Нехорошая квартира, кухня, 26 августа

В ту пятницу у Илюхи был последний день стажировки: со следующей недели начинался учебный год в школе. Мы с девчонками устроили ему на работе прощальную вечеринку с пиццей и вручили конверт с деньгами, а отдел трейд-маркетинга во главе с генеральшей Валерией Расторгуевой притащил практиканту подарок – комбик для его будущей электрогитары. Илюха смущался, вместо благодарности бормотал «ну чего вы вообще», но пиццу ел, а на комбике сидел весь вечер не вставая, как будто боялся, что его отнимут.

– Ты парень вредный, но хороший, – объявила строгая Валерия. – Мой муж в юности такой же был, я сразу поняла: надо брать!

Это она нам всем в очередной раз напомнила, что счастливо замужем.

После работы мы с Илюхой вместе поехали в Нехорошую квартиру. Он – потому что по пятницам привык сиживать в сычевальне, а я – по особому приглашению сестры Антонины. Если, конечно, можно назвать приглашением истерический звонок, совершенный, по-видимому, из ванной:

– Жозефина Геннадьевна, – пыталась она перешептать звук воды. – Ты не планировала заехать сегодня? Если не планировала, заезжай внепланово. Тут такое! У меня дома сейчас две свекрови и два бойфренда. Хочу, чтобы сестер Козлюк тоже были две, для симметрии.

– Как это две свекрови? – Бойфренды меня не удивили. – Ты вышла замуж? Причем два раза? Давно мы, однако, не виделись.

– Никуда я не выходила, но хочу. Выйти из квартиры хочу и побежать в сторону Лапландии, путая следы. Гошина маман вернулась из Питера и почему-то с вокзала приехала сюда. В Воронеж не едет, сидит пьет мой неправильный кофе. Потом приехал Гоша – чтобы забрать ее на Мантулинскую. И тут позвонил Антон и спросил, не желаю ли я познакомиться с его мамой Галей – они как раз через дорогу в торговом центре и уже купили торт «Графские развалины».

– Ну и сказала бы, что не желаешь. Подумаешь, торт.

– Так мама Галя слышала все! Он по громкой связи спрашивал, идиот. В общем, Гоша с мамой никак не уедут, Антон привез свою маму и торт, и теперь они собираются его резать на кухне. Маме Антона я нравлюсь, Гошиной маман – нет. Гоше не нравится, что я нравлюсь маме Антона, поэтому он все время молчит. Зато Антон очень разговорчив, намекает, что ему недавно исполнилось тридцать лет, он тоже старая развалина, так что в торт хорошо бы засунуть свечки… А у меня только пятнадцать штук.

– Да, это проблема, – согласилась я. – Мы с Илюхой срочно выезжаем.

– Ага, – обрадованно пискнула Антонина и пошла резать пятнадцать свечек пополам.

Чтобы добраться побыстрее, мы вызвали такси. И естественно, засвидетельствовали свое почтение каждой пробке города Москвы. Таксист раздражался, громко спорил с женщиной из навигатора («Сама поверни налево, дура! В бок бэхе я тебе поверну?») и вилял из полосы на полосу. Илюха не щадил его чувств, вещал с заднего сиденья тоном кота Матроскина, рассуждающего о неправильном бутерброде:

– Зря ты, Жозефина, машину не покупаешь. Женщины водят лучше. Спокойнее, по крайней мере. Моя брянская бабушка знаешь как на джипе рассекает!

– Мне служебную машину осенью дадут, на Новую Ригу ездить, вот и не покупаю, – отвечала я, делая страшные глаза: сейчас нервный таксист нас высадит посреди Садового, а с комбиком особенно не погуляешь.

Когда мы, наконец, доползли до Нехорошей квартиры, ни одной свекрови не было видно. Зато празднично пахло горелым воском.

– Я воткнула в Антонов торт большую церковную свечу, найденную в кладовке художника Шишкина, – рассказала Антонина.

– И вы ею заодно изгнали бесов? – поинтересовалась я.

– Нет, их изгнала Марина Игоревна, – возразила сестра. – Очень вовремя зашла. У них в «Бурато» принтер сломался, а мне Гоша свой привез. Марина Игоревна пришла распечатать кое-что. Как пришла, так свекрови быстро засобирались по домам, ну и сыновья их с ними.

– Гошина маман успела гадостей наговорить? – посочувствовала я.

– Да нет. Разве что, начиная разговор о чем-либо, с ее точки зрения, умном, делала лично для меня сноски. Например: «Четырнадцатого мы ходили в театр комедии имени Акимова (Акимов, Тоня, это питерский режиссер), смотрели “Тень” Шварца (это, Тоня, драматург, они вместе работали)». А я, блин, диплом писала на журфаке по «Тени» Шварца в театре Акимова. Но стойко молчала, чтобы беседу не затягивать. А у Антона славная мама. Простая такая, спокойная, без драматургии, и кофе мой хвалила. Не знаю, почему он раньше меня с ней не знакомил. Ну, десять лет назад.

– Видимо, теперь он с ней не знакомит Солнечную. Такой у него принцип.

– С другой стороны, – зевнула Антонина, – я, пожалуй, с Кузиными девушками вообще знакомиться не буду. Сделаю им одолжение и сберегу всем нервы.

– А где, кстати, Кузя? Он тут вообще бывает?

– Две недели тусовался неотрывно, но сегодня его мама с Леонидычем к себе забрали. Последние выходные перед школой – будут баловать и устраивать счастливое детство. А вот ты здесь и правда давно не появлялась. Надеюсь, по причине счастливой любви. Как Боря-то?

Но любовь и тем более Борю я обсуждать не хотела, так что рванула на кухню без объяснения причин.

А там уже сидели Илюха с Мариной Игоревной из «Бурато» и летал попугай Исаич.

– Гор-рдо реет бур-ревестник, чер-рной молнии подобный! – уточнил попугай.

– Буревестник, Тоня, это такая птица, – пояснила я сестре. – А стих написал Горький, это, Тоня, такой писатель.

Антонина засмеялась и стукнула меня клетчатым полотенцем, которое висело у нее на плече. Она часто забывает вернуть его на крючок, вымыв посуду, и уже пару раз носила на работу.

– Не стих, а поэма, кстати, – заметила сестра. – Кто будет кофе, чай, бутерброды с колбасой, торт с оплывшим воском?

Илюха хотел сразу все – притом что на работе съел половину привезенной пиццы.

– Я ваедаю фтресс, – возмутился он уже с набитым ртом, когда мы с Антониной по-матерински покачали головами.

– И что же за стресс у тебя, позволь узнать? Час без еды? – съехидничала сестра.

– Школа, конечно. Мне туда два года еще ходить. Два! Это два раза по девять месяцев! Плюс ЕГЭ. Тыща дней, – округлил Илюха.

Тут Марина Игоревна, которая до сих пор молчала и пересчитывала распечатанные на принтере листки, посмотрела на Илюху поверх очков и спросила удивленно:

– А ты не любишь школу? Почему?

Илюха чуть не подавился колбасой от правильного бутерброда:

– А кто ж ее любит?

– Я, – парировала Марина Игоревна тоном маститого педагога. – И работала много лет в школах, которые нравились детям.

– Ой, да ладно. Городские легенды, – отмахнулся Илюха и снова вгрызся в бутерброд.

– Гоша с Борей тоже любили свою школу, кстати, – вспомнила Антонина.

– А мой химик научил меня играть на гитаре, – вступила я.

При слове «гитара» Илюха перестал на секунду жевать, а Марина Игоревна привлекла-таки его внимание:

– Понимаешь, Илья, школу ругать модно, особенно сейчас. Новый тренд в образовании. Но я считаю, лучше вместо этого найти ту, в которой тебе будет хорошо. Подходящую. Вот чем тебя твоя не устраивает?

– Там скучно, – Илюха стал загибать пальцы на одной руке: другой взял новый бутерброд. – Там не учат, а натаскивают на ЕГЭ и еще этим гордятся, как и своей псевдоэлитарностью. И там толком нет нормальных людей – ни среди учителей, ни среди одноклассников. Был молодой классный русист, ушел в зюзинскую школу. Звал меня за собой, но мама пришла в ужас от слова «Зюзино».

– А как насчет школы БГ? – спросила Марина Игоревна.

– БГ? – удивился Илюха. – Он вроде в Питере учился, в физмат-школе. Какой мне физмат, и какой Питер, мать ни за что…

– Да нет, – улыбнулась Марина Игоревна. – Школа БГ – Басманная гимназия.

– Ой, здесь недалеко. На Старой или Новой Басманной? – обрадовалась Антонина.

– На Беговой, – невозмутимо сказала Марина. – Там сложная история. Школа открылась в девяностых, в особнячке на Старой Басманной. Придумала ее команда молодых педагогов-энтузиастов, назвали Басманной гимназией, сокращенно БГ. Сначала только десятый и одиннадцатый класс взяли, потом потихоньку добавили девятый, восьмой, седьмой. В маленьком особнячке эта толпа уже не помещалась, и им дали здание побольше – как раз на Беговой. Название БГ осталось. Школа классная. Уклона никакого нет – там и физику, и литературу отлично преподают, и можно выбрать уровень сложности по каждому предмету. Учителя умеют работать с подростками, все друг друга уважают, дети из разных классов дружат между собой…

– Угу, и кружатся в танце, облачившись в одинаковые симпатичные кардиганы, – скептик Илюха отказывался верить в чудеса.

– Танцев нет, – не сдавалась подростковому пессимизму Марина Игоревна. – И школьной формы нет. Есть много поездок, походов – летом экспедиция, например. Еще есть театр – я, собственно, его и создавала, а потом передала в хорошие руки и ушла делать «Бурато». И репетиционная база есть с инструментами. Гитары, ударные, вся техника. Для тех, кто музыкой увлекается.

Илюха из последних сил делал вид, будто его это не касается.

– Ну да, ну да, – бурчал он себе под нос. – Пойду в волшебную школу БГ, сразу там найду друзей, создам группу и это – полюблю физику! Прям первого сентября.

– Так что, тебе интересно? – снова проигнорировала Марина Илюхин сарказм. – Позвоню ТТ?

– БГ! – хором сказали мы трое.

– ТТ – это Тамара Тимофеевна. Так ее дети в школе зовут, у них приняты аббревиатуры. ТТ занимается вопросами поступления в БГ.

– Двадцать шестое августа! – взмолился Илюха. – Какое поступление!

– Они как раз добирают в конце лета детей. Какой класс, десятый?

Мы, снова хором, кивнули.

– Тома, добрый вечер, Марина Заиюльева, – быстро сказала в трубку Марина Игоревна. – Скажи, пожалуйста, в десятом классе у вас есть еще места? Посмотрите юношу? Умный, вредный, все как вы любите. Из семьи «Бурато».

Илюха, которого уже дважды за день назвали вредным, таращил зеленые глаза.

– Теперь я, значит, из семьи Бурато. Бурато Илья Викторович, сын шарманщика Витторио, – съерничал он, когда Марина Игоревна договорила со своей ТТ.

– Так и представься завтра. У тебя в два часа дня вступительный тест по математике и изложение по русскому. А послезавтра собеседование с учителями и учениками. Не бойся и ничего из себя не строй особенного. Просто пообщайся, посмотришь, подходят они тебе или нет. Но я думаю, подойдут.

– Это… Мать ни за что не согласится на Беговую! – предоставил Илюха последний аргумент.

– Маму я беру на себя, – легко пообещала Марина Игоревна. – Как ее зовут?

– Ирина Пална. ИП, – усмехнулся подросток.

И мне показалось, что на его мрачном челе заблестело что-то похожее на надежду.

Я решила ночевать у Антонины.

– Ты совсем не хочешь говорить о Боре? – спросила она, прежде чем идти спать.

– Нет, – ответила я. Мудрая и Подлая Жозефина все еще устраивали в моей голове регулярные спарринги, и признаваться в этом Антонине мне было неприятно.

– Ну ладно, – не стала она настаивать. – Спокойной ночи. Я вот о Гоше тоже говорить не хочу. Например, о том, что сегодня я первый раз в жизни обрадовалась, когда он, наконец, уехал. Плохой знак, да?

Она была расстроена – и у нее, в отличие от меня, были на то понятные причины.

– Его мама скоро вернется в Воронеж, и начнется у тебя хорошая жизнь, – пообещала я. – Вот прямо с осени. Увидишь!

Сестра почему-то всегда верит моим предсказаниям. Вот и сейчас повеселела, помахала мне полотенцем и ушла спать (прямо в нем).

Я взяла телефон. Там было сообщение от Антона Полякова: «Извинись за меня перед сестрой. Ну, за сегодняшний визит с мамой. Теперь на меня еще и Алла обиделась…»

«А почему ты это пишешь мне?» – спросила я его, немного раздражаясь.

«Потому что, похоже, вы с Антониной мои единственные друзья», – ответил Антон и поставил грустный смайл.

Иногда из бывших возлюбленных и правда получаются хорошие друзья, которым нечего делить, но есть чем помочь друг другу. Очень только надеюсь, что Боре все его Лены, Наташи и Яси подобных сообщений ночами не пишут. Так, придавленная грузом двойных стандартов я уснула в Нехорошей квартире, и мне приснился хороший сон. В нем мы сидели с Борисом Гребенщиковым у моря, и он говорил мне своим фирменным проникновенным голосом:

– Верь Боре. Нам, Борисам, можно верить, мы твои единственные друзья!

И во сне я верила.