Москва, Нехорошая квартира, у холодильника, 31 июля
– Есть вещи, которые мы никогда не узнаем, – сказала сестра Антонина и стукнулась головой о ручку холодильника. – Никогда. Never. Это трудно принять, но надо. Ясно тебе?
Мне ничего не было ясно. Мы с Антониной сидели в ее кухне на полу – встать и пересесть, например, на табуретки не было сил. Разговор наш начался восемь часов назад, когда я вернулась из путешествия с Борей по Европе.
Боря завез меня к сестре, а не домой, на Шаболовку – я сказала ему, что хочу отдать подарки ей и Кузе. Порадовать. Желание порадовать Боре знакомо как никому, так что моего вранья он не заметил. Оставил меня с пакетами в прихожей Нехорошей квартиры, быстро обнял Антонину, вручил ей лично от себя бутылку рислинга с длиннющим горлышком и уехал домой – утром он собирался на конференцию в Нижний Новгород.
– Кузю зови, – сказала я сестре. – В пакетах куча настоящего лего из настоящего лего-магазина в Копенгагене.
– Кузя сегодня утром уехал с бабушкой на Кипр, – напомнила Антонина. Она говорила мне об этом буквально вчера, но я тогда думала о другом.
– На Кипр, – повторила я. – А вы с Гошей туда не едете случайно?
Это у нас старая шутка: каждый раз, когда Антонина и Гоша заговаривают о путешествии на Кипр, происходит какая-нибудь ерунда и поездка отменяется, поэтому мы все решили, что лучше даже планов таких не строить – есть на свете и другие страны.
При упоминании Гоши голубые глаза Антонины стали почти синими.
– Что? – спросила я. – Опять в Питер уехал?
– Не совсем, – ответила она, почесав лоб горлышком подарочной бутылки. – На этот раз приехала его бывшая жена из Питера. А также его мама из Воронежа.
– Ого.
– Угу. Ну и Таню, естественно, привезли общаться с бабушкой. И сейчас они все вместе покупают ребенку школьную форму, рюкзак, пенал и телефон. Большой дружной семьей.
И Антонина задорно и с размаху попыталась забросить бутылку рислинга в нервно дрожащий холодильник. Не вышло: слишком длинное горлышко. Тогда сестра пошевелила бутылкой туда-сюда и пристроила ее на верхней полке по диагонали.
– Горан с ними уехал? – уточнила я, заметив вдруг, что в Нехорошей квартире подозрительно тихо.
– Горан уехал от них, – усмехнулась Антонина. – Как только Гоша сказал, что его мама взяла билет в Москву, Горан ту же купил себе билет из Москвы. Буквально вот встал и резко захотел в Белград. Шлет мне оттуда веселые письма на немецком языке – радуется, что легко отделался, наверное.
Мы запихнули в трясущийся холодильник все мои европейские гостинцы (включая мини-фигурки лего, как выяснилось позже), и я решила немножко продолжить допрос на тему дружной семьи, заметив, что Антонине надо с кем-то поделиться – ну или просто прокричаться.
– А тебя познакомили с мамой из Воронежа?
– А как же! – продолжила веселиться Антонина. – Мы знакомы с Лидией Петровной. Я даже предлагала ей жить у нас в Нехорошей квартире. И один раз она ночевала в комнате Горана – когда только приехала, а Горан только уехал. Первым делом выставила на прикроватную тумбочку свадебное фото Гоши и Лейсан. За чаем сообщила мне, что Лейсаночка однажды подарила ей на 8 Марта великолепный набор травяных чаев. Представляешь, сестра Ж., там даже был чай с кедровой шишкой! И баданом толстолистным!
– Возможно, еще какие-то травы были, – предположила я. – Как старушку-то вставило.
Антонина улыбнулась, хотя и кривовато.
– Короче, Лидия Петровна своих чувств особо не скрывала. Утром я ей кофе сварила в гейзерной кофеварке, которую мне, кстати, подарил ее сын. И тут же выяснилось, что Лейсаночка-то ей варила кофе на песке, и это так благородно!
– А Гоша все это время молчал?
– Ну, он пытался отвлекать маму. Выглядело это так: он что-то говорит, она на него обижается. Ее вообще можно отвлечь только обидами, как я заметила. Например, Гоша начинает: «Когда Тане был год…», Лидия Петровна парирует: «И меня не пригласили на первый день рождения внучки!» Гоша возражает: «Ну как же, ты приезжала, я встречал тебя на Казанском вокзале». Мама закатывает глаза: «И опоздал на час!» Гоша оправдывается: «Не на час, а на двадцать минут, я менял колесо». И мама торжествует: «Конечно, специально, чтобы твоя мать успела понервничать!» И так далее – пока Лидия Петровна не подтает, вспомнив вдруг, что в тот злополучный день Лейсаночка пекла пирог с капустой в виде ми-иленького жучка.
Я вспомнила, что Антонина терпеть не может капусту. И насекомых.
– В общем, картина ясна, – подытожила я. – Хорошо бы, чтоб они все поскорее свалили в Сахару. Там удобно варить кофе на песке.
– Безусловно, – поддержала меня Антонина. – Но пока Лидия Петровна живет у Гоши на Мантулинской в однокомнатной квартире, Лейсаночка – у Бори в гостевой комнате (вот он обрадуется-то!), а Гоша с Таней в основном ночуют здесь у меня. Днем же он водит своих дам по магазинам и кафе, а я с ума схожу. А послезавтра у Тани опять день рождения, и она меня туда пригласила. Праздновать будут у Бори (вот он снова обрадуется-то!). Гоша предлагал отмечать здесь, но Лейсаночка, подозреваю, активно возражала, а Лидия Петровна наверняка обиделась. Кузя сегодня утром уезжал в аэропорт и плакал, что не попадает на Танин праздник, а я немножко плакала, что попадаю. Чую, будет там пирог в виде ми-иленького жучка, который случа-айно, всем на потеху, покусает Антонину.
Сестра замолчала, застыла, глаза были синие-синие – значит, жалела себя. Я стояла и думала: интересно, Борин рислинг уже достаточно охладился? А то что-то невмоготу.
– Слушай, – очнулась вдруг Антонина. – А ты-то почему мрачная такая, а? Твоя потенциальная свекровь надежно скрыта в Израиле, а бывших жен у Бори нет.
– Ну-у, – затянула я. – Не то чтобы совсем нет. На границе с Беларусью, знаешь ли, всякое случается.
Тогда сестра открыла дребезжащий холодильник, достала бутылку, приложила ее к щеке – проверила температуру, поставила на стол, а сама села на табуретку (пока еще) и приготовилась слушать:
– Так что, говоришь, произошло на границе с Беларусью?
Европа, почти безымянная черная машина, три недели июля
До границы с Беларусью все было хорошо. Мы с Борей побывали в Финляндии, Швеции, Дании, Германии, Австрии, Чехии и Польше. В Хельсинки нашли самую вкусную форель, жаренную на железном листе, в Стокгольме – самый вкусный тайский ресторан, в маленьком немецком Вюрцбурге – самую вкусную клубнику, в чешском Брно – платья.
Под Копенгагеном мы ночевали в отеле, который был переоборудован из настоящего военного форта, спали в бывшей казарме, где раньше проживал целый взвод солдат. На немецком автобане попали под страшный ливень и решили остановиться в очень американском на вид придорожном мотеле. А утром прямо рядом с ним обнаружили не менее американский дайнер: с панкейками, кленовым сиропом, красными диванчиками из кожзама и приветливой, но усталой официанткой в белом переднике, щедро доливающей каждому сколько угодно кисловатого кофе.
Австрия началась для нас со сверхгостеприимного герра Бауэра. Мы решили, сделав основательный крюк, заехать в город Шпиц, откуда вроде бы происходит Борин род, и забронировали неподалеку гестхаус. С трудом добрались туда к ночи – навигатор почему-то пытался отправить нас то в питомник шпицев на Волгоградском проспекте в Москве, то на остров Шпицберген, но только не в австрийский город Шпиц – и увидели, как навстречу нам по озаряемой луной дорожке мчится веселый старичок и машет руками.
– Мистер Шварц! Мистер Шварц! – кричал старичок счастливо.
– Вряд ли это нам, – сказал Боря, выходя из уставшего мерседеса.
– Угу, – согласилась я. – У него просто сейчас ночное свидание с мистером Шварцем. Поэтому он так взволнован.
А старичок как раз добежал до Бори и принялся отнимать у него рюкзак, повторяя:
– Мистер Шварц, мистер Шварц, велькомм!
– Шпиц? – уточнил Боря, не отдавая пока рюкзак. Гестхаус мы заказывали на его имя.
– Йа-йа, Шпиц! – закивал старичок с энтузиазмом, указывая маленькой рукой в темноту. – Шпиц хир. Ю мистер Шварц?
– Йа, – сдался Боря. – Я, то есть мистер Шварц. Сегодня так. Миссис Шварц, догоняй.
И мы направились в дом, где старичок – его и звали герр Бауэр – дал нам ключи от чудесной комнаты с тысячей вышитых подушечек и приказал с улыбкой:
– Гуд нахт! Слип лейт морген!
Сложил ладони под щекой для убедительности и удалился, немного подпрыгивая от радости.
Мы так и не узнали, как гостеприимный герр умудрился неправильно прочитать Борину фамилию – учитывая, что живет в городе с аналогичным названием. Зато утром познакомились со всей большой семьей Бауэров, включая бабушку ста двух лет, резво передвигающуюся по лестнице на ходунках, и съели, пожалуй, самую огромную в нашей жизни яичницу. На прощанье хозяин дома подарил мне вышитую подушечку.
Сам город Шпиц я толком не запомнила – ну, замок, ну, красные крыши, этого добра мы насмотрелись и раньше. Боря пытался прочувствовать момент и печально воззрился на Дунай, но имен предков в водной глади не увидел, так что мы снова пошли есть штрудели. Зато, покидая Шпиц, придумали имя Бориному автомобилю.
– Привет, черная машина, – поздоровалась я, пристегиваясь на пассажирском сиденье. – Вот тебе-то подходит имя Шварц. Но тебя никак не зовут, потому что у тебя высокомерный хозяин, который машинам имен не дает.
– Шварцман, – произнес вдруг Боря. – Пусть он будет Шварцман.
– В честь мультипликатора Леонида Шварцмана? – спросила я. – Который нарисовал Чебурашке большие уши?
– Пусть в честь него, – улыбнулся Боря. – Уши – это важно. Я вообще-то имел в виду, что Шварц – коротковато для такой большой машины.
– В общем, в честь Леонида Шварцмана, больших ушей и нашего большого путешествия, – заключила я. – Если, конечно, большая машина не против.
Мерседес довольно зарычал и рванул вперед. Ему понравилось новое имя.
Шварцман еще долго катал нас по разным городам и странам. Однажды Боря даже пустил меня за руль – как раз на границе между Польшей и Беларусью. Я не поверила:
– Что, правда? Я могу вести Шварцмана? Сама? А ты это переживешь? И не станешь вырывать у меня руль?
– Садись уже, – буркнул Боря: акт невиданной щедрости давался ему нелегко. Ну не любит человек, когда его машину водит кто-то другой.
Я метнулась на водительское место, поправила сиденье, настроила зеркала, схватила приятный кожаный Шварцманов руль и… мы остановились. Встали в пробку, которая закончилась только на следующий день и чуть не перечеркнула все хорошее, что было в нашей трехнедельной поездке.
Боря пошел выяснять, что происходит, и вернулся с неутешительными новостями: очередь на границе огромная, сегодня, скорее всего, никуда мы не уедем. Связано это было с какими-то новыми правилами то ли ввоза, то ли вывоза автомобилей, я плохо слушала. Поняла только, что в ту пятницу всем срочно понадобилось в Беларусь.
– Что делать-то? Ехать на другой пропускной пункт? – забеспокоилась я. В понедельник мне обязательно надо было появиться на работе в девять утра, длинный отпуск заканчивался.
– Ну, народ говорит, на других пунктах все то же самое или еще хуже. Так что, наверное, переночуем здесь, а рано утром опять встанем в очередь.
– Где здесь? В машине?
– Да нет, в гостинице, – Боря сделал рукой дугу, изображая, как много отелей готова предложить нам щедрая польская земля. – Разворачивайся.
Но оказалось, что не одни мы такие умные. Все гостиницы по обеим сторонам дороги уже были забиты гражданами, которые стремились в Беларусь не меньше нашего. Мы заехали в десяток-другой отелей и мотелей разной степени беззвездности, и нигде не нашлось даже одного малюсенького номера. А от границы мы меж тем удалялись пугающе быстро. Во дворе очередного бревенчатого пансионата толпились люди. Некоторые из них (ладно, только один человек) были в белом платье и фате. Все махали руками и ругались. Боря попросил меня припарковаться, вышел из машины, безошибочно выудил из толпы женщину, работающую в пансионате, и спросил у нее по-английски, что же произошло и есть ли номера.
– Коллизия! – сообщила женщина, драматически округлив глаза.
– Авария, – перевел мне Боря с польского. Но я и сама уже увидела, что ругающиеся люди окружили два фольксвагена, столкнувшихся на парковке.
Оказалось, что в пансионате гуляла свадьба. И в финале праздника подвыпивший тесть сел за руль и въехал в машину свекра. Теперь новоиспеченные родственники пытались выяснить, надо ли вызывать такси, полицию и папу римского Франциска, и кто за все это будет платить. А администратору пансионата пани Агнешке, с которой подружился Боря, предстояло все эти внутрисемейные конфликты разруливать. Боря предложил Агнешке помощь, а она ему за это – ключи от номера, в котором раньше планировал ночевать провинившийся тесть. Сам тесть (и примкнувшая к нему теща) спать в одном корпусе со злыми сватами отказались категорически. Боря отвез воинственную чету на Шварцмане домой, благо жили они недалеко. Теща всю дорогу тестя пилила – причем по-русски. Полицию никто не вызвал, драки толком не случилось, разочарованные гости разошлись по комнатам. Так себе коллизия.
В номере тестя были две сиротские кровати под блекло-розовыми покрывалами – как в советском пионерлагере. Видимо, к родителям невесты в семье относились без особого уважения. Боря в пионерскую кроватку поместился чудом – на вид она была в два раза короче него. Он, по своему обыкновению, сразу уснул, а я долго ворочалась, все думала. Во-первых, о том, какой Боря молодец – нашел нам гостиницу. Во-вторых, о том, что ночевать, наверное, надо было в машине – чтобы утром оказаться ближе в очереди. В-третьих, о том, что мне, пожалуй, не стоит водить Шварцмана так же, как сестре Антонине с Гошей ездить на Кипр.
Казалось, я совсем не спала, но в семь утра все-таки проснулась от шума воды и душераздирающих криков: кто-то в соседнем номере принимал душ, вероятно, очень холодный. Бори в комнате не было. На тумбочке лежала записка: «Поехал в очередь, завтракай, люблю». Записка была придавлена круассаном и жестяной банкой холодного латте. Не нашел кортадо, мой хороший. Я отнесла утомленной пани Агнешке ключ от номера и спросила, где могут сейчас находиться Боря со Шварцманом. Агнешка сказала, что Боря уехал в три часа ночи, но пробка у границы уже собралась длинная, так что вряд ли его жертвы оправданы. Смотрела она на меня с завистью. Или, может, не на меня, а на кофе – но когда я ей его предложила, отказалась.
Я прошла немного вдоль дороги, на ходу допила кофе и только тогда вспомнила, что у меня есть мобильный телефон. Позвонила Боре, он сказал, что проезжает отель «У мужика» – я помнила такой, у входа там стояла собранная из железок и старых покрышек фигура автостопера. В принципе, Боря со Шварцманом хорошо продвинулись. Я ускорилась и нагнала их довольно быстро – вчера-то мне казалось, что мы нестерпимо долго искали ночлег, но обратный путь всегда короче.
– Привет, Джо, – улыбнулся мне Боря. – А мы решили тебя здесь подождать. Если что, это была идея Шварцмана.
Часа через четыре мы почти добрались до пропускного пункта, но снова встали: то ли у пограничников началась пересменка, то ли они временно решили пускать только фуры – те как раз внезапно поехали нестройным караваном, угрожающе хрипя и накреняясь.
Я заметила, что Боря устал. У него слегка снизилась скорость речи, а под глазами легли тени. Радио мы не слушали: боялись посадить аккумулятор. Спать Боря отказывался, говорил, что выспится в Беларуси, она умиротворяюще на него действует. Тогда я отправила его за кофе и якобы необходимым моему папе ромом – мы как раз стояли напротив приграничных дьюти-фри и кафе. Пусть проветрится. Он ушел, а я осталась со Шварцманом. И мне захотелось сделать для них с Борей что-то хорошее. За то, что они ради меня не выспались, и за три классные недели, которые мы провели втроем. Я оглядела салон Шварцмана и обнаружила, что мы его довольно сильно замусорили. Вот и доброе дело, и мне занятие! Я достала из багажника ручной автомобильный пылесос, включила его в сеть и начала усердно отчищать кресла, пол и приборную панель.
Когда вернулся Боря с кофе и тремя бутылками рома (если папа от рома откажется, отдам попугаю Исаичу, пусть отошлет в пиратский профсоюз), я сияла гордой улыбкой, а Шварцман – чистотой.
Ну и еще у него полностью сел аккумулятор.
А все вокруг как раз дружно поехали – потому что у пограничников закончилась то ли пересменка, то ли фуры.
В общем, пока я стояла у обочины, изображая лицом и ушами алый сигнал светофора, Боря и два поджарых беларуса заводили нашего Шварцмана с толкача. Судя по спокойным лицам беларусов, занятие это было для них привычным.
– Музыку слушала? – отечески спросил меня на прощанье тот, что постарше.
– Уборку делала, – призналась я.
– Это ты молодец! – похвалил дядька и прыгнул в свою зеленую шкоду.
Я знаю, что беларусы очень любят чистоту.
– Ох, чувствую себя великим географом Паганелем, который перепутал Австралию с Новой Зеландией, – сказала я, с позором вернувшись на пассажирское место.
– Не расстраивайся, Джо, – ласково ответил Боря, – Со всеми бывает. Зато я окончательно проснулся. И граница уже рядом.
– Наверняка у тебя нет ни одной подобной истории, – вздохнула я.
– Ну почему же, – возразил Боря. – Вот, например. Получил я права и купил у знакомого старенькую американскую тойоту. Ездил осторожно, четко по спидометру. Поэтому, когда меня остановили гаишники, удивился и яростно доказывал, что скорость не превышал. Оказалось, все это время я смотрел на мили, а не на километры – у американских машин они написаны крупно сверху. Думал, что еду шестьдесят километров в час, а сам гнал под сто.
– Продолжай! – заинтересовалась я.
– Да что тут продолжать, они так удивились моей глупости, что даже отпустили…
– Нет, еще какую-нибудь историю расскажи, – попросила я. – Или тайну. Я вот недавно, кстати, узнала, что у тебя был роман с Леной Большой из клуба.
Три недели об этом почти не думала, а тут вдруг высказалась. К чему, с чего?.. Боря в ответ грустно усмехнулся:
– Это не тайна, но вспоминать не очень хочется. Не повод для гордости. Ленка – своя. Прекрасная девушка, друг… Все случилось сразу после Наташи, я плохо соображал, хотя это и не оправдание, конечно.
– Наташи? Той, с которой ты жил пять лет?
– Угу, – коротко ответил Боря.
– Ты, кажется, говорил, что особо не любил ее, – напомнила я кротко.
– Нет, не любил. И себя за это… тоже не любил, – Боря резко перестроился в соседний ряд. – Здесь быстрее идет очередь.
– Вы совсем по-плохому расстались? С Наташей, – догадалась я.
Боря помолчал. Потом, глядя прямо перед собой, сказал тихо:
– Если хочешь еще одну тайну, вот она. На прощанье Наташа потребовала у меня ребенка.
– Что? – переспросила я, чувствуя, как сердце мое медленно сползает вниз.
– Она сказала, что потеряла со мной пять лет жизни, ждала, когда я наконец проснусь, обхаживала меня – отличное слово «обхаживала». И теперь ей тридцать семь и я должен ей ребенка. Воспитывать она его, конечно, будет сама, я могу не беспокоиться.
Лучше бы мы еще повспоминали позорные истории про мили, километры и гаишников. Нет, я не буду спрашивать Борю, что он ответил Наташе в ее 37.
– И что ты ответил?
– А ты как думаешь? – И Боря снова крутанул руль и вернулся в старый ряд.
– Я не знаю, – произнесла я почти по слогам.
– Угу, понятно. Ну конечно, я сказал, да, давай сделаем ребенка, а лучше двух или трех, раз надо. Мне ж пофиг, мне главное не беспокоиться. Дети – подумаешь, как их там, сорняки жизни? Хорошо ты меня знаешь, Джо!
Таким злым я Борю видела один раз, в Сочи, в лифте отеля «Журавленок», после шоу, которое устроила на ресепшен.
– Прости, – сказала я. – Целый день сегодня сажаю сдуру аккумуляторы.
Он молчал, не улыбался даже. Я посмотрела на его руки, держащие руль, и снова подумала: наверняка он будет носить кольцо, когда женится. И детей носить на руках. И беспокоиться о них, о детях.
– Ладно, прощай меня уже, – заговорила я примирительно и весело. – Можешь еще какую-нибудь страшную тайну выдать, а я на нее оп – и отреагирую адекватно! Например, ты нашел сочинскую Ясю со шрамом, свою первую любовь, и встретился с ней в Питере. А я…
– В Нижнем Новгороде, – сказал Боря устало. – Встретился в Нижнем Новгороде, а нашел в фейсбуке*.
Я обещала адекватно отреагировать. Покрыться мурашками и перестать дышать – это высший адекват, правда?
– И как? – икнула я.
– Развелась недавно, в Нижнем живет десять лет. Замученная, худая, ершистая. Работает в театре костюмером.
Конечно, не в мясном отделе продавцом. Конечно, развелась и худая. И «ершистая» – очень личное слово, о человеке, к которому равнодушен, такого не скажешь.
– Ясно, – выдохнула я, адекватная как никогда.
– Джо, – попросил Боря, именно что попросил. – Пожалуйста. Это было еще весной, до нашего с тобой Сочи и даже до Ксении. Я тогда думал, что ты… В общем, я не хочу оправдываться, честно.
Я заметила, что люди говорят «не хочу оправдываться», когда понимают, что это бесполезно – и в основном потому, что они действительно виноваты.
– Все нормально, – произнесла я как можно бодрее. – Надеюсь, ты не влюбился заново в Ясю и не высадишь меня под Брестом, чтобы рвануть оттуда к ней в Нижний Новгород.
– А я надеюсь, что у нас с тобой будут дети, – сказал Боря.
Тут польский пограничник шагнул к нам и зашипел, как старая рация – попросил наши паспорта. Мы все-таки доехали.
– Ну вот, – сказала я сестре Антонине, закончив рассказ о путешествии. – Примерно так все было.
И я уставилась на нее в ожидании реакции. С одной стороны, мне хотелось, чтобы она мне посочувствовала. С другой – чтобы срочно оправдала Борю.
Антонина встала с табуретки и решительно произнесла:
– Черт! Шишкин!
Я тоже поднялась:
– Это что, заклинание?
– Нет. Я вспомнила, что обещала Марине Игоревне поискать ее портрет. Тот, который художник Шишкин написал и куда-то спрятал. Марина Игоревна с Леной в пятницу заходили, и она спрашивала про него. Я сказала, в выходные поищу. А вместо этого ругалась с Гошей в основном и Кузю провожала.
– С Леной Маленькой?
– Ну да, с какой же еще. Они там маленький ремонт в «Бурато» делают своими силами. А вечером часто ко мне забегают, вдвоем или по одной.
– Ясно. Домой им обеим не хочется, – определила я.
– Угу, – согласилась Антонина. – Не хочется. Одной – потому что у нее мужа нет, а другой – потому что он у нее есть.
Картину мы на этот раз решили искать в холле. Там, с обеих сторон от старого дивана, когда-то сблизившего нас с Антоном Поляковым, располагались две неприметные двери. За ними, как мы думали, скрывались кладовки. У Антонины и всех ее гостей вещей было мало, так что кладовки им оказались без надобности. Мы договорились, что я примусь за левую, а сестра – за правую. Стартовали одновременно и тут же встретились посередине.
Оказалось, кладовка была одна и большая – но почему-то с двумя дверьми. Разделяла помещение огромная двуспальная кровать.
– Блин, – сказала я. – А некоторым на диване спать приходится!
Сестра Антонина претензии от постояльцев временно не принимала – она искала портрет Марины Игоревны, а для начала хотя бы выключатель.
– Кажется, свет зажечь нельзя, – с сожалением сказала она, ощупав близлежащие стены. – Придется в темноте возиться.
– У Илюхи в сычевальне есть налобный фонарик, – вспомнила я.
– Откуда ты знаешь?
– Оттуда, что однажды ночью встала в туалет, и на меня во тьме шагнул страшный циклоп. Это Илюха в фонарике следовал на кухню за бутербродами.
– А, ну круто, – сестра Антонина сбегала в сычевальню и вернулась с фонариком на лбу – и другим, красным и увесистым, в руках. – Если что, там на полке еще два фонаря есть, желтый и синий. И четыре банки сгущенки. Похоже, Илюха готовится к апокалипсису.
– Или замышляет его, – согласилась я. – Зато у нас дела хорошо идут. Еще только девять вечера, а мы уже нашли кровать. Теперь вскроем матрас, там наверняка полно ценных художественных полотен. И царских рублей.
– И сколько же, ты думаешь, Марине Игоревне лет?
– Понятия не имею. Пятьдесят? Сто два?
– Но художник Шишкин был ее сильно старше, – напомнила Антонина. – Она же считалась его молодой пассией. А он родился в тридцать седьмом году, я гуглила.
– Вот, наверное, радовался-то: «Какой прекрасный год я выбрал!» О, а я уже нашла портрет.
Антонина бросилась ко мне, игнорируя препятствие в виде двуспальной кровати (зря: ушибла коленку).
– Покажи! Какой портрет? Это точно Марина Игоревна?
– Не исключено, – я вглядывалась в картину со всем вниманием. – Правда, здесь она немножко мужик.
– Сестра Ж.! – возмущенная Антонина потерла коленку, вспомнив, что стукнулась ею. – Не делай так больше. Это дядя Слава в молодости.
– Какой дядя Слава?
– Сын художника Шишкина и отец моей подруги Майки – той, которая в Италии живет. Он с Шишкиным не общался из-за Марины Игоревны, я тебе рассказывала. Здесь дядя Слава юный совсем, на Майку похож.
– Видишь, похож на женщину! – кивнула я торжествующе. – Потому я и подумала, что это Марина Игоревна.
Сестра Антонина отмахнулась и отняла у меня портрет:
– Там еще есть рисунки?
– В углу серая папка стоит с завязочками. Целая серия портретов, но все мужские, увы.
Антонина взяла папку, пролистала – мне уже не доверяла.
– Смотри, – показала она мне один рисунок, – этот твоего папу немного напоминает.
– Да, есть что-то. Бородка только противная. Слава богу, папа бороду не носил никогда. Сама понимаешь, с фамилией Козлюк…
– Да, я тоже ее поэтому не ношу, – задумчиво ответила Антонина. – А насчет Бори я что хотела сказать…
Я вскинулась – не ожидала такого резкого перехода к важной теме:
– И что же? Не томи.
Но Антонина замолчала, разглаживала края портрета. Наконец обратилась ко мне тихо:
– Вот я посмотрела на этот рисунок и увидела человека, похожего на твоего папу. А ты – противную бородку. С Борей примерно то же самое. Я выслушала твою историю. Запомнила вот что. Боря не спал ночь, чтобы ты отдохнула и вовремя попала в Москву. Нашел тебе кофе и круассан. Написал записку от руки – потому что телефонное сообщение тебя бы разбудило. Заботился, утешал, не осуждал. Хочет воспитывать с тобой детей. Ну, и еще ему сорок лет и у него неизбежно есть какое-то прошлое. Что запомнила ты: Боря скрывает от тебя Лену, наверняка сделал ребенка Наташе, а теперь хочет уйти к Ясе.
– Ну смотри, завтра, например, он едет в Нижний Новгород! Совпадение?.. – вскинулась я.
Но она остановила меня мягко:
– Погоди, дай я договорю. Я не пытаюсь тебя в чем-то обвинить. Я пытаюсь понять, почему, как только речь заходит о Боре, у тебя резко меняется оптика. Ты все видишь как в кривом зеркале. А женщина ты взрослая, умная, трезвая – мы даже рислинг не открыли, заметь. Обычно это ты мне втолковываешь, как все в жизни устроено, и оказываешься права. И тут… «он едет в Нижний Новгород». Ты все ждешь, что Боря куда-то денется, растворится в воздухе. Он не девается – доказывает тебе свою любовь, преданность, серьезнейшие намерения, но это не работает. Точнее, работает против него. Чем сильнее он старается, тем меньше ты ему доверяешь. Как будто в принципе не веришь, что он реальный человек.
Я слушала, как Антонина безжалостно озвучивает мои тайные мысли, и мне было больно, горько и одновременно легко. Кто-то понимает, как я себя чувствую – а это уже много.
– Я думаю, дело тут не в Боре, а в тебе, и не в его прошлом, а в твоем, – продолжала Антонина. Она устала стоять и села на кровать в кладовке, я тихо опустилась рядом. – Помню, ты рассказывала, как была маленькой и боялась, что папа уйдет к другой дочке. Я тогда подумала: вот оно! Детская травма, прямо по учебнику. Гордилась своей психологической подкованностью – и виноватой себя еще чувствовала: ведь «другой дочкой» как раз была я.
– Судя по всему, ты больше не считаешь мой детский опыт достаточно травматичным? – проворчала я. – Будут еще инсайты?
– Судя по тому, как ты сразу начала бухтеть, я на верном пути, и инсайты будут, – парировала сестра. – В общем, когда на твой день рождения явился Антон Поляков, я подумала: хм!
– Очень глубокая мысль! – не удержалась я.
Но Антонина не дала себя так легко сбить с толку:
– …Я подумала: надо же, пришел Антон, и пришел не за мной, хочет вернуть Жозефину, а мне все равно. Никогда бы не подумала, что однажды наступит такой день. Я ведь очень его любила, болезненно, до потери рассудка и иногда человеческого достоинства. Из-за него я чуть с Гошей все не испортила, помнишь? И замуж вышла когда-то назло Антону, и ребенка назвала в его честь… Кузя же по документам Антон Вениаминович Верховцев.
Тут я зависла, потому как Кузю считала Кузьмой Козлюком, а не Антоном Верховцевым, и это разные, согласитесь, персонажи. Антонина же все говорила и говорила:
– В общем, Антон был огромным событием моей жизни, чуть ли не отправной точкой. Точищей в сто метров высотой. Многие годы заслонял все остальные дела, а если не заслонял, то тень на них отбрасывал. Потому что роман наш случился, когда мы были совсем молодые. И мне, честно говоря, кажется, что юность, студенчество – период не менее важный, чем детство, а то и важнее. Ты так же, а то и сильнее, уязвим, как и в три года, только понимаешь больше, помнишь все лучше, и гормоны тебя доканывают.
Я слушала Антонину не перебивая. Перебью – и она задаст вопрос, на который мне не хотелось отвечать.
– Скажи мне, Жозефина Геннадьевна, – сестра посмотрела на меня в упор. Вот оно. – Был ли у тебя свой Антон Поляков?
Каюсь, я хотела отшутиться. На поверхности же повод: да, сестра, был у меня свой Антон Поляков – и это был твой Антон Поляков. Только не шутилось мне что-то.
И я рассказала Антонине обо всех серьезных отношениях, случившихся в моей жизни. Честно рассказала, без утайки. Заняло это примерно три минуты, по минуте на каждого.
1. Артур Король (все вопросы к родителям), бывший одноклассник и бывший муж. Ну как муж – мы сами объявили друг друга мужем и женой, без участия государства. Я уезжала из Белогорска в Москву на учебу, а Артур страдал, заблаговременно ревновал и предложил неофициально пожениться. Мы взяли наши школьные дневники и приписали там, в конце, где обычно пишут «переведен в такой-то класс»: «женился на Жозефине К./вышла замуж за Артура К.». Поставили подписи и отнеслись к обряду со всей серьезностью. Но ревновал Король Артур не зря: я ему изменяла и мы расстались. К концу того, разводного, года он снова женился – уже по-настоящему, на девушке Насте из Белогорска. Счастливы, построили дом, родили толпу детей-королевичей, сбагрили мне кота Зайку.
2. Роман Мишин, бывший коллега. Работали мы вместе дважды – сначала в автомобильном пиаре, потом в моей нынешней конторе, молочной. Он перевелся вслед за мной якобы от любви. Был женат, утверждал, что разводится – и еще потом целый год на этом настаивал. Затем и правда ушел от жены. Жил год у меня, ездил к жене и ребенку, любил там обедать, выбрал семью, подарил дочке моего кота Зайку, потом передарил его обратно мне.
3. Антон Поляков. Ну, тут все ясно. Четыре месяца невнятных, но все-таки отношений. Остались друзьями, кота ему не дарила, подарила коллегу Аллу Солнечную.
– Понятно, – вздохнула Антонина, когда я перечислила все свои любови. – Ну что ж. Я есть хочу.
И потопала опять на кухню, даже серую папку с рисунками не убрала на место, а бросила так, на кровати. Я пошла следом, кротко попросила сделать и мне бутерброд. Она вместо этого принялась греть на плите суп с фрикадельками, который перед отъездом сварила ее мама. Борин любимый суп, я знаю.
– Ну что, – спросила я, – тянет кто-то из этих троих на любовь, которая разрушила мою жизнь и доверие к людям?
Антонина не ответила. Разлила суп по тарелкам, протянула мне ложку, посмотрела в телефон и сказала:
– Гоша пишет, что хочет ночевать у Бори. И спрашивает такой: «Ничего?» Как будто я могу ответить «чего»…
– У Бори, но точно не с Лейсан, – уверила я ее. – Боря мне тоже написал. Они с Гошей сидят на кухне, прямо как мы с тобой, и разговаривают. Только без супа. Тоже не виделись почти месяц. А Лейсаночка дрыхнет с Таней в гостевой комнате.
– Боря Гошу всегда прикроет, – недовольно пробормотала Антонина, но я заметила, что мои слова ее успокоили. – Др-руг!
– А где, кстати, Исаич? – испугалась я. Мало ли что могло случиться с птицей за три недели.
– Я его в клетку загнала, когда вы приехали – чтоб не выскочил случайно на лестницу, был такой прецедент. И выпустить потом забыла. Слышишь, в колокольчик наяривает?
– А, да, точно. Бунтует, орет небось: R-r-r-iot!
– Пусть поорет, все равно уже ночь, уснет скоро. Попугай у нас жаворонок.
Антонина дула на суп и смотрела сквозь меня. Про Гошу, наверное, думала. И вычисляла мысленно, в скольких метрах от него спит сейчас Лейсаночка, любительница чая из шишек и кофе из песка.
– Знаешь, а хорошо бы каждый раз, начиная новые отношения, стирать воспоминания о старых, причем у обоих участников процесса, – размечталась сестра. – Тогда каждая любовь будет единственной и вечной. Непонятно только, как быть с детьми… Что касается тебя – видимо, я ошиблась. Ни одна из трех историй не тянет на роковую. Скажу больше, они и на истории-то с трудом тянут, прости, если что, за обесценивание. Как будто ты специально выбирала людей, с которыми заведомо ничего не выйдет.
– Да нет, я честно старалась… – промямлила я.
– Верю, что старалась. Но. Король Артур, конечно, хотел жить и править в Белогорске – а ты нет. Рома был очень явно женат. Антон… Антон, увы, холодный, как Северный полюс, и покорять или растапливать ты его совершенно не планировала. В общем, моя теория провалилась. Не было у тебя травмирующего опыта любви.
Я вздохнула, аккуратно положила ложку рядом с тарелкой и призналась:
– Был.
Москва, общежитие МГУ, 2003–2005 годы
У Бори с Гошей в школе был любимый учитель Байрон, а у меня – Ванадий Оксидыч. По-настоящему его звали Геннадий Максимович Авдеев, и преподавал он, как нетрудно догадаться, химию. Наш класс он покорил тем, что на первом же занятии сделал из нескольких химических ингредиентов газировку «дюшес», которая выглядела, пахла и по вкусу была точно такая же, как из бутылки. После уроков Ванадий, умеющий играть на гитаре, вел у школьников клуб авторской песни в пустующем зубоврачебном кабинете. Там мы с десятком энтузиастов распевали хиты The Beatles, Queen и Status Quo, а заглянувшему на огонек завучу объясняли: «Ну да, это песни. И авторские – у них же есть авторы!» В общем, после школы я решила поступать на химический факультет МГУ, а к выпускному родители подарили мне новую гитару.
В университет я с первого захода не попала, год отучилась в педагогическом институте (что интересно, тот путь позже прошла сестра Антонина, только с журфаком). И вот в сентябре 2003-го я с гитарой под мышкой и дерзостью во взгляде – как же, на год взрослее всех остальных первокурсников! – стояла на пороге комнаты 404 ФДС-2, общежития химфака МГУ.
Душа просила веселья. Весь прошлый год я беспрестанно училась – в Москве проходила программу педагогического, в Белогорске занималась с Ванадием Оксидычем химией, а заодно физикой и математикой, чтобы уж точно поступить в университет. Теперь высота был взята, и мне хотелось воткнуть куда-нибудь победный флаг и расслабиться.
Комната 404 была не моя. В ней жил старший по корпусу, вечный студент с ласковым прозвищем Чудик. На каком он курсе и в который раз, никто не знал, зато было известно, что именно у него проходят самые классные тусовки. Чудик жил один – привилегия старшего. У него всегда было много спиртного, и оно никогда не заканчивалось. В те годы для хорошей вечеринки этого было достаточно. Так что я провела весь первый курс не в назначенной мне администрацией комнате, кажется, 232, а у Чудика.
Это время я помню смутно – как и то, откуда на моих русых волосах, например, взялась черная краска и серебряное мелирование. Последнему сильно удивился мой названный муж Артур, когда встретил меня ноябрьской ночью с электрички. В Белогорске мне было перед ним стыдно, но в Москве совесть замолкала, заглушаемая громкой музыкой, литрами алкоголя и признаниями бесчисленных химически одаренных мальчиков, которым я вдруг начала нравиться. Еще бы – серебряные пряди, гитара, песни, исполняемые внезапно прорезавшимся низким голосом. Я умела играть и всеми любимые «Вечную молодость», и «Безобразную Эльзу», и альтернативную битловскую Michelle. В мою официальную комнату постоянно кто-то стучал – из-за чего меня, королеву флирта, невзлюбили две соседки-однокурсницы, Оля и Юля. Хорошие, кстати, девчонки, жаль, что у нас не сложилось…
Как-то в апреле вечеринка у Чудика, на которой мы пели, пили, играли в бутылочку и другие игры юношеского чемпионата, затянулась и плавно перетекла в алкоутренник. Было пять или шесть часов, большинство участников расползлись по комнатам, двое сидели в углу и обсуждали только что сложившиеся отношения («Ты меня понимаешь? – Я тебя понимаю, понимаешь?»). Я лежала на кровати с гитарой, перебирала струны и решала непосильную дилемму: с кем же завтра пойти в «Пропаганду» – с Лешей или Сашей, учитывая, что не нравились они мне примерно одинаково, а между собой могли и рассориться. Вдруг я услышала голос откуда-то сверху:
– Наконец-то. Наконец-то ты одна.
И я увидела хозяина комнаты, Чудика. Он стоял у окна и улыбался, а над головой его горел золотой нимб – солнце как раз выкатывалось на небо и приветствовало тех, кто не спит.
Я отложила гитару, посмотрела на Чудика вопросительно: что надо? Он сел на мою (на самом деле свою) кровать, протянул руку и медленно, нежно заправил мне за ухо выбившуюся серебряную прядь.
– Наконец-то ты одна, – повторил он. – Здравствуй.
Я оглядела комнату. И правда, парочка, выяснявшая отношения, куда-то делась, и в комнате были только мы с Чудиком. Я привстала на локтях и оказалась с ним лицом к лицу. Заметила: странно, блондин, а ресницы темные. А щетина на щеках пробивается рыжеватая. Мне почему-то захотелось узнать, жесткая она или мягкая. Я слегка коснулась ее пальцами и обрадовалась: жесткая. Чудик вздрогнул, его глаза широко раскрылись, взгляд затуманился. Глаза были светло-серыми, с прожилками, как обкатанные водой камни на морском берегу. Он наклонился вдруг и начал падать на меня со странным стоном – а я принялась его ловить. Потом только чувствовала, как вспыхивают мои губы, щеки, шея, плечи. Много-много горячих точек, слившихся в один, невыразимо прекрасный рисунок. Я сияла, переливалась и искрила, а потом на полной скорости вылетела в черное прохладное небо.
Надо же, а я-то думала, что начинается рассвет.
Вернувшись с небес на землю, я взяла гитару и пошла к выходу на цыпочках. Но Чудик остановил меня, ухватил за руку и сказал хрипло:
– Нет уж, теперь я тебя никуда не отпущу.
Тогда из Чудика он превратился в Сережу.
Я и раньше знала, как его зовут – Сергей Чудилин. Знала, что он из Смоленска, и там у него живет мама, а в Москве – отец с новой женой. Знала, что у него куча работ и подработок и поэтому ему никак не удается закончить химфак и получить диплом. Все это он рассказывал урывками, пока мы толпой распевали «Выхода нет» или решали, кто побежит за джин-тоником. Я плохо слушала, потому что не воспринимала Чудика как мужчину. Как хозяина салона – да. Как приятеля – наверное. Но он был слишком высокий, слишком серьезный, слишком взрослый. И слишком красивый тоже. Я никогда таким не нравилась. За мной стабильно ухаживали самые обыкновенные усредненные мальчики. Поставь их всех, включая ненастоящего мужа Артура, в шеренгу – и не разберешься, кто есть кто. Чудик был выше среднего по всем параметрам. Я чувствовала это, и поэтому автоматически исключала его из списка потенциальных бойфрендов. А он ждал, когда же я его разгляжу.
Вот и разглядела. Теперь смотрела и насмотреться не могла. Как он сутулится, когда внимательно кого-то слушает, как расправляет плечи, когда рассказывает что-то интересное. Как быстро и точно сбрасывает с сигареты пепел, как бесшумно открывает вино одной рукой, как шевелит губами в такт знакомой песне, но не перебивает певца. Как качает на ноге старую тапочку и даже как пьет воду: всегда сначала делает один большой глоток, жмурится, и только потом допивает остальное.
После нашего первого утра я была уверена, что к вечеру он обо мне уже не вспомнит. Но Чудик Сережа пришел с растрепанным букетом тюльпанов, под осуждающие взгляды соседок Оли и Юли увел меня к себе и отменил в тот вечер тусовку в 404-й.
О нас заговорили в общежитии: а слышали, Чудик завел постоянную девушку? Которая поет еще. Как там ее, Жизель? На его вечеринках мы теперь сидели рядом. Собственно, тогда он и овладел искусством открывания бутылки одной рукой – вторая вечно лежала на моей талии, плече или колене. Я любила, когда гости расходились и мы оставались в комнате 404 вдвоем. Любила, когда Сережа брал мою гитару и, непременно подстроив ее, пел неизвестные мне песни. Большого голоса у него не было, но были приятный тембр и выразительность. Я пару раз спрашивала, сам ли он написал те песни, но он только улыбался, не хотел признаваться.
Днем он уходил на работу или в деканат – он постоянно находился на грани отчисления. Я училась или спала весь день, в зависимости от того, как прошел вечер накануне.
В любви Сережа признался сразу, но меня не торопил. Летом съездил к своей маме в Смоленск и рассказал ей о наших отношениях. По его словам, она обрадовалась и жаждала со мной познакомиться. С папой было сложнее: тот недавно заново стал отцом – у них с молодой женой родился мальчик, – и Сережей особенно не интересовался, только иногда подбрасывал денег. Деньги эти Сережа тратил на меня – покупал цветы или устраивал пир на двоих: открывал дорогое (по тем временам и меркам) шампанское и стеклянную баночку икры. Безо всяких там батонов и сливочного масла, просто икра и шампанское, известные афродизиаки. Впрочем, тогда за афродизиак сходило все, мы с трудом находили силы, чтобы оторваться друг от друга хотя бы на час.
Когда я осмелилась сказать, что люблю его, – а случилось это внезапно, посреди пешеходного перехода через Ломоносовский проспект, – Сережа остолбенел, резко остановился. Пришлось тащить его за руку к тротуару под нервное мигание зеленого светофорного человечка. А потом подхватил меня и закружил у всех на глазах, повторяя: «Она меня любит, она меня любит, любит!»
Сил у него хватало не на одну только голую романтику. Сережа много работал и откладывал деньги – собирался снять квартиру. Хотел, чтобы мы съехали из общежития и начали жить вместе в нормальных условиях.
– Надо же, столько лет устраивал балы, а оказалось, ждал всего одну гостью, – говорил он и целовал меня в шею.
Я давно рассказала о Сереже родителям. И мы с ним все собирались поехать в Белогорск вместе, но не складывалось: то его вызывали на работу в выходные, то папаша неожиданно вспоминал, что у него есть взрослый сын, и приглашал его по этому поводу в бар, то приезжали смоленские друзья, которым было неудобно отказать в ночлеге.
Зато к концу моего второго курса, в апреле, прямо перед нашей первой годовщиной, мы поехали смотреть квартиру.
– Если понравится, в мае можем ее снять, – говорил Сережа. – Потом переведусь уже, наконец, на заочный и буду нормально работать полный день. Мне надо семью обеспечивать. Кстати, квартиру показывает сам владелец, знакомый знакомых, и думает, что мы с тобой женаты. Подыграешь?
Я смущалась, но подыграть была рада.
Квартира находилась в Перово, на одной из Владимирских улиц. Обычная хрущевка с маленькой кухней и отстающими от стен обоями, она показалась мне царскими палатами и вершиной дизайнерской мысли одновременно. Деловитый дедок, который ее показывал, тоже производил приятное впечатление.
– Вот этот кран с задержкой срабатывает, хозяюшка, – частил он, объясняя мне принципы работы газовой плиты. – Открыла, подержала чуток, нажала. Опа!
Конфорку окружили синие лепестки огня, и дедок пришел в восторг – как будто сложнейший фокус показал.
Когда мы закончили осмотр и, пообещав владельцу вскорости с ним связаться, медленно пошли к метро, я взглянула наверх. Окно квартиры светилось уютом и добром. Дом. Наш первый дом.
В следующие выходные Сережа съездил в Смоленск, а поздно вечером в воскресенье сделал мне предложение.
– Я хочу, чтобы ты по-настоящему стала моей женой. Чтобы не надо было ничего изображать. Мама благословила нас и передала тебе вот это.
И Сережа надел мне на палец золотое кольцо с красным камнем. Толстое, старомодное, немного потемневшее от времени, оно было мне великовато и странно смотрелось на моей юной и тонкой руке. Зато это было Сережино кольцо – кольцо его мамы.
Когда той ночью мы засыпали, он прошептал:
– Мы поженимся, и у нас родится дочка. Мы назовем ее Мишель, ты пела песню про Мишель, когда я тебя заметил, так красиво пела. И наша Мишель будет такая же красивая, как ее мама…
И я передумала засыпать – не смогла. Лежала в темноте, трогала кольцо на пальце и слушала, как счастье расставляет в сердце изящные галочки.
На следующий день мы снова собирались смотреть ту квартиру в Перово, чтобы принять окончательное решение. Встретиться договорились у метро, у выхода на 3-ю Владимирскую. Я приехала из универа чуть раньше времени. Подождала, полюбовалась своим кольцом. Еще подождала, замерзла, попрыгала на месте и вправо-влево, стараясь не наступать на трещины в асфальте. Потом забеспокоилась: может, я стою не у той Владимирской улицы? Сбегала к другой, к противоположному выходу из метро, вернулась, запыхавшись. Никого. Позвонить Сереже я не могла, потому что он недавно потерял мобильный телефон, старенький эриксон, а новый купить не успел. Меня осенило: наверное, я вообще все перепутала и мы встречаемся прямо у подъезда. Тогда стоит пойти вперед, и скоро Сережа меня найдет – догадается, что я жду его около метро, и вернется за мной. Я с прошлого раза помнила, как срезать угол, но на всякий случай пошла прямо по улице, чтобы он меня не пропустил ненароком. Всю дорогу, высматривая вдалеке знакомую длинную фигуру, дошла до нужного дома. Дверь подъезда была закрыта, свет в квартире не горел. Я потыкала наугад в железные кнопки на кодовом замке, но без толку.
Еще раз обежав все выходы из метро «Перово», я на плохо гнущихся ногах спустилась вниз, села в поезд. Очень долго ехала. Старалась не смотреть на подаренное кольцо – оно вдруг стало казаться уродливым, неуместным. Но в глубине души я надеялась: сейчас приеду и все легко разъяснится. Например, Сережа проспал – прилег и случайно вырубился. Теперь начнет извиняться, называть меня нежными словами, а себя – ругать последними… Или: на самом деле с хозяином мы встречаемся завтра, а не сегодня, а у меня случилось помутнение рассудка на фоне большой любви и хронического недосыпа. Либо – квартиру уже сдали, Сережа просил кого-то из моих соседок мне это передать, а они забыли или нарочно скрыли, из зависти. Главное, добраться до общежития, постучать в дверь с номером 404 и…
Мне никто не открыл. Ни тогда, ни через час, ни ночью. Тишина за дверью била по ушам.
Утром я, не проспавшая, по ощущениям, ни минуты, снова побежала к Сереже. Дверь была открыта, и я бросилась внутрь, не зная, ругаться мне или молиться. Посреди комнаты стоял комендант нашего общежития по фамилии Золотых и насвистывал.
– Привет, Козлюк, – сказал он мне весело. – Хошь быть старшей по этажу? Потом и до старшей по корпусу дорастешь. Будешь дружков своих буйных утихомиривать. Чудилин-то свинтил, ишь. Чудилин-мудилин. Одним днем – и нету его.
Комната была пуста. Из всех вещей, которые принадлежали Сереже, там в тот момент находилось только кольцо его мамы. И оно нестерпимо жгло мне палец.
Я не хотела устраивать аттракцион выбрасывания семейных реликвий при коменданте Золотых. Вежливо отказалась от повышения, попрощалась, пошла к себе в комнату, легла на кровать, решила умереть. Через пять минут встала, добрела до своей сумки, достала мобильный. Вспомнила, что туда забит смоленский номер Сережиной мамы – он звонил ей однажды с моего телефона, и я сохранила контакт.
– Алло, здравствуйте, позовите, пожалуйста, Сергея, – сказала я как можно спокойнее.
– А кто его спрашивает? – спросила женщина подозрительно.
– Это Жозефина, – представилась я. – Будьте добры…
– Нету его, – оборвала она меня. – И нечего названивать. (Она сказала не «нечего».) Сказано нету, не появлялся.
– Может быть, он у папы? – Я старалась не реагировать на провокации. – У вас есть номер его отца?
– Ха, отца-молодца! – отреагировала моя собеседница. – Спрошу его номер, ага, как проспицца-то.
И она закатилась икающим смехом.
Я нажала на телефоне кнопку с изображением красной трубки. Снова улеглась в постель поверх покрывала. Сняла кольцо, положила его на тумбочку.
Когда я проснулась, надо мной стояли соседки Оля и Юля, одна из них больно давила шершавой ладонью на мой лоб.
– Жозефина, очнись. Ты очень горячая, – говорила Оля.
– Мы хотели вызвать скорую, но позвонили твоим родителям, – перебивала ее Юля.
– Ты спишь третьи сутки, – снова Оля.
– Попей хотя бы водички, – Юля.
Дальше их голоса слились в сплошной поток непонятных звуков. Я взглянула на тумбочку: кольца не было.
Вот и хорошо, подумала я, значит, Сережа его забрал, чтобы подогнать мне по размеру. Он вернется, мы поженимся и назовем дочку Мишель.
В следующий раз я проснулась и увидела своего папу. Заметила, что он одет в рубашку с коротким рукавом, удивилась – все-таки апрель, не лето.
– Собирайся, – сказал он совершенно спокойно. – Поехали-ка отсюда.
Нехорошая квартира, под холодильником, 31 июля
– И ты никогда больше его не видела? Сережу, – спросила сестра Антонина.
Мы сидели рядом на полу, спинами подпирали дрожащий холодильник.
– Почему же, видела. В фейсбуке* куча фотографий. Он там, например, рыбачит с детьми. Мальчик и девочка, двойняшки. Хештег отцовство, хештег папаблизнецов, хештег мыбанда. Фото жены, правда, нет.
– Если ты сейчас скажешь, что его дочку зовут Мишель… – застонала Антонина.
– Нет, девочка Анастасия, мальчик Артем. Распространенные имена. Я не так давно его нашла. Лет восемь или девять, получается, ничего не знала. Из общежития съехала, папа снял мне квартиру. Не в Перово, а на «Юго-Западной», тоже хорошо.
– А это… точно он? В фейсбуке*.
– Точно. Сергей Чудилин, город Смоленск, возраст скрыт, день рождения – двадцать четвертого августа. Да он даже не особенно изменился. Симпатичный чувак по-прежнему, годы ему к лицу.
Антонина посидела, покачала головой:
– Возраст скрыт… Нет у меня слов. Ни одного.
– Знаешь, мне так хотелось, чтобы он объяснил, оправдался, – призналась я. – Что угодно бы простила, если б он со мной как с человеком, а не… Я ведь думала сначала, его убили. Или похитили. Или он скрывается от кого-то, кто хочет его убить или похитить. Много всего думала, в общем. Зато вижу теперь, что жив, здоров, упитан, щетина только поседела, а так как новенький… А я же уверена была, что все у нас хорошо, и он меня любит, и про дочку Мишель. Что произошло? Почему он не пришел? Почему комната 404 была закрыта, что, на фиг, за ошибка 404?
– Есть вещи, которые мы никогда не узнаем, – сказала сестра Антонина и стукнулась головой о ручку холодильника. – Никогда. Never. Это трудно принять, но надо. Ясно тебе?
Мне не было ясно. Я хотела притащить сюда Сергея Чудилина (хештег мояперваялюбовь) и допросить его с пристрастием. Узнать, что же я тогда сделала не так.
– А Боре ты рассказывала про Сережу? – спросила Антонина.
– Нет, – дернула я головой. – Зачем.
– Ну зачем люди рассказывают друг другу о своем прошлом.
– Затем, чтобы помучить друг друга. Чтобы кто-то потом бегал и психовал – а вдруг он еще любит Ясю, а вдруг у Наташи от него ребенок, а вдруг Лена Большая ему больше чем друг.
– А может, затем, чтобы узнать друг друга получше? И чтобы лучше понимать друг друга? – начала Антонина.
– А ты, кажется, пару часов назад сказала, как было бы хорошо стирать себе память о старых отношениях, когда заводишь новые.
– Ну это я в сердцах! Хочется ведь иногда жить спокойно, а не гудеть вечно от тревоги, как старый холодильник.
Холодильник внезапно замолчал. Перегружался, готовился к новому заходу. Я с трудом поднялась, громко хрустнув коленом.
– Может, спать? – зевнула я как можно натуральнее. – Устала я что-то.
– Я боюсь, что Боря устанет, – сказала Антонина вдруг. – Он постоянно доказывает тебе, что не верблюд – только не знает даже, как этот твой верблюд выглядит, не понимает, с чем имеет дело. Он живет по принципу «если я буду поступать хорошо, она поймет, что я хороший». А ты – в парадигме «если он хороший, значит, его не существует».
Я набрала воздуха, чтобы опротестовать ее заявление, но она меня остановила:
– Ладно, хватит. Прости. В четыре утра задвигать речь со словами «верблюд» и «парадигма» – плохая идея. Пойдем и правда спать.
Она остановилась, повернулась и скороговоркой перечислила:
– Боря не любит Ясю, не делал Наташе ребенка, а Лена ему просто друг.