Пожилому воину пришлось самому дважды повторить вслух всё услышанное, чтобы поверить сказанному. Когда он уходил, лицо его сияло, морщины разгладились.

В комнате из посторонних остался лишь старший гарнизона. Ему Тиван велел срочно давать дымовой сигнал, который бы означал призыв защитникам застав готовиться к возвращению домой.

– Давненько мы его не давали, – сказал он, устало опускаясь на ближайший стул. – Может, они там его уже позабыли?

– Не позабыли, – заверил его со счастливой улыбкой Хейзит. – Хоть я и недолго пробыл виггером, но знаю, что они ждут его не дождутся. Надеюсь, Гел нас не подведёт, и никаких сложностей с обратной дорогой через Пограничье у ребят не возникнет.

– А правильно ли я помню, Тиван, – поинтересовался Ротрам, – что раньше в этой самой зале устраивались очень неплохие пиры?

– Не совсем, вита Ротрам. Они проходили в пиршеской, через комнату отсюда.

– Следующий наш совет надо будет закончить в ней, как вы считаете, друзья мои? После таких свершений ума неплохо бы дать подкрепление животу. Хейзит, теперь это в твоей власти, мой мальчик.

Хейзита и в самом деле охватила приятная слабость. Он хотел сознаться, что всё произошедшее до сих пор не укладывается у него в голове и хочется ущипнуть себя за ухо, но уж больно страшно было бы сейчас проснуться. Пусть лучше всё так и остаётся. Правда, намёк на еду, действительно, напомнил о том, что последний раз он перекусывал скудными гостинцами на ходу, по пути сюда. Голод не выбирает, какое у тебя настроение.

– Я бы не отказался загрызть пару курочек, – признался он наконец и с надеждой взглянул на Норлана.

Тот понял намёк.

– Идём, Хейзит, я провожу тебя туда, где их готовят лишь чуток похуже, чем у твоей матушки.

Зала пустела. Следом за юношами её покинул Ротрам. Тиван и Руна остались одни.

– Вам сегодня пришлось много говорить, – обратился он к ней, пересев поближе, – но вы так ничего и не сказали.

– Я очень переживаю за Пенни. Она влюбилась в этого странного человека, и теперь, боюсь, я больше её не увижу.

– Насколько я помню, любовь – палка о двух концах. Похоже, он тоже в неё влюблён. И сдается мне, что именно поэтому он сделал то, что сделал. Мы все должны быть благодарны этой смелой девочке.

– Вы тут за главного, вита Тиван. Что делать мне?

– Не смешите! За главных теперь, как вы могли слышать, наш юный любитель глины и его выразительный покровитель, которого, думаю, на следующем совете мы увидим в маске.

– Почему в маске?

– Только не говорите, что мне одному он показался до неприличия похожим на тех, кого тут клеймили нашими главными врагами и сравнивали с фра’ниманами.

Руна заглянула в смеющиеся глаза собеседника и многозначительно промолчала.

– Надеюсь, вы тоже заметили, как тема расправы с ними в конце концов так и не получила своего развития?

– А вы будете настаивать, чтобы к ней вернулись?

– Я уже не в том возрасте, чтобы на чём-то настаивать. Думаю, вы тоже прекрасно понимаете, чем всё закончится. Сперва Ротрам доходчиво объяснит своему подопечному, что без фра’ниманов казна очень скоро останется пустой. В этом есть смысл, так что Хейзит его послушает. Потом он придумает ещё какую-нибудь выгодную штуковину, не знаю, ну, скажем, брать гафол с дикарей за торговлю на нашей земле. Почему бы нет!

– Если так, то я бы поручила это вашим людям, тем, кто при оружии.

– Посмотрим. Уже недолго ждать осталось. – Тиван встал и протянул собеседнице руку. – Идёмте. Я надеюсь, вы какое-то время побудете ещё у нас? Вы, я вижу, не только умеете переводить слова, но и понимаете их смысл.

– Вы весьма любезны.

Оставшись довольными друг другом, они чинно удалились из тронной залы. Когда массивная дверь за ними затворилась и наступила тишина, с противоположной стороны осторожно ожил красивый жёлто-серый полог. За ним скрывалась дверь поменьше и потоньше, через которую было очень хорошо слышно всё, что до сих пор происходило за столом. Теперь из-за двери внутрь помещения выглядывала мышиная мордашка с бесцветными, чуть навыкате глазами, принадлежавшая тому, чьё присутствие здесь едва ли кем ожидалось и уж тем более было бы встречено одобрением, окажись он застигнутым врасплох. Последнее, впрочем, маловероятно, поскольку скрытая за пологом комнатка, некогда служившая спальней Ракли, обладала некоторыми замечательными свойствами, среди которых была ещё одна потайная дверца, занавешенная толстым ковром. Ковров здесь по всем четырём стенам висело избыточное количество. Кроме того, самый толстый ковёр лежал на полу, так что даже идущий по нему не мог слышать собственных шагов. Железные канделябры по углам и очаг были погашены. Ни света, ни звука.

Этот забытый всеми чуланчик с низким деревянным потолком и длинная, заваленная подушками лавка верой и правдой послужили Симе надёжным убежищем, откуда он с замиранием сердца внимал происходившему снаружи, силясь понять, что же теперь делать.

За последние дни Сима сильно изменился. На пожаре у него сгорели все волосы на голове, за исключением разве что одной правой брови. До сих пор, если бы кто-нибудь удосужился к нему принюхаться, то почувствовал бы запах палёной курицы. И страха. Который преследовал его всегда и который теперь стал просто паническим.

Когда на празднике жертвоприношения из-за идола в собравшихся полетели огненные стрелы, он решил, что наступил его смертный час и буквально почувствовал, как острый наконечник пронзает ему живот. Он и в самом деле поранился: о собственный нож, когда падал в снег и медленно уползал прочь, стараясь одновременно прикинуться трупом и добраться до узкого окошка в подвал, откуда в замок вёл спасительный подземный ход. Его хитрость удалась, налетевшие невесть откуда дикари не удосужились прикончить его ударом копья или топора, а изба горела достаточно долго, чтобы он успел проникнуть в задымлённый лаз и, рискуя быть заваленным пылающими брёвнами, спуститься под землю по крутым каменным ступеням. От полетевших следом за ним головешек кое-как запалил один из стоявших здесь наготове факелов.

Потом было изнурительное блуждание в поисках правильной дороги в замок. Он ходил ею лишь однажды, а потому призвал на помощь всю свою израненную и запуганную смекалку, но в конце концов выкрутился и здесь. Промозглый коридор, плутая, привёл его к подножью Меген’тора, и здесь он долго отлёживался и отсиживался, благо выход из подземелья пролегал через подвал, который с незапамятных времён использовался как склад для скоропортящихся продуктов и запасов продовольствия вообще. То, что попало Симе под руку, испортиться не успело. Или он просто этого не заметил, пока набивал голодный желудок и размышлял, что предпринять дальше.

Прежние его хозяева наверняка погибли. Пожар получился настоящий, дикари тоже были настоящими, теперь там остались только трупы, а трупов Сима не любил. Они не могли ему помочь. Зато ему мог бы, наверное, помочь тот, кто, как он знал, принимает все решения замке – Скелли. Они никогда не были по-настоящему близки. Сима побаивался главного писаря даже больше, чем когда-то Йедду. Но разве был у него сейчас выбор? Тем более что он вряд ли станет носителем дурных вестей – Скелли уже и без него всё прекрасно о случившемся знает.

У Симы голова шла кругом. Совсем недавно он переполнялся планами на будущее и радостью от их предвкушения, и вот уже всё превратилось в прямом смысле слова в пепел и развеяно по ветру. Неужто его вечный удел – прятаться, ползать на брюхе в пыли и пытаться всего-навсего выжить? Тэвил, дай мне сил преодолеть и это!

Ещё одним человеком, к которому он мог бы обратиться за помощью, был дерзкий юноша по имени Гийс. Именно он в своё время послушался сладких увещеваний Симы и вызволил его из плена, который грозил окончиться для последнего весьма плачевно. Гийс получил обещанный Симой выкуп за свою жизнь: Скелли сделал его большим человеком в замке. Правда, насколько Сима слышал, совсем недавно он точно так же его разжаловал: за излишний гонор, самомнение и спесь. Скорее всего, Гийса сейчас здесь даже нет. Едва ли он будет торчать в Меген’торе, если ему не рады. У парня из хороших качеств определённо есть гордость и чувство собственного достоинства. Нет только малости – силы пробить себе дорогу, свернув шеи всем вокруг, но не себе. Как теперь и у Симы…

Отдохнув и подкрепившись, он приступил к опаснейшей части своего плана по спасению: поискам Скелли. Это уже было попроще, чем ползать по подземелью, поскольку в Меген’торе он одно время оказывался довольно частым гостем. К своему удивлению и радости Сима обнаружил, что башня подозрительно пуста. Ощущение было такое, будто все бывшие её обитатели разбежались, а новые ещё не пожаловали.

Начал он, как водится, с подземного этажа, где жили и трудились писари. Он видел нескольких, но побоялся обратиться к ним с расспросами. Если не хочешь, чтобы тебя обнаружили, не показывайся никому. Он в одиночку добрался до покоев Скелли, однако не обнаружил там ничего, кроме кровавых луж на полу и пятен крови на постели. Из чего он сделал вывод, что главный писарь замка либо сильно ранен, либо убит. Покидая комнату Скелли, он обследовал все уголки в поисках чего-нибудь, что могло бы ему пригодиться, например, ларца, в который тот прятал какие-то, вероятно, наиболее ценные свои записи, однако ларец исчез вместе с хозяином. Значит, Скелли оставлял это место в сознании, раз прихватил с собой главное. Или же ближайшие помощники уже успели позаботиться об этом сами в его отсутствие.

Сопоставив увиденные следы, Сима пришёл к выводу, что человеком, который наверняка знает о местопребывании Скелли должен быть лекарь замка, Мунго. Если со Скелли случилась беда, его наверняка позвали на помощь. Тем более что прежде Мунго не раз выручал главного писаря из самых незавидных ситуаций. Взять хотя бы недавнюю попытку его отравления.

Сима пробрался в комнату, где как он точно знал, жил Мунго. Увы, безуспешно. Помещение тоже оказалось негостеприимно пустым. И тут, как говорится, было бы счастье, да несчастье помогло. Кто-то снаружи дёрнул ручку двери, и Сима, не найдя ничего лучшего, бросился плашмя на деревянный пол и закатился под широкую кровать. Вошедший прошёлся по всей комнате, явно что-то выискивая, но, похоже, спешил, потому что заглянуть под кровать так и не удосужился. Зато Сима, лёжа, затаив дыхание, на коврике, почувствовал, что в бок его что-то колет. И это был точно не нож, который он предупредительно запрятал подальше.

Когда незваный гость ушёл, Сима отодвинул ковер в сторону, и понял, что кололось железная рукоятка на деревянной крышке люка. Такие есть в каждом доме и ведут в подпол, правда, он никак не ожидал обнаружить подпол в башне да ещё высоко над землёй, поскольку спальня лекаря находилась на втором ярусе. Как бы то ни было, перед Симой открылся очередной тайный ход, точнее, лаз, так что грех было этим не воспользоваться.

Сима нисколько не удивился своей находке. Наивно было бы предполагать, что люди, построившие столь затейливую систему подземных лабиринтов, откажут себе в удовольствии сделать нечто подобное и внутри башни.

Места под полом оказалось предостаточно, чтобы двигаться на четвереньках, света, проникавшего через узкие прорези в стенах, тоже, и вскоре он уже наткнулся на то, что искал: на удобном тюфяке возлежал спящий Скелли, а Мунго сидел рядом и что-то читал. К счастью, лекарь узнал Симу: тот заметил, как он снимает ладонь с рукоятки угрожающего вида кинжала на боку.

Втроём они провели в этом укрытие несколько дней. Мунго был единственным, кто иногда осторожно выбирался наружу, чтобы вернуться с чем-нибудь съедобным. Скелли был ранен очень тяжело, но чудодейственные лекарства медленно, но верно возвращали его к жизни, так что сперва он узнал Симу, потом стал есть, а потом смог почти без посторонней помощи выбраться следом за лекарем через другой лаз в узкий каменный коридор, который, как оказалось, связывал некоторые комнаты замка дополнительными тайными ходами. Коридор шёл ступенями вверх и вниз вдоль внешней стены башни и очень понравился Скелли, который к своему стыду был вынужден признать, что не подозревал о его существовании. Мунго отыскал ещё более удобную спаленку, причём такую, из которой не было выхода наружу, то есть, никто извне не мог проникнуть в неё обычным путём. Там было много никогда не убиравшейся пыли, но зато она была совершенно безопасна, если подобное слово вообще применимо в такое время и в такой ситуации, и Скелли с Симой получили возможность отсиживаться и отлёживаться в ней столько, сколько заблагорассудится, а заодно разговаривать, что называется, по душам. Если бы, конечно, нечто подобное в их тщедушных телах ещё теплилось.

Здесь, в пыли и холоде, во время одной из частых отлучек Мунго, Сима узнал, что перед ним сидит не только главный писарь замка и один из тех немногих, кто совсем недавно действительно правил отсюда всем Вайла’туном, но и его родной отец. Что побудило Скелли сделать это запоздалое признание? Вероятно он в своей несуществующей душе сознавал, что жизнь уже не будет вечной и что лучше на всякий случай попробовать хоть как-то очистить совесть. В любом случае Сима, как ни странно, не слишком удивился. Нечто подобное он подозревал. Они с писарем были слишком похожи внешне. Про внутреннюю схожесть Сима мог судить только теперь, поскольку раньше они общались примечательно мало. Наконец ему стало понятно, отчего его нисколько не угнетала смерть отца, которому он собственноручно помог встретиться с Квалу гораздо раньше положенного срока. Оказывается, это был совсем чужой ему человек. Мать тоже хороша! Оказалась шлюхой, готовой переспать с таким уродом, как Скелли, только за то, чтобы её муж получил столь желанный титул. Хорошо, что Сима вообще никогда её не видел и не знал, а то бы его вырвало. Поделом, значит, подохла, рожая его в муках и отчаянии.

Скелли так и не понял того, что его признания оставили Симу равнодушным. Он пока не догадывался, что у его сына глаза слезятся с рождения, даже когда нет ветра и даже когда он не слишком напуган, поэтому он решил, будто это правда так его растрогала, и остался довольным произведённым эффектом. Он поделился с Симой многими своими соображениями относительно их нынешнего положения и возможностей преобразовать его в нечто положительное для себя. Сима внимательно слушал, кивал, однако не спешил соглашаться. Он видел то, чего не видел или отказывался видеть Скелли: главный писарь с каждым днём теряет былое положение, а то, что он с дуру, в приливе жалости к себе и ещё невесть почему, отдал ларец с драгоценными свитками и картами какому-то пройдохе, вообще превращало его в никчёмный мешок с костями. Если бы не верный Мунго, который продолжал их покидать лишь на время, Сима давно бы уже избавился от него и занялся чем-нибудь более полезным, нежели выслушиванием сопливых признаний полоумного старика.