Москва, квартира с двумя выходами, 12 августа

Ну ладно. Не в постели я нашла Лену, а на диване в гостиной. И одетую. Но восприняла я это именно так, как написала. И мой внутренний холодильник тогда завибрировал отчаянно и чудом не устроил землетрясение в Пресненском районе Москвы.

Дело в том, что в тот вечер я пришла к Боре уже подготовленной. Две недели собирала поводы, можно сказать.

Сначала, сразу после нашего большого путешествия, он все-таки поехал на конференцию в Нижний Новгород и задержался там на две ночи вместо одной. Сказал, что важная встреча перенеслась на следующий день, и я не спрашивала, с кем была эта встреча, но изо всех сил догадывалась.

Кот Зайка, с которым я поделилась своими опасениями, пришел в ужас:

– Мэ! Такой хороший большой человек, я ему доверял, гладить разрешал прям ручищами, а он! Разводимся, меняем имена и паспорта, эмигрируем срочно в Египет, там любят котиков.

М-да, не к тому я обратилась за поддержкой. А что делать, если у Антонины ангина! Впрочем, сбегать в Египет я не стала, а, наоборот, дождалась Борю, и мы пошли в кафе неподалеку от моей работы есть суши. Нашим столиком занималась очень симпатичная официантка Лейла, которая даже салфетку для рук Боре подавала кокетливо. Нет, ничего лишнего она себе не позволяла и меня, например, не игнорировала – просто шутила хорошо и была милой. И волосы у нее блестели. Но то, как она улыбается Боре совсем не дежурной улыбкой, напоминало мне всех женщин, которых нам с ним уже довелось встретить на пути. От краснодарской Зинаиды и моих девочек с ресепшен до польской Агнешки. Все они его обожали с первой минуты знакомства. Так и раньше было, пока мы дружили. И будет всегда – вне зависимости от моего места в его жизни. А он еще и в Нижнем Новгороде своем задержался…

Вообще, у меня тоже кое-что задерживалось. Возможно, поэтому – и еще потому, что на границе с Беларусью Боря вдруг захотел воспитывать со мной детей, а затем, уже в районе Смоленска, уточнил, что четверых, – я и нервничала, и пересчитывала всех его улыбчивых официанток. Когда он ушел курить, а Лейла принялась виртуозно убирать со стола тарелки (мне она тоже улыбалась, но не так), я написала все же сестре Антонине: «Как твоя температура? Забыла сказать: Боря хочет четверых детей. И, судя по календарю, мечта начинает сбываться. Я немножко в ужасе». Она тут же ответила: «37,6. У Бори много идей, не все их обязательно сразу воплощать. Сделай тест. ПМС: Он не Сережа!» И конкретизировала в следующем сообщении: «НЕ ПМС, А ПС! Постскриптум. Но ПМС я тоже не исключаю».

Вернулся Боря. Я посмотрела на него и заново влюбилась, аж дыхание перехватило: таким родным и удивительно хорошим он мне показался… Ну да, может и правда ПМС.

Мы вышли на Якиманку, стояла странная жара. Обычно в августе, сразу после фонтанных купаний десантников, москвичи начинают готовиться к зимнему сну. А тут даже асфальт был горячим, будто свежеположенным. Боря взял меня за руку, сказал: «Погуляем?» Мы пошли в сторону Парка Горького.

– Кот о тебе спрашивал, – сказала я Боре.

– Что именно?

– Да вот интересовался, видел ли ты в Нижнем Новгороде Ясю.

Боря вздохнул, выпустил мою руку, обнял меня за талию, притянул к себе и произнес немного назидательно:

– Скажи коту, что он может быть спокоен.

И что значили эти слова? А этот вздох? «Нет, я не встречался с Ясей» или «Тебе нельзя говорить правду, и теперь это очевидно»?

Переспрашивать я не стала. А через пару дней встретила у себя на работе Антона Полякова, поговорила с ним, посочувствовала ему. И, пока шла домой, думала: вот и Боря тоже может говорить с Ясей, сочувствовать ей и не отчитываться передо мной… Так рассуждала Мудрая Жозефина. Но ее догоняла и сбивала с ног Подлая Жозефина: «Еще чего! Конечно, обязан отчитываться! И вообще общаться только с тобой!» Мудрая Жозефина поднималась с асфальта, отряхивала ладони и бубнила: «Он свободный человек. И хорошо к тебе относится – четверых детей вон хочет». Но Подлая не отступала, издевалась: «Ага, и сообщил тебе это под Смоленском. Там, где сейчас живет чувак, который тоже якобы хотел дочку Мишель». Мудрая Жозефина от этих слов привычно сникла и уже не спорила. Только в аптеку зарулила из последних сил.

Тест оказался отрицательный.

Второй тоже.

Кот Зайка, услышав от меня эти новости, приободрился: «Мэ! Вот и ладушки! Зачем нам еще одно маленькое лысое существо? Незачем». И стал бодать мои колени: гладь, хозяйка, котика – у тебя одна жизнь, в конце концов, а ты столько фигни выдумываешь, на девять хватит.

Всю следующую неделю я неплохо себя контролировала. Во-первых, тесты оказались правы, и проект «Четверо детей» пока откладывался. Во-вторых, с Борей мы виделись в основном по скайпу, зато регулярно. Он звонил, перебрасывался парой слов с котом, спрашивал, как моя работа и родители, планировал наш с ним будущий театральный сезон: один только Большой готовил шесть премьер. Никаких официанток, никаких бывших, мне просто не от чего было раздражаться. Иногда только казалось, что Боря слишком много говорит. Но как только я ловила себя на этой мысли, он замолкал – и смотрел на меня с нежностью, отлично транслируемой через экран.

В среду днем позвонила сестра Антонина:

– У меня новость, одновременно плохая и хорошая.

– Антибиотик подействовал, но теперь надо идти на работу? – попыталась я угадать.

– Нет. То есть да, я практически здорова и, увы, трудоспособна. Но новость не в этом. Лейсан с Таней уезжают в Питер, и Гошина маман Лидия Петровна с ними. Хочет погулять по культурной столице с культурными людьми. Гоша везет их туда на машине – не в поезде же им трястись, сама понимаешь. Но! Зато Лидия Петровна пробудет в Питере целых две недели, а потом на денек заскочит в Москву и сразу же отправится домой, в Воронеж.

– Она поклялась?

– Нет, но в Москве же не будет Лейсаночки, а сам Гоша Лидию Петровну не слишком интересует. Такое у меня сложилось впечатление. Короче, вроде бы все покидают Мантулинскую в пятницу утром, и Гоша вернется в субботу один. Ура.

«Покидают Мантулинскую» – значит, Лейсан наконец-то съезжает от Бори! Он вечером как раз написал мне: «Джо, приезжай-ка в пятницу ко мне. На свидание и стейк, а?»

Я приехала – а там Лена.

Квартира у Бори классная. Вообще-то это две квартиры на одной лестничной площадке, объединенные в одну. И входных двери тоже две: та, что справа, ведет в прихожую и дальше гостиную, кухню, спальню и кабинет, а та, что слева – в гостевую. Это удобно, особенно если кому-то временно (как Лейсан, например) надо пожить у Бори: гость может попасть в свою комнату через отдельный вход, не тревожа хозяина.

В последнее время на Мантулинской я бывала редко. После наших свиданий Боря, как правило, провожал меня домой и оставался до утра. Так проще: из-за кота, из-за того, что от Шаболовки ближе до моей работы, и всю офисную одежду я храню, естественно, в своей квартире (и частично в Нехорошей). Забавно, что раньше, пока мы только дружили, я ездила к Боре чаще – он постоянно устраивал какие-то вечеринки, праздники, званые и незваные ужины, и после театра мы подолгу обсуждали с ним спектакли, чередуя красное вино с зеленым чаем. Иногда я даже ночевала в гостевой комнате, если сильно засиживалась. Тогда все было так просто, естественно. А теперь, явившись к Боре домой на правах его девушки, я вдруг занервничала. Возможно потому, что фраза «на правах его девушки» показалась мне претенциозной, к чему-то обязывающей – хотя пока что никто, кроме меня, и не думал ее произносить.

Я дошла пешком до пятого этажа, остановилась у правой двери, подышала, позвонила. Боря почти сразу открыл, обнял меня, удивленно принял из моих рук бутылку шираза, которую я сочла нужным захватить в честь торжественного события.

Хорошо хоть без цветов явилась.

– Проходи, пожалуйста, – сказал он, – мне нужна буквально минута.

– Да-да, я уже ухожу! – раздался знакомый женский голос. – Извините.

На него я и пошла.

– Извините, – повторила Лена Большая, администратор клуба «22.20», и резко встала с дивана. – Я вообще-то собиралась через другую дверь выйти.

Вид у нее и был виноватый, а после последней фразы стал еще виноватее:

– Ох, да что я несу, – пробормотала она. – Я имела в виду, не хотела вам мешать. Тут документы, срочно надо, а Гойко уехал и ручка моя не пишет…

Гошу называл «Гойко» только Боря. Видимо, Лена его неосознанно копировала.

Боря появился откуда-то слева, принес толстую блестящую ручку, кивнул Лене: давай бумаги. Она, было усевшаяся снова на диван, снова порывисто с него вскочила – как школьница при виде директора.

– Прости. В смысле, прочти! Вот здесь с другой стороны подпись нужна. Ой, с другой другой стороны.

Она суетилась, бледнела и ошибалась – явно разлюбила его, ага. Захотите показать инопланетянам разлюбившего человека – берите Лену «Большую» Покровскую!

Боря ничего не замечал. Расписывался размашисто на каждом листе, который ему подсовывала Лена. Потом завибрировал его телефон.

– Мне нужно ответить, извините, – сказал он, глянув на экран. – Алло, это Борис.

Лена стала двумя руками сгребать документы в неровную кучу:

– Все-все, я побегу.

Боря, прикрыв трубку рукой, наклонился и поцеловал ее в щеку на прощанье, потом попросил меня: проводи, пожалуйста.

Мы с Леной вышли в прихожую. Я помогла ей запихнуть всю кипу листов А4 в несколько прозрачных файлов, а файлы – в бездонную черную сумку. Лену эти манипуляции неожиданно успокоили.

– А давай с тобой выпьем как-нибудь? – предложила она нормальным голосом, не заикаясь и не торопясь. – Можно с сестрой твоей и Леной Мелкой. В туалете мы тогда, считаю, отожгли, хочется продолжения.

И, не дождавшись ответа, красавица Лена Большая сунула ноги в ярко-синие балетки, схватила сумку и побежала вниз по ступенькам на улицу.

Я закрыла дверь, постояла около нее, положив руку на сложный блестящий замок. Хотела вернуться в гостиную, но передумала, опустилась на диван в прихожей. Это и не прихожая, на самом деле, а скорее лаундж. В гостиной (ее чаще величают уважительно – залой) под большой люстрой и за большим столом проходят вечеринки, а здесь, на диванчиках, можно скрыться от шума и поговорить. Или подумать. Я и села.

Через секунду пришел Боря, спрятал телефон в карман джинсов:

– Все, буду кормить тебя стейком и поить темпранильо, больше никто…

– Знаешь, я лучше пойду, – перебила я его. – Не могу я так.

И действительно пошла к выходу. Медленно, но решительно – притом не веря, что правда так поступаю, и спиной ощущая Борино удивление.

– Джо, – позвал он.

Я продолжила движение вперед.

– Джо! – сказал Боря громче. Я боялась, что он за мной не пойдет, но он пошел. Однако это не помешало мне в полунаркотическом тумане обуться в балетки (серые, не синие) и потянуться рукой к двери.

– Джо, не обижайся. Твой шираз хорош, просто темпранильо больше подходит к рибаю, – объяснил Боря.

– Знаешь, шутка не зашла, – мрачно заметила я и рванула дверь на себя. Та не поддалась: я забыла повернуть замок.

Боря шагнул ко мне, молча обнял. Я подергалась, повырывалась, презирая себя за это каждую секунду, потом притихла.

– Правда, Боря, я так не могу, – сказала я ему в грудь. Получилось что-то вроде «Бдабда бода дебоду». Умею я быть убедительной.

Боря чуть расслабил руки – но так, чтобы я не вздумала куда-то мчаться по инерции. Аккуратно провел ладонью по моей щеке, вытер слезы. Замечательно. Я еще и рыдаю, угу. Боря развернулся в сторону комнаты, развернул и меня:

– Пойдем, разберемся, что ты там не можешь.

Слишком много бывших. Слишком много баб. Слишком много воображаемых детей. Слишком мало уверенности, что наши отношения протянут хотя бы до осени. Слишком все быстро и серьезно. Вот что я должна была ему сказать. Но я скинула серые балетки, прошла в гостиную-залу, села с ногами на диван, посмотрела, прищурясь, на большую люстру обняла свои колени и попросила:

– Расскажи мне хоть, что тут делала Лена. И что ты, блин, делаешь на своей работе.

Я и правда плохо понимала, чем конкретно занимается Боря. Какие-то инвестиции, какие-то контракты, вроде бы что-то связанное с IT. И тут же – отель «Журавленок» в Сочи. И конференции в Нижнем. А теперь еще Лена с документами, которые Боря почему-то должен подписывать за Гошу. Он что, лучше всех подделывает его подпись? Потому что тренировался с детства? Я теряюсь в хаосе, прямо как Елизавета Барбос. И если Боря мне сейчас все объяснит, я сразу успокоюсь! Сразу.

– Джо, клуб «22.20» принадлежит нам с Гойко пополам, мы совладельцы. И ты это вроде бы знала, но забыла, наверное. У меня такое же право подписи, как у него.

«Ты это знала». Угу, газлайтинг, вскинулась я, но тут же вспомнила:

1) его бывшую Ксению, которая искала и находила газлайтинг там, где его нет;

2) мою сестру Антонину, которая действительно говорила, что Гоша с Борей основали клуб «22.20» вместе, но Боря мало им занимается. И еще раз сто этот факт всплывал в других беседах – с Анной Иосифовной, и с Гошей, и…

– Может, и знала, – упрямо произнесла я. – Но Лена сегодня вела себя так, будто что-то натворила!

– Она чувствовала себя виноватой. Хотя не должна была. Это Гойко внезапно уехал, а я долго не мог подписать бумаги, потому что мне постоянно кто-то названивал из офиса и не из офиса, – терпеливо ответил Боря. – Ленка зашла на пять минут, а прождала полчаса. И она знала, что ты придешь, конечно, ей было неудобно.

Боря встал с дивана, выключил огромную яркую люстру, включил ночник – чтобы свет не бил в глаза.

– Какие еще вопросы? – спросил он по-доброму, совсем не издевательски.

– Ну, что у тебя за работа, – напомнила я. – И что за офис.

– Я инвестирую в разные перспективные проекты. В основном компании, которые занимаются мобильными приложениями, денежными переводами, играми – так исторически сложилось, – но не только. Офис у меня в «Москва-Сити», там работают четыре аккаунта, бухгалтерия, пиарщик и секретарь, – перечислил он.

Что я спросила, внимательно выслушав Борю? Про самые интересные мобильные приложения, может быть? Или игры? Или хотя бы – в какой из башен его офис? Нет. Я скорбно поинтересовалась:

– А секретарша у тебя красивая?

И тут же, конечно, себя возненавидела. Зато он – нет. Засмеялся беззлобно, ответил: «А надо, чтоб была страшная?», поцеловал меня и пошел жарить стейки. Вернулся с двумя образцово-показательными рибаями и продолжил тему:

– Давай съездим ко мне в офис, оценишь красоту секретарши и увидишь, насколько она ко мне равнодушна. Джо, ты очень трогательная, когда ревнуешь, и мне твоя ревность даже льстит немного, но я без нее проживу, бывают и менее травматичные способы поднять самооценку, – он посмотрел на меня весело и нежно, взял за руку. – Я тебя люблю. Есть только ты. Поверь мне. Наверное, нужно тебе это как-то убедительно доказать. Я еще не знаю как, но подумаю. Продержись пока на вере, хорошо? И на презумпции невиновности.

Я улыбнулась, выдернула руку из его руки, подвинулась к нему ближе.

– Не надо мне ничего доказывать, мой хороший, – сказала Мудрая Жозефина вслух.

В это время Подлая Жозефина перечисляла про себя, будто камни по одному бросала на дно чаши терпения:

1) он намекнул, что секретарша к нему равнодушна, но не утверждал, что сам равнодушен к ней;

2) он не сказал, видел ли Ясю в Нижнем и что вообще там делал. «Пусть кот не беспокоится» – не ответ;

3) и кстати, на вопрос о ребенке для своей бывшей Наташи тоже прямого ответа не дал. Обиделся только. А за превентивной обидой много что можно скрыть. Вранье и молчание не так уж различаются, и при должном нажиме одно легко превращается в другое.

Мудрой Жозефине было мучительно стыдно за Подлую Жозефину. Но игнорировать ее она не могла. Поэтому сидела на диване, прислонившись к Боре, горячо обещала ему верить и совершенно, ни капельки, не верила.