. Меня зовут Женя, – представилась брюнетка. – А вот ее, собаку, Белка. Она старая хитрюга: всегда выбирает в компании самого доброго человека и назначает его своим кормильцем. Сегодня это вы.

Я не только надежный и спокойный человек, а еще и самый добрый – не считая Владимира Леонидовича. Это каждая собака, между прочим, знает.

– Женя, а вы кто? – поинтересовалась я, расслабившись окончательно.

– Я дочь именинника, – она протянула мне тонкую белую руку. – Очень приятно. Женя Кольцова. А вы, я знаю кто – Жозефина, сестра Антонины. Она мне про вас много рассказывала. Кстати, я не поняла, почему ее сегодня нет: надеялась покурить с ней на балконе…

– Антонина в Питере, они с бойфрендом празднуют годовщину. Так совпало. И кстати, она вроде не курит.

– Да я тоже, – Женя Кольцова махнула рюмкой. – Кто ж мне позволит, я же мать.

– А, так вы мама мальчика Саши, который друг Кузи! – поняла я.

– Мальчика Саши и еще двоих детей, – подтвердила Женя. – Так как насчет покурить?

Мы пробрались на балкон, обойдя для этого сотню человек и одну хитрую белую собаку.

Сначала Женя открыла балконную дверь и глубоко вздохнула:

– Хорошо! Холодно. Легким полезен кислород.

Потом она пошарила рукой где-то за стопками старых книг на стеллаже и вытащила оттуда коробок спичек и пачку сигарет. Что интересно – опять синий «Бонд», только предупреждал он не об импотенции, а о бесплодии. Женя ловко чиркнула спичкой, подожгла сигарету, затянулась с той же радостью, с какой затягивалась только что морозным воздухом, и спросила меня:

– Ты квартиру-то нашла?

Видимо, сестра Антонина и правда много обо мне рассказывает.

– Нет, – ответила я и неожиданно для себя закурила предложенную сигарету. – Но время есть.

– У меня, если что, есть риелтор. Она нашу орду прекрасно переселила из одного Ясенева в другое Ясенево, побольше. Притом, что младшая тогда была совсем малышка, а еще у нас рыбки и лохматый морской свин. У тебя есть отягчающие обстоятельства?

– Кот. Лысый. Неславянской внешности, – вспомнила я.

– Отлично, скину тебе тогда телефон риелтора, зовут Оксана. А мой брат Алеша, неженатый, тридцать два года, тебя интересует? Только он спит сейчас наверху после смены, – без перехода продолжила она.

– Я чуть сигарету сейчас не проглотила, – предупредила я.

– Ну извини, – без сожаления пожала Женя плечами. – У меня свободного времени минут пятнадцать в неделю. Обычно я кого-то кормлю, отмываю, выслушиваю, уговариваю, везу в школу или на айкидо. Так что за пятнадцать минут охота и покурить, и риелторов обсудить, и брата сосватать. Он правда классный парень, только работает много, как папа. Папа в двух клиниках сейчас, Алешка в трех. И еще папа лор, а Алешка травматолог. Мужественный и худой! И проснется скоро. Берешь?

– Спасибо, – я сделала шутливый реверанс. – Обдумаю твое предложение. А ты что же, не врач?

– Ну, была тоже когда-то. Педиатром. Сказала бы, что руки помнят, но помнят они одно: как качать ребенка или коляску. Я в супермаркетах тележки катаю туда-сюда, от себя к себе, автоматически. А однажды мне сунули букет роз подержать, так я и их убаюкивать начала. Теперь я профессиональная мама, а не педиатр. Но какая разница – и тут и там с детьми.

По тому, как она обреченно стряхивала пепел на головы проходящих внизу чертановцев, было понятно, что разница все-таки есть.

– И где твои дети? – спросила я. – Что-то их не видно.

– К свекрови утром отвезли. Она очень настаивала – чтобы мы не тащили их на «взрослое мероприятие, где пьют и курят». Сейчас уже поедем их забирать, правда. Из Чертаново в Свиблово, потом в Ясенево. Один ребенок не захотел играть с бабушкой в виселицу, другой накрасил ногти синим, а третий пропустил дневной сон, так что буду еще час выслушивать, как всем, кроме меня, трудно с моими детьми, – Женя качнула глянцевыми волосами.

– Няни у вас, видимо, нет? – догадалась я.

– Дима против няни. Категорически! Не хочет чужих людей в доме.

– И кто из твоих детей – Дима? – подняла я брови.

– Ха-ха. Эх, Жозефина, ты смешная. Сразу видно, что у тебя нет мужа, – сказала Женя невесело. – Погоди, Антонина ведь говорила, что у тебя вроде бы есть собственное жилье. В Бутово, кажется?

– На Потаповской Роще, – поправила я. – Однушка. Но там сейчас живет дочка папиного друга. Не буду же я ее выгонять ни с того ни с сего… Как у тебя так волосы лежат, а? Очень красиво.

Женя затушила сигарету в импровизированной пепельнице – зеленой крышке от йогурта, который производит наша компания.

– Ты добрая! – наклонившись ко мне, прошептала она. Прядь ее чудо-волос коснулась моей щеки. – А в том стакане, ка-ажется, была-таки водка. Мне пора.

Она быстро поцеловала меня в щеку и пошла к выходу. Там ее встретил (и сразу обнял, как присвоил) коренастый мужчина в клетчатой рубашке – видимо, муж и отец троих детей Дима, не признающий нянь.

Я докурила свою сигарету до самого фильтра, написала Антонине: «У тебя отличный отчим и Другая Сестра Ж.». Она тут же откликнулась: «Ты все равно лучшая из Ж.!» Я спросила, как они с Гошей празднуют в Питере, но на это она уже не ответила.

Пришла тетя Лена, принесла мне кусок лимонного пирога, полезла привычным движением руки на полку с книгами.

– И вы курите! – то ли упрекнула, то ли усмехнулась я.

– Т-с-с! – Она достала с другой стороны стеллажа зажигалку в виде волчьей головы. – Я не курю, я покуриваю. Редко! С Антонининого детства. Она не знает, Володя не знает, мама даже не знала. Вот твой папа знал и очень осуждал.

– Папа у меня суперправильный человек, – подтвердила я. – Пьет три раза в год – на Новый год бокал шампанского, на мамин день рождения бокал сухого и в их годовщину бокал виски. Если увидит, как мы тут курим, отправит нас в рехаб.

– Кстати, первую сигарету я выкурила при твоем папе за гаражами. У меня было два дня подросткового бунта в десятом классе, и, вместо того чтобы готовиться к контрольной по алгебре, я решила предаться пороку. Купила пачку «Примы».

– О господи, даже без фильтра?

– Только чистый продукт! – гарантировала тетя Лена, затягиваясь бондом. – Гена курить отказался и меня отчитал.

– Мамы моей там не было случайно, за гаражами? Нужно же мне и ее чем-то шантажировать.

– Да какое там, Лариса спортсменка, и в тот день, скорее всего, была на очередных сборах. С сигаретой я ее не могу представить. Или с чем-то вредным. Она, наверное, и в отеле системы «шведский стол» питается только шведскими овощами на пару и сельдереевыми соками. Как им там отдыхается, кстати?

Мои родители как раз позавчера уехали в Грецию отмечать 32 года со дня свадьбы – и я не знала, что тетя Лена в курсе.

– Нормально, говорят, – ответила я, помедлив. – Купаются, вода теплая, с погодой повезло.

– А на заводе как? – спросила тетя Лена, стукнув пальцем по сигарете.

– А что на заводе?

– Да вроде я слышала, проблемы там, сокращения, нет? Папа ничего не говорил?

– Не-ет, – протянула я. – Может, его не коснулось?

– Наверное, – закивала тетя Лена. – Спасибо тебе, что Володю привезла. Я бы психовала, он этого не любит. И такси не любит совсем…

– Почему, кстати?

– Да был один… инцидент. Они с бывшей женой, мамой Жени и Алеши, ехали в такси по шоссе, и у водителя случился приступ. Плохо ему стало, потерял управление, – сказала тетя Лена и затянулась два раза подряд.

– Какой кошмар. И что, жена… погибла? – ужаснулась я, подумав, правда, что вряд ли филолог тетя Лена для описания такого случая выбрала бы слово «инцидент».

– Нет-нет, даже не пострадала. Она сзади сидела, Володя спереди, он смог перехватить руль, съехать на обочину, и до тормоза дотянулся. Даже водителя откачал в итоге, – тетя Лена закашлялась. – С женой они потом развелись, не из-за этого, в Новосибирске она живет. А ты чего это пирог не ешь?

– Пирог? – Я поежилась, представляя, как тянулась бы к тормозу. – Ну, вилки, если честно, нет, а без нее он падает…

– Погоди! – Тетя Лена быстро ткнула сигаретой в пробку-пепельницу и побежала за вилкой.

Домой на Шаболовку я попала в два часа ночи. Приехала на Шварцмане – не пила ни капли алкоголя, но чувствовала себя пьяной от общения, тепла, веселья, музыки (у Владимира Леонидовича нашлась гитара, на которой он из-за руки не мог играть, так что пришлось мне) и объятий (со мной все сердечно прощались, включая проснувшегося Алешу-травматолога 32 лет, симпатичного, между прочим). Кот Зайка встретил меня радостным, а не возмущенным «Мэ!» и простил тесное взаимодействие с собакой Белкой. Женя Кольцова прислала мне телефон риелтора Оксаны. Тетя Лена дала с собой два куска лимонного пирога. А дома были вилки – много.

Жизнь впервые за месяц показалась довольно сносной. Но на следующий день мне позвонила сестра.

Потаповская Роща, 9 октября, за 20 дней до новоселья

Сестра Антонина позвонила из Питера утром в воскресенье. Это был чудной разговор.

– Привет, Жозефина Геннадьевна, ты правда любишь миндальное печенье из «Севера»? – спросила она меня незнакомым высоковатым голосом. – Такое, выпуклое. Кузя утверждает, что любишь, и хочет привезти тебе целый мешок. А мы сейчас здесь.

– Миндальное и кунжутное. Какой внимательный мальчик, – похвалила я. – А у тебя все нормально?

– Ну-у, – затянула она, потом странно расхохоталась. – Короче… Ой, ладно, очередь наша подошла, и хорошо, так лучше. Поговорим тогда в Москве. Пока!

И отключилась.

Озадаченная, я пошла на кухню завтракать тети-Лениным лимонным пирогом (а то скоро печенье приедет, угу, надо поторопиться). Кот встрепенулся: у него заканчивался корм, в миске оставалось совсем немного – настолько, что уже виднелось дно, а этот факт Зайку всегда нервирует, так что он поспешил сбросить часть тревоги на мои мощные плечи.

– Мэ! – Кот как бы невзначай прошелся мимо миски. – Тут непорядок. Поезжай-ка в магазин, я тебе списочек нацарапаю. Номер один – еды котику. Номер два – много шуршащих пакетиков.

Пластиковые пакеты Зайка обожает – вылизывает их с остервенением, а иногда просто гоняет по коридору, веселья ради. Весьма неэкологичное сознание у кота!

Я налила кофе и принюхалась: показалось, что пахнет дымом. Потом догадалась, что аромат распространяют мои собственные волосы, которые мы вчера с тетей Леной и Женей Кольцовой активно прокуривали. Надо помыть голову. И постирать наволочку. И больше не курить, раз не любишь запах табака ни на ком, кроме избранных…

Телефон снова завибрировал, и, думая, что это сестра хочет отчитаться о покупке печенья или рассказать об истинной цели прошлого звонка, я ответила с набитым ртом:

– Флуфаю.

– Добрый день. Жозефина Геннадьевна? – спросил женский, звонкий и точно не Антонинин голос. Голос отличницы.

– Да, извините, это она. То есть я, – я спешно проглотила кусок пирога.

– Это ваша квартирантка. Арендатор…ка. Ну, с Потаповской Рощи. Маруся.

– Слушаю вас, Маруся, что-то случилось? – Девушка ни разу мне не звонила, мы не встречались, а связь держали через моего папу: он сказал, что дочке его приятеля нужна квартира, я дала добро, и он даже все документы за меня подписал.

– Понимаете, у нас с вами неделю назад закончился договор аренды, – взволнованно зачастила Маруся. – Я переживаю, а Геннадий Николаевич не берет трубку. Хотела узнать, все ли в порядке.

– Геннадия Николаевича нет в стране. А договор… Ну считайте, что мы его продлили.

– Извините, но… Может быть, все-таки подпишем новый? Мне так будет спокойнее.

Девочка-отличница боится, что я ее выставлю в любой момент. Как будто договор ее от этого как-то спасет – меня вот от Валентины Степановны не спас, например.

– Маруся, все будет хорошо, не волнуйтесь.

Собеседница моя тяжело молчала: не верила. Я вздохнула. Ладно, почему бы и не проведать Потаповскую Рощу – других планов, помимо мытья головы и котошопинга, все равно нет.

– Хорошо, давайте я заеду сегодня часа через два и мы подпишем все, что вы хотите подписать. Только мне документы распечатать негде.

– У меня есть принтер! – обрадованно заверила Маруся. – Цветной!

– Замечательно. Диктуйте адрес, – пошутила я, и она вежливо и растерянно посмеялась.

Обычно я довольно точно могу представить внешность собеседника по его голосу. Такая суперспособность, не работающая, как ни странно, в обратную сторону: впервые услышав по телефону своего голландского босса, с фотографией которого долго переписывалась в интранете, я аж подпрыгнула – не может степенный седовласый мужчина так пищать!

Маруся по голосу казалась мне миловидной сероглазой девочкой в свитере и легинсах.

И я угадала все, кроме свитера. Она была в огромной серой толстовке с надписью Huge Gray Sweatshirt. Босая, худая, русоволосая, с разъезжающейся косичкой-колоском. Глаза очень светлые, острый нос, спадающие с тощих ног легинсы, сине-розовые руки, пальцы сжимают довольно новый паспорт без обложки.

– Проходите, пожалуйста, – Маруся отступила от двери, встала по-утиному, носками внутрь. – У меня есть тапочки, новые. Хотите?

– Да нет, спасибо, здесь тепло… И кстати, красиво.

Когда я была в квартире последний раз, она выглядела, как затопленный бункер. Покидая ее, моя бывшая подруга Дарья устроила там наводнение, содрала со стен разноцветные обои, которые сама же клеила, и полила диван подсолнечным маслом (рафинированным). А Маруся сделала ремонт: папа вроде бы даже говорил, что по профессии она художник-дизайнер. Теперь квартира наконец-то была похожа квартиру – с темно-голубыми, без обоев, стенами, простой мебелью, парочкой ламп, скрытой за ширмой кроватью… У окна стоял деревянный мольберт на ножках с подставкой для красок. Если на мольберте и был какой-то холст, то к моему приезду его убрали.

– Спасибо вам, я волновалась, понравится ли… – произнесла тем временем Маруся и постучала по полу большими пальцами ног.

– Да что вы, – засмеялась я. – Вы же помните, куда въезжали. Поле боя это было, а не квартира. А сейчас – прямо дом. По-моему, даже места больше стало.

Девушка улыбнулась – искренне, польщенно, как профессионал, которому сказали, что он хорошо знает свое дело.

– Я по… – Маруся заикнулась, сглотнула, – поработала с пространством.

И без перехода спросила меня:

– Вы любите блины на пиве?

Лимонный пирог, блины на пиве, печенье миндальное – неплохая схема диеты вырисовывается.

– А после них можно за руль? – поинтересовалась я.

– Ну, вы же химик, – смутилась девушка. – Понимаете, что алкоголь не остается. Но если сомневаетесь…

– Никаких сомнений, – заверила я. – Давайте ваши блины.

– Ага, сейчас! – моргнула Маруся и побежала на кухню.

Загремели сковородки, забулькал чайник, поочередно запахло пивом, мукой, кипятком. Я села на серый диван, заменяющий тот, на который Дарьюшка разлила масло, придвинула к себе столик на колесиках. Маруся положила на него паспорт, а еще раньше – распечатанные копии договора и ручку. Я решила не терять времени и заполнить пока все бумаги. Достала из сумки свой паспорт, переписала данные. Потом крикнула Марусе:

– Вы не против, если я тут похозяйничаю с договором?

Она высунулась из кухни, на бровях осел мучной иней:

– Конечно, я оставила паспорт… Да, это он. Подпишу потом и все.

И скрылась, привлеченная шипением сковородки.

Я разгладила ее паспорт на первом развороте, чтобы не захлопнулся, и принялась вносить информацию: Андрющенко Мария-Магдалина Сергеевна, 20.03.1997, номер 4606… Мария-Магдалина, ого! Эта девочка, похожая на мышку-отличницу, – целая Мария-Магдалина! Место рождения – село Малая Сосисовка… ой, Малая Сосновка Бодровского района Московской области. Мария-Магдалина из Малой Сосисовки. Так можно назвать, например, многосерийную мыльную оперу на втором канале. А Бодровский район, кстати, соседний с Белогорским, откуда я родом. Подмосковный юг порождает необычных людей, однако!

Маруся вернулась с первой тарелкой благоухающих свежим хлебом и хорошей жизнью блинов.

– Со сметаной любите? – спросила она испуганно, из чего я сделала вывод, что помимо сметаны в квартире других начинок не имеется.

– Люблю! Тащите свою сметану.

– Еще сгущенка есть… была, – Маруся вытерла муку с виска. – Но, возможно, засахарилась. Ой, а кофе-то будете? Или чай? Или лимончелло…

– Вот после лимончелло точно нельзя за руль, – заметила я-химик. – А вы что хотите, чай или кофе?

– Я уже заварила чай с травами. Сбор «Антистресс»… Но там ничего такого! – пообещала Маруся горячо. – Ромашка, мята…

– От ромашки я обычно сплю, – с сожалением вспомнила я. – Можно тогда кофе?

Маруся снова скрылась на кухне, даже не кивнув – мгновенно исполняла мои желания.

А я вернулась к документам. Вписала недостающие факты о нас с Марией-Магдалиной Андрющенко. Она тем временем вернулась с маленькой чашкой очень густого, хоть ставь в центр ложку, эспрессо. Выпьешь такой – и никакая ромашка тебя уже спать не уложит.

Мы сели на диван, я убрала договор на ближайшую этажерку, чтобы не схватить его ненароком руками, сворачивающими блины. Из блинов я делала трубочки, а Маруся – ровные треугольники.

– Расскажите мне что-нибудь о себе, – попросила я, пригубив эспрессо. Нет, пить это нельзя: кофе весь состоял из гущи, прямо рай для гадалок.

– Я учусь в институте, пишу картины, не курю, – Маруся чуть скосила глаза к этажерке, и я примерно поняла, где у нее запрятана секретная пачка сигарет.

– Покажете, может быть, пару своих работ? А институт художественный? В центре, наверное? Неудобно отсюда добираться, – посочувствовала я.

– Ничего страшного, – она взволнованно крутила резинку на косичке. – Здесь ходят маршрутки, я очень вам благодарна!

– Может, давай на «ты»? Я читала твой паспорт, и в матери я тебе не гожусь.

– Конечно, я и не имела в виду… – Она никак не хотела расслабляться. – Просто я правда очень рада, что Геннадий Николаевич нашел мне эту квартиру. Мне здесь хорошо пишется, и воздух такой… не городской, и экологическая ситуация.

Теперь она старательно избегала словесных конструкций, предполагающих обращение на «ты» или «вы». Ладно, Жозефина, оставь девочку в покое. Не готова она с тобой брататься и показывать свои картины, и так вон накормила, и кофе пыталась напоить, как умела.

– Что ж, Маруся, – я вытерла руки салфеткой после очередного блина, – спасибо за гостеприимство. – Подпиши мою копию договора, и я поеду. Увидимся, соответственно, через год.

Девушка вскочила, мазнула пальцами по полотенцу, висевшему на плече – прямо как у сестры Антонины, – быстро расписалась в документах крючками, похожими на басовые ключи. Потом замерла, задумалась, перегнулась через диван и достала из-за него плохо высохшее полотно – много разноцветных мазков.

– Это вот мое, – отводя глаза, проговорила Маруся. – Сегодня закончила. Надо издалека смотреть.

Она отошла к окну, встала с картиной так же, как дети на фотографиях гордых родителей позируют с дурацкими рисунками. И тогда я среди мазков разглядела лето, и сады, и розовые пятиэтажки.

– Это что, Сочи? – поразилась я.

– Не знаю, из головы рисовала, – почти прошептала Маруся. – Просто такое было настроение. Вам… тебе нравится?

В моей квартире живет талант – вот что я поняла, спускаясь на первый этаж и зажав под мышкой миску с подарочными блинами. Юный босоногий талант по имени Мария-Магдалина Сергеевна Андрющенко.

Я села за руль Шварцмана, включила радио. Там какая-то дама выла, изо всех сил демонстрируя весь диапазон своего голоса. В голове у меня играла альтернативная радийному нытью мелодия: I’ll never be Maria Magdalena (You’re a creature of the night). Мария-Магдалина, надо же. Хотя кто бы говорил – я-то Жозефина. У меня тоже есть собственная песня родом из 1980-х.

Я прогрела Шварцмана, вырулила с парковки.

Так, стоп.

Папа сказал, что Маруся – дочка его приятеля, которой срочно нужна квартира. А потом сам оформил с ней договор, и деньги мне тоже перечислял сам – потому что у приятеля Сбер, а у нас с папой нет…

Ой.

Либо папа вместе с этим другом оба состоят в тайном клубе любителей дурацких женских имен, либо… либо Мария-Магдалина никакая не Сергеевна.

Вечером, насыпав в Зайкину миску надлежащее количество еды и обдумав все происходящее еще раз, я написала Антонине: «Привет! Поздравляю тебя, у нас, похоже, есть еще одна сестра. В год по сестре – неплохой результат, как считаешь?»

Нехорошая квартира, 10 октября, за 19 дней до новоселья

– Ну, вообще-то не факт, что она именно сестра, – сказала сестра Антонина. – Подумаешь, Мария-Магдалина. У меня есть знакомая, которую зовут Дилайла. Дилайла Ивановна причем, в девичестве Курочкина, в замужестве Петухова. Всякое бывает в жизни.

– Ой, Петухова? – обрадовалась Лена Маленькая. – А я тоже Петухова.

– Ты Пастухова, – напомнила я неуверенно.

– Это да, – сникла мигом Лена. – Пастухова по мужу. Но раньше была Петухова – по папе. Я вышла замуж после третьего курса, пришла в институт в сентябре, и преподаватель литературы спрашивает: «Петухова, ты, говорят, фамилию сменила? На какую?» И я отвечаю: «Да знаете, примерно на такую же». Вся группа смеялась…

Мы с Антониной тоже улыбнулись. Лена Маленькая была поймана нами у соседнего дома, на тайной парковке, куда я ставила Шварцмана, выгрузив из него Антонину с Кузей, и затащена в гости. Лена, как обычно, сопротивлялась, смотрела на пустое запястье, где должны были, по-видимому, находиться часы, пыталась убежать к метро и говорила, что муж будет волноваться. Пришлось посулить ей семейную тайну – ту, что связана с Марией-Магдалиной Андрющенко и ее подозрительно необычным именем. Пока мы шли от парковки к дому, я быстро обрисовала девушкам ситуацию – чтобы скачущий впереди Кузя ничего не услышал.

Антонина в ответ качала головой, а Лена таращила и без того немаленькие глаза. Слова у обеих нашлись уже только наверху, в квартире, когда Кузя торжественно вручил мне пакет с тремя видами печенья из «Севера», а Лене – пряничного человечка с комментарием: «Елена Викторовна, это вам, потому что вы известная тульчанка, а тульчане любят пряники!» Лена поблагодарила, человечком восхитилась, и довольный Кузя побежал к себе в комнату налегке.

– А разве жители Тулы не туляками и тулячками называются? – спросила Лену сестра Антонина, инспектируя холодильник.

– Да, туляками и тулячками, – подтвердила Лена. – Но ребенку можно этого не говорить, иначе получается, он мне подарок – а я ему лекцию. Неравноценный обмен. Да и слово «тулячка» довольно дурацкое. Плюс, Кузя помнит, что я из Тулы, а не из Твери, например, а это уже немало.

Антонина задумчиво кивала, не закрывая холодильник.

– Тут в морозилке есть пачка фрикаделек, – изрекла она. – Изготовлены тридцатого октября прошлого года. У них скоро день рождения…

– С наступающим, конечно, но давай лучше кофе пить с печеньем, – предложила я.

– Человечек тоже готов поучаствовать, – поддержала меня Лена. – Сложить голову.

И мы наконец перестали ждать от холодильника того, чего он нам дать не готов, поставили на плиту все имеющиеся кофейники и турки, а потом сели за стол и начали обсуждать Марию-Магдалину и ее возможное происхождение. Тогда-то Антонина и сказала:

– Не факт, что она именно сестра. Подумаешь, Мария-Магдалина.

А Лена Пастухова-Петухова вскоре добавила:

– Я что-то тоже не верю в коварство твоего папы. Все, что ты о нем рассказывала, этому противоречит.

– А что я о нем рассказывала? – удивилась я. Мне казалось, мы с Леной Маленькой виделись раз пять в жизни и родственников моих не обсуждали.

– Например, ты говорила как-то, что вы с папой всегда много общались. Больше, чем с мамой даже. Ходили в походы, и на юг в отпуск ездили на поезде, играли в слова или в города, что ли. Еще помню, что он учил тебя водить машину… И с переездом помогал, велосипед на балконе повесил.

– И Старбакс! – подхватила Антонина. – История о Старбаксе – моя любимая.

Мой папа действительно изобрел Старбакс. Когда я перешла в 9-й класс, у мамы появилась идея устроить меня в московскую школу – чтобы повысить мои шансы потом поступить в столичный вуз. Выбрали некий лицей на Варшавском шоссе, хитрым способом, намухлевав с регистрацией, меня туда записали. И стала я ездить в новую школу из Белогорска. Каждое утро, включая субботу. К 8:30 утра, а в четверг – к благословенным 10:40, к третьему уроку. Папа договорился на работе, что будет туда слегка опаздывать, и возил меня в лицей на своем синем сузуки-джимни, очень напоминающем козу с дурным характером. Джимни прыгал по колдобинам сто положенных километров от Белогорска до Москвы и все пытался меня сбросить – причем колдобины он находил даже там, где их не было, а был только что положенный асфальт. Папа крепко держал козу за рога, то есть за руль, а я в это время сжимала между коленками термос с кофе. Термос закрывался двумя крышечками, одна побольше, другая поменьше. Где-то в районе Чехова папа съезжал к обочине, останавливался и наливал в эти крышечки кофе – на ходу этого не мог бы сделать даже заслуженный объездчик коз. На моей, большой, крышечке было несмываемым маркером написано «Жозефина», на папиной, маленькой, – «Геннадий». А в кофе папа постоянно что-то добавлял – то корицу, то ваниль, то где-то раздобытую жидкую химическую карамель. Я не знала, каким ароматом потянет из крышечки «Жозефина» на этот раз, и ждала наших остановок с трепетом, даже немножко просыпалась от предвкушения. Папа довозил меня до лицея, высаживал у порога и отправлялся в обратный путь – на работу. А я, измученная козьим родео, но взбодренная карамельным кофе, шла учиться. После занятий ехала домой уже с Курского вокзала, на электричке. Там же на коленях делала уроки. А если сесть не удавалось или же приходилось уступать место бойким подмосковным бабушкам, – не делала. К Новому году стало ясно, что толку от лицея на Варшавке немного. Я подтянула английский, с нуля выучила немножко французского (меня определили в лингвистический класс), но почти забыла химию и физику, которыми учеников иняза совсем не нагружали. Подруг я в новой школе тоже не завела – девочки предпочитали общаться с теми, кто живет поближе, да и мне некогда было дружить: я либо спала, либо спешила на вокзал. В общем, к третьей четверти я вернулась в Белогорск и, надо сказать, с облегчением. По лицею не скучала, а вот наших с папой поездок на норовистом джимни и кофе из крышечек мне не хватало. Когда лет через десять в Москве стали открываться Старбаксы, я отвела туда папу и заказала ему карамельный латте. Правда, на стаканчике тугоухий бариста написал «Надя» вместо Геннадия. Эта «Надя» до сих пор живет у папы в кабинете, переоборудованном из кладовки. А вот термос, к сожалению, потерялся.

– А ты спроси у этой Магдалины Сергеевны, кто ее отец. Вдруг все-таки Сергей? – выразила надежду Антонина.

– Да неудобно как-то, – ответила я, похрустев миндальным печеньем, – в душу человеку лезть. Увиделись один раз – и нате, я прочитала твой паспорт и имею вопрос!

– А если у твоего папы спросить? – предложила Лена Маленькая и забрала у меня чашку, чтобы подлить кофе.

– Папа в Греции до воскресенья, – сказала я. – С мамой!

– Кстати, вспомнила: у вас с папой замечательные и выразительные уши. И ты мне при первой встрече говорила, что у всех его детей должны быть такие же, – обрадовалась Антонина. – Как там у Магдалины с ушами, выразительно?

– Да обычные у нее уши, – с сожалением констатировала я. – Аккуратные. Не папины. Но вообще-то из папиных кровных детей я на самом деле знаю только себя. А тебе тогда про уши сказала просто для убедительности. Меня другое беспокоит…

– Ну? – хором подбодрили меня Антонина с Леной.

– Маруся – Мария-Магдалина – сказала: «Вы же химик по образованию». Откуда она могла это знать? Я точно не упоминала, и в паспорте моем такого не написано. Значит, ей кто-то обо мне рассказывал, и видимо, не однажды, раз запомнила.

– Ее настоящий отец Сергей? «Учись, Маруся, вот дочка моего друга Геннадия хорошо училась и поступила на химфак МГУ!» Нет? – спросила Антонина.

– Ну или твой папа, оформляя с ней договор, упомянул что-то, – предположила осторожно Лена. – Мол, хозяйка квартиры тоже училась в Москве, она химик…

– Может быть, – протянула я. – Тогда расследование зашло в тупик.

Пришел Кузя, который час назад уверял, что никогда не проголодается, но теперь захотел макарон. Антонина вскочила с места, открыла холодильник и в очередной раз объявила, что ничего, кроме прошлогодних фрикаделек, там нет. Лена Маленькая засобиралась домой. Я предложила ее проводить – а заодно покормить Кузю в спагеттерии недалеко от дома.

– А я думал, мы только в Питере в кафе ходим! – обрадовался Кузя и зачерпнул горсть подарочного печенья из вазочки.

Пряничного человечка никто не ел – было жалко.

На улицу мы вышли с Кузей и Леной Маленькой. Антонине позвонил из Питера Гоша, который снова не мог уехать оттуда из-за незапланированного концерта Лейсан, и мы решили оставить их наедине: пусть ругаются. Кузя принялся ходить по бордюру вдоль дома, расставив руки самолетиком, а мы с Леной стояли у подъезда, ждали.

Лена кусала губы, вздыхала, а потом, решившись, видимо, спросила:

– А если эта Мария все-таки дочь твоего папы, ты расстроишься?

Я помолчала, прикинула:

– Черт его знает. Наверное, должна. Получается, он маму обманывал. Ну и меня заодно. Типа предатель. Да и вообще… положено обидеться в такой ситуации.

– Ага, положено. Но с другой стороны, когда он тебя в школу возил, не обманывал, и когда Старбакс придумал, не обманывал, и когда… – Лена запнулась.

– Так-то ты права, – согласилась я, подумав. – А твои родители где живут? Ой, или…

– Все в порядке, – Лена остановила меня. – Живы-здоровы, живут в Туле. Просто мы с папой не общаемся.

– И он как раз предатель? – догадалась я, но догадалась неправильно.

– Нет, он меня предательницей считает. И правильно, наверное, но… В общем, у предателей тоже обычно есть своя история, и хочется, чтоб ее послушали.

– А что случилось-то? – спросила я, но тут из подъезда выбежала притворяющаяся веселой краснощекая Антонина. Мы двинулись в сторону спагеттерии и Курского вокзала, а разговор о предательстве пришлось отложить до худших времен.

Шаболовка, 16 октября, за 2 недели до новоселья

Родителей я встречала из Греции на машине. Забрала в аэропорту, посадила в Шварцмана и привезла к себе на Шаболовку, а по дороге сказала, что нам надо поговорить.

– О господи! – Мама, сидевшая рядом, чуть не выронила ручную кладь, из которой торчала коробка с моими любимыми духами. – Что случилось? Ты здорова?

– Да-да, и даже жива, как видишь, – в доказательство я ловко перестроилась через две полосы, вспомнив, что нам скоро поворачивать направо. – Правда, умираю с голоду.

– Этого мама не допустит, – подал голос папа с заднего сиденья. – Одних оливок набрала восемнадцать видов. На них можно год продержаться, если с вином.

– А вина мы тоже купили! – подтвердила мама. – И масла оливкового. Антонине возьмешь масла?

– Ей лучше вина, – вздохнула я, вспомнив, что сестра продолжает ссориться с Гошей, который вернулся из Питера лишь для того, чтобы теперь возить свою маму, опять обещавшую уехать в Воронеж, по магазинам.

– Можно даже водки узо. А о чем ты хотела поговорить? – вернулся к теме папа.

– Да ничего важного, – отмахнулась я от него. – До дома подождет.

Я не обманывала – обсудить собиралась только грядущий переезд с Шаболовки. Неделю я думала, стоит ли спрашивать у папы про Марусю, и решила все-таки промолчать. Чем дальше, тем беспочвеннее казались мои первоначальные подозрения: и уши у нее не те, и ростом маловата (мы-то в семье все высокие), и на папу не похожа. К тому же в голове засели слова Лены Маленькой: у предателей всегда есть своя история. Мне не хотелось, чтобы папа рассказывал такую историю: чтобы оправдывался или объяснял причины, по которым двадцать лет скрывает от меня сестру. Да и вообще – как прикажете начинать подобный разговор? «Кстати, пап, я тут встретилась со своей квартиранткой, Марусей. Она случайно не твоя дочь?»

– Кстати, пап, я тут встретилась со своей квартиранткой, – сказала я, когда он возился на моем балконе – снимал со стены прикрепленный хитрым способом велосипед. – Марусей. Она меня блинами кормила.

– А, – ответил папа, а его спина, обтянутая старой, давно потерявшей цвет футболкой, напряглась на секунду. Потому что велик застрял на балконной стене и пришлось приложить силу, чтобы его открутить, или потому что Маруся папина дочь? Неизвестно.

Папа продолжал со мной разговаривать и заниматься велосипедом. Спросил, как мне квартира после ремонта. Потом поинтересовался, не хочу ли я переехать туда, раз уж с Шаболовки выселяют. Тут мне показалось, что его спина, опять замерев, выдала новую тайну: Мария-Магдалина не просто дочь, а дочь любимая. Не в том смысле, что любимее меня, а просто – близкий человек, жизнь которого ему интересна.

– Да нет, не хочу я на Рощу, – сказала я тихо. – Найду другую квартиру.

– Опа! – радостно отреагировал папа, наконец поставив артачившийся велик на пол.

Наверное, в квартире на Потаповской Роще папа тоже оставил какую-нибудь свою старую футболку – чтобы приезжать и помогать Марусе по хозяйству. Велик прикручивать там, стены отмывать, мольберт устанавливать… Эта мысль заставила меня очень быстро собраться и пойти в магазин за кошачьим кормом. Вообще-то еда у Зайки была, и в окрестных торговых точках его любимый бренд отсутствовал, поэтому кот проводил меня обескураженным и особенно долгим «Мэ!». Но так, знаете ли, захотелось погулять по осенней Москве, пошуршать опавшими листьями на Шаболовке, осознать в 31 год, каково это – быть не единственным ребенком.

Догуляла я аж до Даниловского кладбища. Сестра Антонина рассказывала, что они с подругами, живя в общежитии МГУ, расположенном неподалеку, покупали у бабулек перед входом на кладбище цветы и дарили их преподавателям перед экзаменами. Так выходило дешевле. Я постояла у кладбищенских стен и ворот (две желтые буквы П и решетка между ними), внутрь решила не входить. Ущипнула себя за руку, сжимающую пакет с кормом. Да, Жозефина, великолепный ты человек. До последнего надеялась, что твой папа, Геннадий Николаевич Козлюк, если и заделал кому ребенка, то не общался с ним двадцать лет, а потом просто заселил в твою квартиру. В качестве извинения.

Я вернулась домой, в прихожей меня встретила мама. Забрала кошачий корм, подала тапочки, привезенные из Греции, – войлочные, вышитые розовым. Кот Зайка активно ненавидел тапочки, кусал их за помпоны и недоумевал по поводу корма:

– Мэ! Это что за массмаркет? Котик привык к люксу, эксклюзиву, лимитированной коллекции с индейкой. Вы что, тайно завели другого котика, неприхотливого, и скрываете его от меня? Остановите тапки, я сойду!

Я бесцеремонно щелкнула Зайку по крутому нахмуренному лбу и прошла в кухню. А там сидел папа в вылинявшей майке (я-то помню, она раньше была голубой!), в окно смотрел. И он сказал:

– Волчок, нам тоже надо с тобой поговорить.

Волчок – так меня часто зовут родители, особенно папа. Полное имя – Серенький Волчок. Однажды бабушка, мамина мама, спела мне четырехлетней одноименную колыбельную – а я не просто не уснула, но и начала задавать неудобные вопросы. Уточнила, с чего это, если Серенький Волчок такой маленький (волчок же, а не волк-зубами-щелк), он вдруг захочет хватать меня за бочок и тем более куда-то тащить. Бабушка сказала, что волчок плохой, и если я сейчас же не закрою глаза, он явится за мной в компании Бармалея, Бабы-яги и (внимание!) Валерия Леонтьева. Как ни странно, эта информация меня не успокоила, спать я расхотела окончательно, зато начала плакать. Бабушка обиделась, позвала папу, который в это время кротко мыл посуду, пытаясь угодить теще, и со словами «Укладывай свою дочь сам!» ретировалась. Папа быстро выяснил, что произошло, и спел другую, добрую колыбельную: «Серенький Волчок, Серенький Волчок, водит сиреневый грузовичок». С тех пор каждый вечер я узнавала о новых приключениях Волчка. То он вешал штанишки свои на крючок, то ехал в метро, заплатив пятачок, а то и просто бегал по улицам как дурачок. От последнего бессмысленного занятия его отвлекали зарифмованные друзья – паучок, светлячок, бычок и бурундучок. Никакого Валерия Леонтьева (его я, кстати, до сих пор побаиваюсь) в непосредственной близости не наблюдалось. Колыбельные мама с папой уже сочиняли по очереди. Причем в мамином варианте Волчок был очень хозяйственный (вырастил самый большой кабачок), а в папином – немного безбашенный (ехал в Париж, прихватив рюкзачок). Но за бочок, конечно, никого не хватал. Положительный был персонаж. Прослушав несколько вариантов песни, я натягивала одеяло до носа и принималась усиленно сопеть. Папа выходил, осторожно прикрывая дверь, и я слышала, как он шепчет маме: «Волчок наш спит». Так я и стала Волчком.

– Волчок, – сказал папа, сидя на моей кухне, – нам тоже надо с тобой поговорить.

– Про Потаповскую Рощу? – спросила я упавшим голосом.

– Да нет, – покачал он головой. – Про Краснодар.

Оказалось, мои родители тоже переезжают. И тоже через пару недель – только им, в отличие от меня, не нужно искать новую квартиру, потому что они ее уже нашли – в Краснодаре. Как у моих мамы с папой, всю жизнь проживших в подмосковном Белогорске, получилось так стремительно сменить его на далекую Кубань? Виновата судьба – а еще человек по фамилии Двуносов. Ну и китайцы немного.

Мой папа после института, получив диплом инженера, стал работать на единственном в Белогорске заводе – довольно большом, машиностроительном. Вскоре грянули 1990-е, и завод надо было либо закрывать, либо перепрофилировать. Руководство подумало-подумало и стало выпускать газонокосилки – а потом и другую садоводческую технику. А мой папа – к слову, устроенный на предприятие по блату и, как все думали, на время, – внезапно хорошо себя показал и в 28 лет стал главным инженером. «На время» подзатянулось. Папа остался на заводе до осени нынешнего года, когда господин Двуносов, новый и очень эффективный менеджер, решил вместо привычных хороших газонокосилок производить плохие, из китайских комплектующих, потому что так дешевле. Папа возмутился, пытался спорить, что-то доказывать, говорить о качестве и безопасности, за что товарищем Двуносовым был довольно быстро уволен. В Грецию они с мамой летали не в отпуск, а подумать, как жить дальше. Трудовую папа с завода уже забрал, а заодно, буквально за два дня, нашел себе новую работу – нетрудно догадаться, в Краснодаре. Туда его давно звал однокурсник, хозяин небольшого, но крепкого предприятия, и вот, наконец, дозвался. Теперь вместо газонокосилок папа будет улучшать разную бытовую технику – от микроволновок до фенов. И все это мои родители решили сами, без меня, как взрослые.

– Там Сочи рядом, – сказал папа. – И другие курорты. Можно купаться.

– До Краснодара всего два часа на самолете, – сказала мама. – Меньше, чем до Белогорска по пробкам на машине.

И оба уставились на меня с надеждой: Волчок, тебе ведь нравится эта идея?

Когда я была маленькой и мама с папой хотели пойти в Москве в театр или поехать к друзьям в «дальние» гости вдвоем, а меня оставить с бабушками-дедушками, они смотрели так же – с надеждой и немного виновато. Я пыхтела, как депрессивный еж, но отпускала их, даже не плакала. Соглашалась на предложение привезти мне что-нибудь вкусное – ради них самих, чтобы они, пообещав мне гостинец в качестве отступного, перестали грустить. Все равно ведь уедут, думала я, пусть уже едут радостные.

Сейчас я тоже вздохнула, подхватила на руки трущегося рядом кота и сказала родителям, которые в ожидании моей реакции на новость аж шеи вытянули от напряжения:

– В Краснодарском крае делают красное вино с дурацким названием. Говорят, хорошее. Как приедете, сразу купите ящик и ждите меня!

И они с шумом выдохнули, мама засуетилась, замахала полотенцами, зазвенела кружками, а папа, раскачиваясь на табуретке, стал искать в телефоне знаменитый сорт вина – в поисковую строку он вбил «вино краснодар дурацкое название». Оказалось – красностоп.

Поднимать тему Марии-Магдалины я снова не стала: я уезжаю с Шаболовки, родители уезжают из Белогорска, новостей и тем для «надо поговорить» на сегодня хватит. Завтра мы вместе поедем смотреть квартиры, а сегодня просто побуду любимым ребенком, которому привезли из Греции любимые духи (и восемнадцать сортов оливок).

Серенький Волчок, Серенький Волчок, укрылся одеялком – и молчок!

Стрельбищенский переулок, 21 октября, за 9 дней до новоселья

– Это я сделал под себя! – гордо сказал Аркадий, хозяин двухкомнатной квартиры в Стрельбищенском переулке. – Я тут все под себя делал! И вообще все под себя везде делаю!

Мы с папой и сестрой Антониной со значением кивали.

– Прекрасная реклама, – не выдержала сестра.

– Еще бы! – подтвердил Аркадий. – Мужику что самое главное? Чтоб руки откуда надо росли. Вот папка ваш соврать не даст.

«Папка» внимательно рассматривал семь разномастных выключателей, которые располагались на стене вдоль кровати на разном расстоянии от пола – какие-то выше, какие-то ниже. Над кроватью угрожающе нависал ядовито-розовый полог с золотистыми кистями.

– А зачем столько выключателей? – поинтересовалась я.

– Пойдемте в ванную, – позвал Аркадий. – Там у меня джакузи. Вчетвером можно поместиться!

И воззрился нас, как мне показалось, с надеждой. Мы с Антониной переглянулись, а папа невозмутимо щелкал выключателями. Сработал только один – самый скромный, на уровне пола.

Джакузи в ванной разместился на малахитовом постаменте. Две ступеньки – и вот ты уже восседаешь в монументальной ванне, а над головой у тебя сверкает огромное золотое панно с двенадцатью знаками Зодиака.

– Вот я, например, Козерог. Под Козерогом и сидел всегда, вот тут. А вы наверняка Скорпион? – прищурился Аркадий, глядя на меня оценивающе. – Видно скорпионью натуру.

– Не угадали, – говорю, – Телец.

– А Тельца из этого угла хорошо видно, – тут же нашелся Козерог-Аркадий и, перегнувшись, похлопал своей рукой по дальней ручке джакузи. – А вы, рыженькая, кто будете?

– Рыбы, – созналась Антонина.

– Ужас! – испугался хозяин. – Но зато у вас интуиция хорошая. Пойдемте полюбуемся туалетом!

Мы чуть отстали от Аркадия, делая вид, будто оглядываем раковину, и сестра шепнула мне:

– Моя интуиция подсказывает, что унитаз тоже золотой. А еще – что ты не смотрела фото квартиры, прежде чем сюда ехать.

– Да у него только кухня была на фотографиях, – оправдывалась я. – И пометка «скоро появятся другие фото». А кухня классная, черно-белая… спокойная такая!

– Видимо, ее он делал под кого-то другого.

Аркадий тем временем погрустнел, остановился перед дверью в туалет и, будто подтверждая мысль интуита-Антонины, вздохнул:

– Жалко, конечно, с Нинкой разводиться. Это жена моя. Но хоть человеком себя почувствую. А то вот на кухне пришлось ремонт делать по ее хотению – ей же готовить, не мне. И что – ни красоты, ни стиля, стыдно жильцам показывать. Эх, Рыбы! Что вы понимаете!

И Аркадий, недобро зыркнув в сторону Антонины, открыл дверь и царственно указал рукой на унитаз. Золотым он не был. Зато сиденье сверкало и переливалось – оно оказалось ярко-лиловым, с блестками.

– Вот! – произнес Аркадий претенциозно. – Здесь – все под себя!

Показ завершился нескоро – хозяин не желал нас отпускать, все рассказывал о своей жизни, о Нинке, делился знаниями из области астрологии и норовил дать пару полезных советов. На прощанье наклонился ко мне, понизил голос:

– Если решитесь, натальная карта от меня бесплатно. Вам в мужья нужен Рак, точно говорю.

Мы вышли на улицу, папа почесал нос: «Мда-а». Просмотр квартир действительно не задался. Астроаркадий был третьим за сегодняшний вечер. До этого мы посетили однушку в Мневниках, которая в объявлении значилась как «просторная и светлая», а оказалась крошечной – такой, что мы с папой, сестрой и корпулентной хозяйкой поворачиваться там могли только одновременно и по команде. Также в объявлении было написано, что «лишнюю мебель вывезем по вашему желанию». Шкаф-стенку в полкомнаты хозяйка, однако, убирать отказалась: «Вы чего! Она ж румынская!» Потом мы съездили посмотреть «шикарную студию в новом доме». Там стенок не было – были стены, практически голые. Дом оказался действительно новым: в него еще почти никто не въехал, зато вокруг азартно, с грохотом делали ремонт. В длинных мрачных коридорах отовсюду торчали провода, пахло бетоном и веяло могильным холодом. Лифт изнутри был оклеен фанерой, а прямо по ней маркером уже понаписали рекламных объявлений: тут тебе и сантехник, и пластиковые окна, и «Развивашки для детишек “Низнайка”». Сама шикарная студия более-менее подготовилась к приезду жильцов (кухня есть, кровать тоже, матрас стоит у стены в целлофане), но пока мы ее осматривали, там трижды отключали электричество.

А меж тем переезд с Шаболовки приближался неотвратимо: у хозяйки Валентины Степановны дела шли куда успешнее, чем у меня. Первые же кандидаты, которых шумная кругленькая риелтор привела в квартиру, сказали, что готовы ее купить. Звали их Самсоновы (так и представились), они были люди скорые на решения и очень свойские. Спросили, не против ли я две оставшиеся недели пожить с их двумя крысами: «Мы закинули б вам крысуль во вторник, а? В отпуск как раз собирались, а на старой квартире кормить их некому!» Я ответила, что должна посоветоваться с Зайкой, но он скорее всего будет не против, потому что как раз любит крыс. Тут кот вышел из-за угла во всем своем инопланетном великолепии и угрожающе зевнул.

– Кажется, котик за, – ласково сказала я, но Самсоновы уже передумали оставлять крысуль няне Зайке.

В общем, я потихоньку собирала вечерами вещи, мама занималась тем же самым в Белогорске, а папа на правах временно безработного жил в Москве и катался со мной и Антониной по квартирам. Сегодня вечером они как раз думали поменяться – папа уезжал в Белогорск, а мама собиралась ко мне.

– Ну что, эта была последняя? – спросил папа, когда мы отошли на безопасное расстояние от квартиры Аркадия-звездочета.

– Увы, – вздохнула я. – На сегодня все. Завтра два просмотра, один здесь же, на Сергея Макеева, напротив кладбища, другой – в Строгино.

– Я завтра не могу, прости, – сказала Антонина. – У тети Иры день рождения – ну, у Илюхиной матери.

– Ты же вроде не хотела идти? – напомнила я. – Я не к тому, что надо вместо этого ехать со мной в Строгино, но тетя Ира эта, помнится, своеобразный человек.

– Угу, и по этому поводу к ней уже не придут дети моего дяди от первого брака. Она звонила, жаловалась и рыдала. В общем, не хочу я драму множить. Поедем с Кузей, мамой и Леонидычем, продержимся как-нибудь.

– Ага. А я со своей мамой поеду квартиры смотреть. Она, конечно, не умеет проверять электрику, как папа, или убийственно шутить, как ты, зато любого разговорит и к себе расположит. Тоже полезный компаньон. Все скрытые дефекты квартиры вызнает. Помнишь, пап, как ей злобная продавщица мяса тайно всучила свежую вырезку, а остальным в очереди мороженую продавала?

– Да, мама у нас гений, – папа, как всегда, расплылся в улыбке при упоминании мамы. – Та продавщица свой маневр объяснила так: «Мне перед вами стыдно стало, вы такая хорошая женщина».

Неужели папа все-таки изменял маме? И ему не было стыдно? Чтобы прогнать эти мысли, я предложила всем погрузиться в Шварцмана и ехать по домам – пока таковые у нас еще есть.

– Я на метро, – сказала сестра. – У меня последняя глава «Девушки в поезде», я ее целый день мечтаю дочитать, а дома не дадут. Дочитаю символично в поезде.

Мы попрощались с Антониной, поспорили с папой, кто сядет за руль (я победила: теперь никому не дам водить Шварцмана!), и поехали на Шаболовку. Всю дорогу папа вспоминал истории о том, как мама очаровывала плохих людей и перетягивала их на сторону добра. Иногда, забываясь, называл ее не «мама», а «Ларчик». И улыбался каждый раз.

Строгинский бульвар, 22 октября, за неделю до новоселья

Мама у меня красавица. Понимаю, что похожего мнения о своих матерях придерживается большинство детей. Во втором классе нам было велено подготовить к 8 Марта рассказ о мамах, и моя подружка Гусева (та, что потом выгнала меня со свадьбы) встала и зачитала: «Мою маму зовут Гусева Галина Александровна, ей тридцать два года, она самая красивая!» На бедную Гусеву обрушился тогда гнев двадцати девяти одноклассников, нам с учительницей пришлось ее защищать – но в глубине души я тоже была оскорблена словами подруги. Ну какая, помилуйте, Галина Александровна! Куда ей до моей-то мамы! Ясно же, что самая красивая на самом деле она.

Темноволосая и темноглазая, высокая, с прямой спиной и… Нет, не получается у меня описывать собственную маму, все не то. Сестра Антонина, когда только ее увидела, сказала: «Ого, какая она у тебя – прямо Моника Беллуччи!» Что-то общее и правда есть – только мама гораздо живее, теплее, понятнее. Когда она шла по Белогорску в магазин, мужчины не оборачивались ей вслед, как настоящей Монике, и на асфальт не падали. Просто здоровались. В городе все друг друга знали и привыкли, что есть там такая Лариса Логвинова, в замужестве Лариса Козлюк. Не замечали уже ее красоту, как многие жители курортов перестают замечать красоту моря. Мама долго работала детским тренером по плаванию, и из ее группы детей чаще забирали папы – вот, пожалуй, и весь успех белогорского масштаба.

Я на маму до обидного не похожа. Даром что тоже кареглазая и высокая – не та кареглазость и стать совсем не та. Говорят, внешне я больше всего напоминаю какого-то загадочного брата дедушки с папиной стороны – ну и плюс знаменитые отцовские уши. Иногда я шучу: «Мам, как ты умудрилась с таким впечатляющим набором генов родить себе такую дочь?» Мама в ответ вскидывается по-особенному, пожимает своими идеально очерченными плечами и отвечает: «Дочь у меня красавица!» Объективно это не так, но мама плевать хотела на объективность. Она от меня в восторге.

– Все у тебя будет хорошо! – уверяет мама каждый раз, когда все довольно плохо. Она тренер, говорю же – и не из тех тренеров, кто орет на своих подопечных и срывает на них злость, а из тех, кто вдохновляет на победу, даже если она крайне маловероятна.

Вчера вечером мама явилась ко мне на Шаболовку с кучей каких-то тряпочек, чудодейственных моющих средств – и ведром оптимизма.

– Ох, не найду я, похоже, квартиру! – вздохнула я за вечерним чаем, когда папа уехал на вокзал, а мама вернулась, проводив его до метро и объяснив, где искать в белогорском холодильнике пропитание.

– Конечно, найдешь! – уверила мама, прихлебывая пустой чай: фигуру она блюла безжалостно, как настоящая спортсменка. – Самую лучшую найдешь, вот увидишь.

– Так всего неделя осталась, – напомнила я. Эх, зря я постеснялась воспользоваться телефоном риелтора, который дала Женя Кольцова. Может, еще не поздно?..

– Целая неделя! – Мама протянула мне сладкую соломку, как будто волшебной палочкой взмахнула. – За неделю еще столько всего может произойти! Твое от тебя никуда не денется.

И еще одну соломку выдала – мне почему-то можно мучное на ночь, а ей нет.

Наутро мы отправились на улицу Сергея Макеева, а потом в Строгино. С Макеевым, который сулил мне «супер вариант с евро ремонтом и мега адекватным хозяином» все получилось быстро: только я припарковала Шварцмана во дворе, как позвонил риелтор, тоже Сергей, и завопил:

– Дбрдень, а квартиру уже сняли!!! Вот только что молодой человек подписал!!!

Возможно, Сергей предполагал, я его поздравлю с удачной сделкой, но я лишь выдавила из себя невежливое «спасибо» и полезла обратно в машину.

– Ну что? – с надеждой спросила мама.

– Ну все. Не успели, сдана квартира.

– Ага, – приняла она к сведению. – Ну тогда в Сколково?

– В Строгино, – поправила я чуть раздраженно: до этого мама уже пыталась уехать в Свиблово, Солнцево и даже Люблино.

– Ну Строгино! Какая разница, – мама улыбнулась и наклонилась ко мне, чтобы убрать комочек туши из уголка моего правого глаза. – Выше нос, у меня хорошее предчувствие!

И мы втроем – мама, я и Предчувствие – поехали на Строгинский бульвар встречаться с девушкой Катей, не риелтором, а хозяйкой маленькой двухкомнатной квартиры на восемнадцатом этаже. Катя была славной, веснушчатой и беременной. С порога извинилась за то, что при показе присутствует собака чихуахуа:

– Простите ради бога, мы уже почти все свое отсюда вывезли, а Харви сегодня уезжает. Нервничает.

Харви, существо размером с накачанную мышку, воззрилось на нас с мамой черными глазами навыкате и немного захрипело.

– Он хочет сказать «добро пожаловать!», да? – произнесла мама умильным голосом, тем, что обычно взрослые приберегают для детей и микрособачек.

– Он хочет сказать «пригнитесь, гоблинши!» – возразила я и села на корточки.

Мое внезапное уменьшение Харви ничуть не успокоило, он мелко задрожал и опустился задом на голубенькую пеленку. Хрипеть, однако, прекратил.

– Не обращайте внимания, проходите, пожалуйста, – пригласила Катя. – Здесь кухня, мы объединили ее с гостиной. А спальня маленькая, но уютная, только что купили новый матрас…

Это была первая из просмотренных мной квартир, которая полностью соответствовала описанию «приличная». А Катя оказалась первой хозяйкой, соответствующей описанию «мегаадекватная». Она даже попросила меня показать фото кота и восхищалась им искренне: «Королевич!» А когда я спросила, как осуществляется оплата, она ответила:

– Раз в месяц на карту, если вы не возражаете. И фотографии счетчиков присылайте, несложно будет? Мы в Зеленограде купили квартиру побольше, я бы не хотела оттуда часто ездить, тем более… – и она указала на свой живот.

Я шумно выдохнула, серьезно напугав Харви. Похоже, мамино хорошее предчувствие ее не обмануло.

– Ну, вы подумайте, – сердечно сказала Катя на прощанье. – Я на связи. Просто хотела найти хороших людей, и вы мне понравились. Пишите!

Харви сидел у хозяйки на руках и чувствовал себя там высоким красавцем, поэтому даже не дрожал.

На улице мама первым делом позвонила папе, отчиталась: «Ген, мы вышли, квартира нормальная, восемнадцатый этаж, вроде чисто, и девушка приятная, и собачка у нее…» Потом она по-хозяйски бегло оглядела окрестности и оценила:

– Хороший райончик. Вон «Перекресток», а там «Пятерочка». Бульвар симпатичный, не шумно, елочки вон. И до воды недалеко, Катя сказала.

– Что еще она тебе сказала? Делись добытой инфой, – пока я выходила на балкон, чтобы понять, насколько сильно меня пугает жизнь на восемнадцатом этаже, мама с Катей мило беседовали, и я знала, что мама вызнала много полезного.

– Главное – напор воды, говорит, хороший, а зимой тепло, это не всегда так на последнем этаже-то. Из плохого – плита старая, одна конфорка вспыхивает. Но Катя плиту готова поменять, – докладывала мама. – Ванна отмыта до максимума, но все равно не очень белая. Душевая лейка чуть подтекает, этот папа поправит… Сосед справа любит подвигать мебель после ссор с женой. А у соседа слева дети бегают – они ж дети, чего им не бегать. Дальше… консьержка очень бдительная, не пускает чужих, гости жалуются потом. Зато любит ром, ей подъездом скидываются на праздники. От голубей бывает шумно, они там гнездятся на верхних этажах, и дождь хорошо слышно. А, и лифт раз в месяц где-то ломается, приходится пешком подниматься. Но это даже полезно!

Мама у меня всегда за физическую активность. А картину нарисовала такую уютную, что хоть сейчас переезжай. Дети, конфорки, лейки, голуби, шум дождя, ром. Кстати, рома у меня дома завались, привезли мы тогда… А, ладно.

– Неплохая квартира, – признала я. – Здесь у метро еще наши корпоративные маршрутки останавливаются – на случай, если Шварцман не заведется. Одна коллега где-то в Строгино тоже живет… А вон, кстати, и она.

По бульвару вышагивала Алла Солнечная. Она что-то эмоционально декламировала, руки держала по швам, а головой таранила воздух. За ней, в двух шагах медленно шел Антон Поляков с видом человека, которого ругают.

Солнечная меня не заметила, и я, конечно, не стала их окликать – зачем мешать людям ссориться, тем более в выходной день. Так они и ушли в сторону метро – Солнечная впереди, Антон позади.

– Мам, а вы с папой в молодости часто ругались? – спросила вдруг я.

– Смотря в какой молодости, – усмехнулась мама. – В седьмом классе он мне на пионерболе засветил мячом в лицо. Я так орала!

– Да нет, – поморщилась я. – Я имею в виду, когда вы уже были женаты, а в седьмом классе училась скорее я. Я просто не помню никаких скандалов, неужели их не было? Или вы так хорошо скрывались?

Это я так пыталась прощупать почву: а вдруг мама знает тайну Марии-Магдалины и выдаст мне ее ненароком?

– Если скрывались, то зачем теперь все рассказывать! – подмигнула мама. – Да нормально мы жили. Ну спорили иногда, как все.

А чего я, собственно, ожидала? «Ой, точно, припоминаю! Ты как раз была в седьмом, когда у папы родилась дочь на стороне. Она еще сейчас в твоей квартире живет».

– Ладно, пойдем через дорогу кофе выпьем в «Шоколаднице». Проверим, хорошая ли тут «Шоколадница» и стоит ли мне соглашаться на Строгино. Может, все-таки на Потаповскую Рощу вернуться, в свою квартиру, – я изобразила задумчивость, чтобы усыпить мамину бдительность и совершить еще один заход за правдой. Ни один мускул не дрогнул на красивом лице Ларисы Козлюк. Мои слова про «вернуться на Потаповскую Рощу» на нее никакого впечатления, похоже, не произвели – или она просто опытный разведчик и так быстро не колется.

– Надо все взвесить, да, – с энтузиазмом произнесла она. – Но место хорошее и хозяйка мне понравилась. Смотри, зеленый, побежали!

И до самого вечера мы обсуждали достоинства и недостатки Строгино, синей ветки метро, высоких домов и маленьких собачек. Я несколько раз пыталась вернуться к теме Рощи, рассказала маме, что встретилась с Марусей и видела ее рисунки и паспорт («Представь, надо же, девочку зовут Мария-Магдалина!»).

– Ага, – кивнула мама. – А у нас во дворе теперь близняшки гуляют, Меланья и Стефания. Такие хорошенькие, серьезные…

В общем, попытки прощупать почву ничем не увенчались, и в тот вечер я в очередной раз решила: все, больше никого ни о чем спрашивать не буду. В конце концов, хоть один жизненный урок надо усвоить. Как только я принимаюсь выяснять, кто кому ребенок и родитель, меня бросает близкий человек – или сразу два. Пусть мама с папой увозят семейные тайны в Краснодар – в том самом чемодане, в котором приехали мои восемнадцать банок оливок. А я останусь в Москве. Одна, с котом и, вероятно, в Строгино. Буду ходить тут в гости к Солнечной, ругать вместе с ней Антона Полякова и пить чай. Должна же я общаться с коллегами!

Улица Красных Зорь, 26 октября, за 3 дня до новоселья

– А давай за вином сбегаем! – предложила я. – На импровизированном корпоративе должно быть много алкоголя.

– Поддерживаю, – сказала Елизавета Барбос. – Я, в конце концов, за ивенты отвечаю, а видишь, не подготовилась.

Мы с Лизой только что закончили длинную, начатую еще в офисе беседу и допили все спиртное в ее доме. Увы, под красивой фразой «все спиртное в доме» скрывались примерно семнадцать капель бейлиса, которые мы буквально выколачивали из подернутой пылью бутылки. А разговор получился таким, что его лучше вином запивать.

Почему вечером я оказалась в Можайском районе вместо Строгино и у Барбос вместо Солнечной? Потому что днем натерла ноги.

На работу я утром явилась в новых сапогах. Причем пришла пешком – подумала, пока от дома до офиса полчаса ходьбы, надо этим пользоваться. Но дорога от Шаболовки до Якиманки показалась мне самой длинной в истории. Сапоги, которые в магазине притворялись удобными, на улице вцепились в мои ноги, будто стая злых шакалов. Я правда думала, не дойду – и порывалась вызвать такси каждые сто выстраданных метров, но почему-то, глупая, не вызывала и продолжала свой скорбный путь. В лифт на работе я вошла, слегка подвывая – впрочем, этот момент я толком и не помню, потому что перед глазами у меня тогда сверкали разноцветные звезды и мультяшные облачка с нецензурными восклицаниями. Я все же добралась до своего кабинета – а главное, до кресла. Села, стянула, морщась и охая, сапоги, поставила ноги сверху на офисные туфли (переобуться в них их меня сейчас не заставила бы даже грозная школьная уборщица тетя Наташа, у которой все отпетые хулиганы ходили в сменке как миленькие) и поняла, что домой сегодня не пойду ни за что. И вообще постараюсь не вставать.

Офис уже был заставлен коробками – на работе мы тоже готовились к переезду, и наш отдел отбывал на новое место одним из последних. Я надеялась разыскать где-то в коробках пару старых тапочек-шлепок (без задников! главное без задников!) и поехать в них на Шаболовку в такси, а сапоги ритуально сжечь где-нибудь на площади у метро «Октябрьская». Но чтобы искать тапочки, надо было встать… В общем, рабочий день выдался долгим. К половине девятого в офисе остались только я и Елизавета Барбос. Она сидела в своем углу, даже свет не включала, и что-то увлеченно печатала.

Я наконец решилась уйти с работы и окликнула ее:

– Барбосик, у тебя случайно пластыря нет?

– Нет, извини, – отозвалась Лизавета. А через пару минут появилась на пороге моего кабинета с маленьким шуршащим пакетом. Из него торчали белые тапочки – те, что выдают в отеле.

– Я тебя люблю, – произнесла я серьезно. – То есть, конечно, мне интересно, откуда ты узнала, зачем мне пластырь и все такое, но перво-наперво – я тебя люблю, повышаю тебе зарплату и делаю своим начальником.

Лиза, скрестив руки, постояла у моего стола, потом поняла, что мне неловко при ней натягивать тапки, и пошла обратно к себе. Сказала только:

– Я знаю, зачем тебе пластырь, потому что на работу ты сегодня пришла походкой циркуля.

На внезапное свое повышение она никак не отреагировала.

Еще минут через пять я, уже в тапочках, приковыляла в их с Попик и Солнечной кабинет.

– Босс Барбос, а вы чего домой не идете? – спросила я.

– Да уже почти, – ответила Лиза. – Заканчиваю. В субботу мой комп забирают в новый офис, и я предчувствую, что сначала там ничего работать не будет. Лучше сразу сделать заготовки, чем потом ничего не успеть.

– Хочешь, на одном такси поедем? Меня высадите на Шаболовке. Ты где живешь, где-то на «Кунцевской» же?

– На улице Красных Зорь. Это у железнодорожной станции Кунцево, не у метро, – объяснила Лиза, наморщив лоб, будто что-то обдумывая. – А ты случайно не хочешь в гости? Я по дороге пиццу закажу.

Приглашения я не ожидала. Во всяком случае, от Барбос – она казалась человеком закрытым, неохотно пускающим кого-то на свою территорию, тем более в буквальном смысле. О бывшем муже участковом Васе она мне рассказала только потому, что сам Вася заявился тогда на ресепшен, и с тех пор откровенных бесед у нас с Лизой не случалось. И пиццей она, кстати, не злоупотребляет…

К собственному удивлению, я согласилась поехать на улицу Красных Зорь в белых тапочках. Чувствовала, что если сейчас откажусь, Барбос больше никогда меня в гости не позовет.

Дом Лизы, одноподъездная многоэтажка, стоял у самой железной дороги. На первом этаже был продуктовый магазин, а около него на небольшой площадке расположились какие-то подозрительные мужчины в черных куртках и с черными бородами. Чем они занимались – торговали автозапчастями, делали ключи или сбывали оружие, неясно. Но один ласково предложил нам с Лизаветой пучок морковки. Мы отказались и, ускоряя шаг (в тапочках я очень резвая), двинулись к подъезду. Откуда-то очень явно запахло шаурмой.

– Здесь всегда жизнь кипит даже вечером, – прокомментировала Лиза, набирая код от подъездной двери. – Мне нравится.

В квартире первым делом Барбос, конечно же, извинилась за бардак:

– Прости, не убрала кроссовки утром. Передумала в последний момент и переобулась в ботинки в прихожей.

Я понимающе кивнула, хотя знать не знала, куда надо девать кроссовки, которые аккуратно стоят на резиновом коврике у входной двери. Оказалось – в специальный шкафчик внутри большого стенного шкафа.

– Вот теперь все, – с облегчением вздохнула Елизавета, убрав и кроссовки, и ботинки. – Проходи, пожалуйста, дать тебе тапочки?

– Еще одни? – засмеялась я, сбрасывая первые, белые. – Спасибо, нет.

Гостиничные тапочки, кстати, отлично вписывались в интерьер Барбосовой квартиры – там было идеально чисто, как в дорогом отеле после уборки. Пока я дошла до кухни, Лиза сунула «уличные» тапочки в свой волшебный ящичек. В кухне хозяйка усадила меня за белый-пребелый икейский стол и начала хлопотать. Пиццу мы заказали еще в такси, а пока Барбос решила угостить меня сыром, крекерами, оливками (родительскими, греческими – я подарила коллегам по баночке) и соленым миндалем. Выставив все это на стол в маленьких бледно-голубых плошках, она нахмурилась и сказала:

– А набор-то винный. Но вина нет. Могу только бейлиса в кофе налить, хочешь?

– Спасибо, но можно и не напиваться. Да и повода нет.

– Ну почему, – буднично проговорила Лиза, изучая полки кухонного шкафчика – вдруг вино там откуда-нибудь взялось. – Сегодня день рождения моего брата.

И так же спокойно добавила: «Только он умер». Тут я и согласилась на бейлис – даже без кофе.

Я чувствовала, что должна что-то сказать. Ну, что-то помимо «ладно, давай бейлис». Спросить, может быть, как звали Лизиного брата. Или сколько лет ему бы исполнилось сегодня. Или что с ним случилось. Я сидела и обдумывала правильную фразу, пока моя коллега Барбос бормотала себе под нос: «М-м-м, лучше другие чашки достану, эти мелковаты…» Она потянулась к самой верхней полке шкафчика, к двум большим фиолетовым кружкам, но ей немного не хватило роста, и кружки она чуть не уронила. Лиза громко и очень неожиданно выругалась.

Тут я засмеялась – и даже поперхнулась от собственного смеха.

– Прости, – выговорила я с трудом. – Я просто… меня вовсе не веселит тот факт, что твой брат…

– Умер, – подсказала Лиза и поставила с трудом добытые кружки на стол. – Да я даже сочувствую тем, кто мне пытается сочувствовать. Сказать людям обычно нечего, от этого им неловко, а мне неловко перед ними, все тонут в неловкости и беспомощно машут руками. В общем, лучше не начинать.

– Ну мы уже начали, – решила я настоять. – Расскажи про брата.

– Окей, – Барбос села за стол, поставила на него локти. – Звали его Володя. Он был мой самый любимый человек – и, как сейчас говорят, единственный значимый взрослый. На десять лет меня старше. Погиб восемь лет назад. Говорят, чтобы стало легче, надо, чтоб прошла половина того срока, что ты знал человека. Думаю, это полная фигня.

И Барбос стянула с одного плеча и свитер и показала мне вытатуированные на шее перечеркнутые палочки, которые я заметила еще в первый день нашего знакомства.

– Каждый год после его смерти делаю по одной. Знала я его двадцать лет, половина – это десять. Все жду, когда полегчает, – объяснила Лиза.

– Это про влюбленных так говорят, – сказала я. – Про романы. Мол, вот встречались вы с мужчиной четыре месяца, значит, два тебе на передышку. А с братьями, тем более единственными значимыми взрослыми, такое не работает.

– Угу, мне психотерапевт то же самое сказала, – кивнула Барбос. – Разрешила горевать. Это, говорит, нормально, Лиза, что тебе хреново, это травма на всю жизнь. Я даже ее зауважала как профессионала.

Тут стал названивать курьер, который интересовался, где в Лизином доме подъезд номер один. Подъезд был единственным, поэтому мы начали подозревать, что курьер бродит где-то не там. Внутренний навигатор у парня отсутствовал, а вот врожденное упрямство давало о себе знать, и от неправильного дома к правильному он уходить никак не хотел.

Когда подостывшая пицца все-таки явилась и отправилась с дороги погреться в духовку, мы еще немного поговорили о брате.

– Володя был желанным ребенком, а я случайным. Когда я родилась, отец уже пил, а мать уже от этого устала. Еще и боялась, что я получусь больной… Я оказалась здоровым толстым младенцем, но обрадовался мне только брат. Ночами я плакала, и мать на меня злилась, потому что я могла разбудить пьяного и с трудом утихомиренного отца. Тогда Володя брал меня на руки, подолгу ходил по комнате, укачивал. Песни пел, русский рок в основном – «Чижа», знаешь, «Идут в поход два ангела вперед»? Я песню помню, а укачивания эти, конечно, нет, но мама рассказывала – восхищалась сыном и слегка меня упрекала… В общем, я как-то быстро сделалась Володиной ответственностью. Всех это устраивало, а меня особенно. Я его обожала. А он ни разу не дал понять, что я ему мешаю – хотя мешала, конечно, – усмехнулась Лиза. – Из девушек при нем задерживались только те, кто спокойно реагировал на мое обязательное присутствие. Он меня к ним домой мог привести. В одной руке букет роз, другой Лизо́чка за капюшон держит… Лизочек – это я. Была.

Барбос открыла духовку, вытащила решетку с пиццей, сыр на ней угрожающе шипел.

– Передержала! – с досадой сказала Лиза и снова выругалась непечатно. – Прошу прощения, я сегодня прямо боцман.

– Барбоцман, – улыбнулась я, которую матерщинница Лизавета по-прежнему смешила. – И давай это сюда.

Я, вооружившись двумя серыми матерчатыми прихватками, отобрала у Барбосика горячую решетку и взглядом показала на тарелки. Лиза покорно разложила по ним куски пиццы, а потом долила нам в кофе остатки бейлиса – в основном, конечно, в мою кружку.

– Короче, Володя работал в МЧС. Сначала у нас в Омске, потом перевелся в Москву, очень был рад. Я поступила в омский пед, он сказал, Лизок, учись пока, потом тебя заберу. И вот обманул первый раз в жизни.

– МЧС, – повторила я, разглядывая пиццу на тарелке. – Погиб на вызове?

– А вот и нет! ДТП! – сказала Лиза быстро и сердито, так, будто обижалась за брата.

– Блин, – выругалась и я.

– Да, – кивнула она. – Ехал уставший ночью к девушке из Москвы в Трехгорку. Уснул за рулем. Очень глупо. Володька же серьезный был, правильный, идейный. За всю жизнь, может, три глупых поступка совершил. Несправедливо, что за один из них вот так расплатился. Вообще это все ужасно несправедливо… Его люди любили, буквально каждый человек. Он был такой, знаешь, спасатель по жизни, не только по профессии. На похороны народу пришло уйма – в тридцать лет обычно столько друзей не бывает… Девушка его плакала очень, хорошая, Настя зовут. Мы до сих пор общаемся.

– Ты поэтому в Трехгорке жила? – догадалась я. – У нее?

– Не у нее, рядом. Я уехала из Омска через полгода после похорон. Отец тогда как-то особенно сильно запил – посчитал себя вправе, видимо, – а мать мне пару раз недвусмысленно дала понять, что у нее погиб не тот ребенок, – Лиза говорила жестокие вещи, но я не перебивала. – Она на похоронах меня еще обвиняла в том, что я мало плачу: «Лизка у нас холодная». А я и правда плакать не могла, застыла… Извини, тебе, наверное, трудно такое про родителей слушать.

– Да ничего, – ответила я, хотя и правда было диковато. Холодная Лизка, угу.

– Ну вот, я уехала, перепоступила в Москве на заочный, поселилась в Трехгорке, пошла работать, не поверишь, товароведом в винный магазин, – Лиза усмехнулась, вспоминая, как только что шарила на полках в поисках вина. – Потом с мужем познакомилась, ну, с участковым Васей.

– А Настя? Девушка брата?

– Она тоже с мужем познакомилась, – легко улыбнулась Лиза. – Со своим. Сейчас родила, они переехали в Одинцово в новую квартиру.

– Ты говорила, вы общаетесь? – вспомнила я.

– Да почему бы нам не общаться, – махнула Лиза рукой. – Она классная. Тату-мастер. И если б вытатуировала себе на лбу знак скорби и соблюдала всю жизнь траур по Володе, мне б это все равно брата не вернуло.

– А родители как? – все-таки спросила я.

– Мы теперь видимся где-то раз в год, и на наших отношениях, я считаю, это хорошо отразилось. Они наконец избавлены от необходимости меня любить. Картинки в ватсап прислают. Сегодня вот Володины детские фото.

Барбос взяла телефон, порылась, открыла фотографию. На ней был улыбчивый, аж с двумя ямочками, мальчик в шортах и мрачный карапуз в панаме – видимо, как раз Лиза.

Я не стала говорить, что ей шлют их общие фотографии, не только Володины. И когда заметила в Лизином ватсапе прямо над фото сообщение от ее мамы «Как ты, доченька? Почему не отвечаешь?», тем более промолчала. Не мне учить кого-то любить родителей. И не мне лечить детские травмы под пиццу с бейлисом. Так что я предложила спуститься за вином.

В магазин на первом этаже Лизиного дома мы вошли в 22:42, за восемнадцать минут до прекращения продажи алкоголя. Пока мы стояли в очереди, в магазин забежали еще человек пять, и каждый на входе с надеждой кричал кассирше:

– Я успеваю?

Мы купили две бутылки темпранильо, погрели еще раз пиццу, выпили вино (Лиза повторяла: «Помни, у меня плохая наследственность!», но пить не отказывалась), и где-то к середине второй бутылки я рассказала ей о собственных родителях и сестрах, настоящих и воображаемых. Историю про Марусю Барбос выслушала без особых эмоций и прокомментировала так:

– Ну, я считаю, лучше, когда сестра есть, чем когда ее нет.

И в тот момент я (а также четыре бокала красного сухого) были с Лизой абсолютно согласны.

Нехорошая квартира, 27 октября, за 2 дня до новоселья

Наутро в офисе Барбос вела себя как обычно, ничем не показывала, что вчера мы азартно напивались вдвоем на улице Красных Сухих Зорь, и даже не спросила меня, как, например, моя голова – или сестра. Где-то в обед я, все еще прихрамывая, подошла к ее столу и выложила на него пакетик с белыми гостиничными тапочками – нашла дома в шкафу почти такие же, что она вчера давала мне. Лиза кивнула, тапочки убрала в стол. И вдруг широко улыбнулась. Оказалось, у нее на щеках, как и у брата, тоже две ямочки.

Едва я закончила конференс-кол с большим начальством, как зазвонил мой телефон и одновременно на него посыпались сообщения. Такое обычно бывает только после долгого перелета, когда ты приземляешься в аэропорту под аплодисменты соотечественников и включаешь намолчавшийся в пути телефон.

Звонила Валерия Расторгуева, глава трейд-маркетинга. Их отдел уже переехал на Новую Ригу, и она периодически жаловалась мне по телефону на то, как это далеко, как неудобен опенспейс и как ее бесит вся эта хипстерская муть с пуфиками и смузи в зоне отдыха – да и сама идея «зоны отдыха» на работе. В этот раз голос у нее был, однако, довольный и даже смущенный:

– Жози, дорогая, можешь кого-нибудь послать вниз на ресепшен? Курьера встретить.

– Да я сама схожу, – встала я с места, решив по дороге как раз дочитать все насыпавшиеся СМС.

– Вообще супер! – обрадовалась Валерия. – Мне там муж прислал букет, но по старому адресу. У нас годовщина сегодня.

– Поздравляю!

– Спасибо. Четырнадцать лет, агатовая свадьба, – мне показалось, что Расторгуева в трубке покраснела. – Я говорила ему, что мы переехали, но он творческий человек, сама понимаешь…

– Конечно! – Я уже спускалась в лифте. – А букет тебе на Новую Ригу отправить? Сегодня наверняка кто-то едет, я узнаю.

– Не-не, – испугалась Валерия. – Сама заберу на Якиманке, пораньше тут закончу – все равно работать невозможно в этом шуме.

– Хорошо, я тебя дождусь тогда, – я вышла из лифта. – Сейчас поищем твоего курьера. Ого! Его… хорошо видно.

На самом деле видно было не курьера, а букет – громадный шар из подсолнухов. Мальчик, державший его, был явно рад освободиться от своей ноши и вручить ее мне. Я криво расписалась в подсунутой бумажке, взвалила букет на плечо, как орудие труда, и пошла обратно в лифт.

– А-а, подсолнухи! – Алла Солнечная бросилась мне наперерез. – Какая красота! Эх, вот некоторым присылают в офис цветы…

– Да, – кивнула я, переложив букет на другое плечо. – Правда, не в тот офис, но все равно приятно.

– Я даже не буду врать, я тебе завидую, – продолжала Солнечная, горестно звеня серьгами и браслетами. – Вот есть особый тип женщин, за которыми ухаживают, которым дарят подарки…

– Ну да, – согласилась я. – И эта женщина – Валерия Расторгуева. У них с мужем годовщина свадьбы.

Радость осветила лицо Солнечной. Как иногда человеку мало надо для счастья – чтоб цветы прислали не той коллеге, которую ты считаешь конкуренткой! Валерия ей казалась старой, а ее счастливый брак – скучным. Браслеты перестали звенеть и отбыли работать.

Я дошла до своего кабинета, обогнула коробки, поставила букет в чудом сохранившуюся пластиковую вазу – она слегка треснула, и я не планировала брать ее с собой. Наконец руки дошли до сообщений в телефоне.

Хозяйка квартиры в Строгино, беременная Катя, писала: «Жозефина, здравствуйте! Как ваши дела? Хотела узнать, не приняли ли вы еще решение по квартире. Не тороплю, просто вдруг вы уже готовы! PS Харви уехал, котику путь свободен ». Я вздохнула. Вообще-то в эти выходные (то есть фактически послезавтра) мне уже надо было куда-то да переезжать. И видимо, в Строгино. Я посмотрела еще пару вариантов в разных районах, и Катина квартира объективно была лучшей. Но что-то мешало мне принять окончательное решение.

Я снова взяла телефон. Сестра Антонина писала: «Жозефина Геннадьевна, а заезжай-ка сегодня ко мне. Есть сюрприз, просекко и тема для разговора. Около восьми, м?»

Я вздрогнула. Нет, у нее явно не тот сюрприз, о котором я подумала. Сто процентов не тот. Но все равно надо навестить Антонину – когда мы с отделом окончательно переберемся на Новую Ригу, я перестану вот так запросто разъезжать по гостям, а общаться буду в основном с навигатором в пробках.

Остальные сообщения были от родителей – они, как и Катя, интересовались, где я все-таки собираюсь жить, потому что сами планировали в понедельник переехать в Краснодар и хотели до этого помочь мне переехать хоть куда-нибудь. Всем, кроме Антонины, я написала в ответ: «Пока думаю, завтра скажу точно», и села работать – чтобы не думать и не решать.

До Нехорошей квартиры меня подбросила Валерия Расторгуева – я была без Шварцмана, а она ехала домой на Преображенку и обрадовалась, что может отплатить мне услугой за услугу (почему-то мою готовность посидеть с ее букетом она сочла бог весть каким одолжением).

– Какой классный дом, – восхитилась Валерия, высаживая меня около Антонининого подъезда. – За него архитектору премию дали. А потом отобрали – потому что слишком красиво получилось. Мне муж рассказывал.

И помчалась на старой вольво (муж подарил, когда купил себе новую) праздновать агатовую годовщину на 3-ю улицу Бухвостова, что рядом с психиатрической больницей имени Ганнушкина (муж любит тот район).

Сестра Антонина встретила меня у лифта с двумя бокалами просекко и одним попугаем на плече.

– Это что у вас, презентация? – спросила я и забрала у нее тот бокал, в котором пузырьки бежали резвее.

– Пр-риветствую, синьор-ры и синьор-риты! – проорал попугай и, сочтя свою задачу выполненной, влетел в квартиру.

Мы последовали за ним.

– Ты не поверишь! – объявила Антонина. – Мы с мамой разобрали еще одну кладовку и нашли там старинный шкаф!

Вот, значит, какой сюрприз она подготовила. Допустим, именно этого я и ждала.

– Насколько старинный? – осведомилась я, выпив бокал до дна.

– Не очень, – признала сестра. – Советской эпохи. Но рыжего окраса и очень многоуважаемый. Я написала Марине Игоревне, и она о нем ничего не знала! Хотя жила в этой квартире двадцать пять лет.

– Ничего себе, – кивала в такт Антонининым речам и шла по привычке в кухню. – А портрет Марины Игоревны вы в этом шкафу не нашли?

– Увы! – Сестра удержала меня за локоть. – Ты куда! Пойдем шкаф смотреть.

Шкаф, действительно оранжевый и старый на вид, подпирал потолок в неизвестной мне ранее кладовке между гостиной и детскими комнатами. По сути, он стоял спиной к другому шкафу, книжному – тот занимал в гостиной целую стену, – но размером был поменьше, а внутри пуст. Я присела, чтобы войти в кладовку, попыталась открыть правую дверцу шкафа. Она заскрипела, всполошилась: как так, столько лет меня не трогали и тут на тебе! Запахло пылью, теплом и чем-то сложным, забытым, несовременным.

– На, – Антонина протянула мне следующий бокал просекко прямо в кладовку.

Я дернула левую дверцу шкафа, та распахнулась сразу, а потом не захотела возвращаться на место – пришлось прижать ее коленом и чуть приподнять, чтобы закрылась. Левая часть шкафа была с полками и тремя ящиками, правая – с деревянной перекладиной для вешалок.

– А помнишь, в другой кладовке мы кровать нашли? – спросила сестра, тоже налегавшая на просекко и отчего-то сильно волнующаяся.

– Еще бы. Двуспальную! Больше тут у вас случайно нет кладовок? А то я уже привыкла играть в игру «собери кукольный домик для гигантской девочки».

– Есть еще одна кладовка, – сказала Антонина. – Между комнатами чуваков (имелись в виду Кузя и Илюха). Но туда я еще не залезала.

– Там должен быть стол. Или комод. Или камин!

– Ага, нарисованный. А за ним – кукольный театр. В общем, пойдем на кухню, – оборвала вдруг сестра нашу беседу.

Пока я вылезала из кладовки, снимая с головы паутину, мой телефон зазвонил.

– Да, – ответила я и чертыхнулась: чудом не уронила бокал.

– Волчок, – позвал в трубке папа. – У нас тут непредвиденные обстоятельства.

– Что случилось? – пробормотала я, все еще борясь с паутиной.

– Да мы думали ехать тридцать первого, а на работу выходить после ноябрьских. А тут Виталий позвонил, ну, мой новый начальник краснодарский, и сказал, что на тридцать первое назначена встреча с серьезным заказчиком, и мне как новому главному инженеру надо бы там быть. В общем, отказаться не удалось, перенести тоже, так что, похоже, мы с мамой едем в Краснодар на машине в субботу, а остальные вещи потом привезут… Вот такие дела.

Я застыла с трубкой в руках. Нет, я была готова к тому, что родители переезжают. Но не в субботу же! Я думала, у нас еще целые выходные, много забот, сборов, разговоров. Думала, мы будем спорить с папой о том, как лучше запаковать мои коробки, а с мамой – о том, нанимать ли клинера или самим прибраться так, чтоб Монике Геллер стало стыдно. Думала, позову их на новоселье, и папа к нему пироги с вишней испечет, а мы с мамой все остальное приготовим. И вот. Родители, которые всегда были в доступе, в полном моем распоряжении и максимум в ста километрах, уезжают. Послезавтра. Я вдруг почувствовала то же, что в детстве, когда дед с бабушкой сказали: «Папа уйдет к другой дочке, потому что ты вредина». Мне захотелось, рыдая и разбрасывая ногами все на своем пути, побежать в Белогорск и уговорить папу остаться. Насовсем. Вместо этого я пошла на Антонинину кухню.

– Родители уезжают послезавтра, – хотела я сказать равнодушно и спокойно, а произнесла тоненьким детским голосом.

Сестра Антонина, которая планировала было разразиться какой-то речью, опустила бокал, встала прямо и стала кусать губу. Они так обе делают с тетей Леной, ее мамой, – когда нервничают, кусают губы. Ну, и тетя Лена еще покуривает, но об этом Антонина не знает. Зато Антонинина мама остается в Москве, а моя нет…

– Так, – решительно заявила сестра. – Садись. И слушай.

Я покорно села на подставленную табуретку. Чего уж тут спорить.

– Скажи мне, ты уже согласилась на Строгино?

– Ы, – покачала я головой.

– Отлично! – Антонина стукнула ладонью по столу. – И не надо никому жить в Строгино.

– Почему? Там Солнечная живет, ругается с Анто…

– Не перебивай меня своей Солнечной! – рассердилась сестра. – Дай договорить.

– Извини, – решительная Антонина меня немного пугала.

– Короче, я нашла тебе квартиру. Хорошую. Точнее, наоборот.

– Плохую? – не удержалась я.

– Говорю, не перебивай! Вот вредина!

Последнюю фразу она сказала совсем не так, как когда-то бабушка с дедушкой. Не предполагали ее слова «ты плохая, поэтому я уйду к другой девочке».

– Помнишь мою подругу Лисицкую? – продолжала Антонина.

– Которая во Флоренции?

– Которая в Питере. Во Флоренции Майка.

– А, я их путаю. Но помню, помню, – кротко уверила я.

– Когда Лисицкая жила в Москве, они с Лисицким снимали квартиру в Марьиной Роще, недалеко от нашей тогдашней работы. И у них на кухне был волшебный диван. Если у тебя все плохо, надо было приехать к Лисицким и посидеть на том диване часа полтора. И жизнь налаживалась. Как это работало, непонятно, но работало. Уж насколько Лисицкая моя рациональный человек, и то уверовала – а как не уверовать, если нашему фоторедактору Леле, например, потерянный кошелек с зарплатой вернули, пока она на этом диване сидела. Позвонили и вернули! Прямо к Лисицкой домой доставили…

– Круто, – кивнула я. – И что, квартира с волшебным диваном свободна? Марьина Роща – это… не знаю… не совсем…

– Не предлагаю я тебе Марьину Рощу! Тем более что волшебного дивана давно нет, его потом хозяева квартиры заменили на новый – и кстати, вскоре после этого наш журнал закрыли.

– А что ты предлагаешь? – Я смотрела на сестру и старалась не заплакать: мне было очень жалко волшебный диван. И себя. И родителей.

– Нехорошую квартиру, конечно. Переезжай сюда. В комнату с ружьем.

И стоит, кусает губу – придумывает, как меня убедить, наверное, какие еще аргументы привести.

– Нехорошая квартира – как один большой диван. Или как Выручай-комната в Хогвартсе, которая появляется, когда кому-то очень нужна, – заговорила снова сестра, когда я ничего не ответила. – И мне кажется, тебе сейчас Нехорошая квартира нужнее, чем Строгино. Да и к тому же ты тут и так постоянно тусуешься.

Я была согласна еще на фразе «переезжай сюда», но выслушала Антонину до конца. Во-первых, она просила не перебивать. Во-вторых, мне по-прежнему хотелось плакать, и это желание я пыталась всеми силами подавить. Так что официально я приняла приглашение сестры лишь после финального и железобетонного аргумента:

– Попугай тоже очень за. Я у него спросила, что он о тебе думает, и он сказал: «Хор-роша чер-ртовка».

Так и получилось, что в субботу, 29 октября, мы с котом Зайкой переехали в Нехорошую квартиру.

Серенький Волчок, Серенький Волчок в комнате с ружьем поставил старый сундучок.