Среди обступавших этих странных пленников, не нашедших ничего лучше, чем прямо здесь, в снегу, на виду у всех, затянуть какую-то заунывную песню, был один воин в темно-зелёных доспехах, который единственный понимал, что происходит и от всего сердца желал помочь этим несчастным гордецам, решившим если уж умереть в логове врага, так с достоинством, но не мог. Нет, конечно, ему бы не составило труда сорвать с себя этот идиотский наряд, в который он облачился по воле покойного ныне брегона, и присоединиться к поющим, чтобы стать частью их подвига, однако это значило бы, что там, в таком близком и таком далёком Вайла’туне о произошедшем здесь никто не узнает, и слава, о которой пел сейчас Скакун, самих их обойдет стороной. Это было бы ещё более несправедливо и нелепо, чем то, что ему волей случая удалось выжить в битве за обозы, невредимым добраться досюда, пользуясь всеобщей неразберихой, и увидеть собственными глазами страшную смерть безвинных людей в карьере и гибель последних товарищей. Теперь он был просто обязан вернуться в замок и рассказать о случившемся.

Ещё утром он был помощником Маквана, который сейчас не пел вместе со всеми, потому что лежал мёртвый со стрелой в боку и задумчиво смотрел в небо. Звали его странным именем Рой Стивол. Вернее, Роем его звала мать, а Стиволом – отец. Оба так и не сумели договориться, хотя дед Роя Стивола предлагал примириться и называть внука Маккусом – в честь себя самого. Однако столь вопиющее решение неизменно отклонялось, и Рой оставался Роем, а Стивол – Стиволом. Правда, когда он вырос и сделался свером, все сотоварищи стали называть его не иначе как Башня за выдающийся рост, сочетавшийся с узкими плечами, длинными и худыми, хотя и очень сильными руками и большими ступнями, требовавшими скучных походов к сапожнику и всегдашней дополнительной платы за то, что обычные люди могли без труда купить на рыночной площади. Темно-зелёные доспехи пришлись ему на удивление в пору, а кожаные сапоги, снятые с убитого врага, почти не жали, но Башня, не задумываясь, променял бы всё это на возможность помахать сейчас двуручным мечом и присоединить к своим сегодняшним трофеям ещё десяток-другой супостатов.

И всё-таки его отличали не только рост и сила, но и довольно светлая голова, хотя и принявшая на себя за утро немало ударов, не разучившаяся мыслить относительно трезво.

Поэтому, вместо того, чтобы учинить последний кровопролитный бой с такими же, как он, только разве что получше вооруженными «башнями», Рой Стивол одним из первых приблизился ко всё ещё поющим пленникам и встал так, чтобы Скакун увидел его. Дождавшись яростного взгляда, он незаметно для остальных, сделал левой рукой жест, означавший на немом языке сверов «я тебя понял». На мгновение ярость во взгляде Скакуна сменилась удивлением, и он запел ещё громче и вызывающе. Ответить таким же жестом он не мог, поскольку руки Скакуна были связаны за спиной, но он едва уловимо кивнул тёмно-зёленым доспехам, и все увидели на его бледном лице торжествующую улыбку.

А Рой Стивол уже шёл восвояси, не оглядываясь, готовый голыми руками разорвать всякого, кто попытается с ним заговорить или ещё как-нибудь помешать донести до сородичей весть о рождении новых героев и их безпримерном подвиге.

Он вовремя спохватился, что идёт не туда, то есть, прямиком к Вайла’туну, к той части лагеря, где сосредоточены основные силы неприятеля. Свернул к обозам. Вернее, к их остаткам. Огонь неплохо постарался, а они с товарищами подарили ему достаточно времени, чтобы утолить голод. Спаслись лишь те из обозов, которые удалось откатить в сторону от пожарища и забросать снегом. Таковых он насчитал не больше дюжины. Сгорело неизвестно сколько, но, пожалуй, не меньше сотни. Сотня за сотню, невесело усмехнулся Рой Стивол, имея в виду погибших братьев. Что ж, раз я в их число не попал, надо бы и мне откатиться подальше.

Попадавшиеся по пути вражеские воины не обращали на него никакого внимания. Он был таким же, как они, изможденным, в помятых доспехах, перепачканных кровью и черным пеплом, злым и одиноким. Он представлял себе, что они сейчас чувствуют, пережив столь внезапный удар в самое сердце и понимая, что вовсе не так неуязвимы, как им могло показаться днём. Они хотели войны, они её получили. Пусть готовятся к новым лишениям. Или убираются туда, откуда пожаловали!

Его толкнули в плечо. Человек на голову выше Башни, в ярко-жёлтых доспехах и с целым хвостом красно-белых лент на шлеме молча дал понять, чтобы он следовал за ним. Должно быть, тёмно-зеленый цвет принадлежал здесь низшим воинам, раз с ними даже не удосуживаются заговорить. Что к лучшему.

Жёлтый, сам того не ведая, вёл его в нужном направлении: не совсем к Пограничью, откуда они пришли и где теперь осознавшие свою оплошность враги заметно усилили охрану, и не на передовую, где по-прежнему сосредотачивались основные их силы, привёдённые после пожара в самое что ни на есть боевое положение и явно готовые по первому зову снова выступить против защитников замка. Они шли между шатрами к той части лагеря, которая смотрела в направлении войска фолдитов, как его помнил Рой Стивол.

Фолдиты разочаровали его. Утром он, как и все, заметил их приближение со стен замка и обрадовался нежданной помощи. Он понадеялся, что они, не будучи связанными с его военачальниками никакими обязательствами, послушаются голоса совести и обрушатся на противника всей своей необузданной мощью, о которой последнее время ходили всякие слухи в связи с отпором осмелевшим дикарям. Однако фолдиты просто встали у окраины Вайла’туна и, похоже, решили тоже ничего не предпринимать, словно ждали команды из замка. В том, что подобной команды не поступит, Рой Стивол не сомневался. Осторожность стала основной стратегией нынешних военачальников, сменивших Ракли и считавших, будто лучше действие – бездействие.

Поглядывая на широкую спину провожатого, Рой Стивол подкарауливал удобный случай, чтобы всадить оставшийся у него из всего оружия короткий кинжал в узкую брешь между шлемом и воротом на затылке. Было ещё два незащищённых места сбоку, в подмышечных впадинах, но он не был уверен в том, что длины кинжала хватит, чтобы достать через такую груду мышц до сердца. По пути им то и дело попадались другие разноцветные воины занятые своими обязанностями, но не терявшие при этом бдительности, что сводило любые попытки Роя Стивола к достойному освобождению от опёки на нет. Приходилось терпеть и идти дальше. Кстати, пока они шли, снег перестал, и сквозь тучи начало пробиваться совсем не долгожданное солнце.

Наконец, жёлтый обогнул очередной костёр, в котором аппетитно кипело большое ведро с каким-то пахучим варевом, и откинул полог соседнего шатра, с неожиданной галантностью пропуская Роя Стивола вперёд. Западня открылась перед ним, и он осознанно ступил в неё, готовый сыграть отведённую ему непонятную пока роль до конца, а там уж сокрушить всё и вся и вырваться на свободу ради памяти о погибших товарищах.

Внутри шатра горел воткнутый прямо в мягкий кожаный пол факел на высокой ножке. Возле него, сгорбившись, сидел боком ко входу не то молоденький старичок, не то старенький юноша – уж больно у незнакомца был странный облик: глаза мальчишеские, задорные, рот без морщин, с яркими, будто даже подкрашенными губами, но при этом седенькая бородка и совершенно лысый череп, на котором вместо волос темнели какие-то мелкие знаки чёрного цвета с красными и зелёными вкраплениями, нарисованные чем-то тонким. Одет он был вовсе не в доспехи, а в причудливую шубейку, словно сшитую из множества меховых лоскутков, причём позаимствованных у самых разных животных.

При виде Роя Стивола странный человек сморщился в улыбке и сказал с чудаковатым выговором, однако довольно внятно:

– Не надобно бояться.

Жёлтый при этом поддавливал сзади в спину, так что поневоле пришлось войти и остановиться перед факелом.

– Ты хорошенько меня понимаешь? – поинтересовался незнакомец, продолжая морщиться и неспешно выговаривать слова, явно чужие для него.

В голове Роя Стивола между тем происходила самая настоящая борьба мыслей и сомнений, поскольку ничего подобного он никак не мог ожидать. Мало того, что враг разговаривал с ним на родном языке, мало того, что жёлтому удалось каким-то образом признать в нём, несмотря на доспехи, чужака из Вайла’туна, так при всём при том, похоже, его не торопятся убить, предлагая прежде задушевную беседу! Соглашаться или нет? А разве есть выбор? Либо тупо молчать и пялиться на факел, изображая непонимание, либо ответить и посмотреть, что будет дальше…

– Понимаю, – решился он негромко.

Старичок кивнул жёлтому, и тот положил тяжёлую ладонь гостю на плечо.

– Человрат, – сказал он.

– Его имя Человрат, – уточнил старичок. – А моё имя Везник. Я умею толмачить. Я ведаю твой язык. Можем говорить.

– Это я уже вижу. – Рой Стивол почувствовал, что ему становится жарко, и снял шлем. – О чём?

Толмач заговорил с жёлтым. Иногда казалось, что за их тарабарщиной скрываются знакомые слова, но даже они не складывались во внятную речь. Пришлось ждать окончания короткой беседы и последующего перевода.

– У вас там есть человек по имени Светияр. Вы зовёте его Ахим. Человрат говорил с ним во сне. Но поначалу у них ничего не получилось, а потом ваш Ахим перестал ему сниться. Ты понял?

– Чего вы хотите от меня?

Снова последовал разговор хозяев шатра. Рой Стивол чувствовал, что они почему-то не питают к нему враждебных чувств и не готовят подвоха. Оставалось выяснить, кто такой этот Ахим и что за предательство он совершил. Во сне? Перестал сниться? Совсем они тут что ли с ума посходили?

– Как твоё имя? – наконец поинтересовался старичок.

– Маккус, – решил соврать Рой Стивол.

– Тогда послушай, Маккус. Послушай внимательно. Потому что это важно и может всем нам помочь. Запомни хорошо, что мы тебе скажем. Я мог бы написать, но Ахим не поймёт. Поэтому слушай. Садись и слушай.

Рой Стивол опустился на корточки. Жёлтый передал ему толстую подушку, предлагая садиться прямо на пол. Да, так было удобнее. Теперь жёлтый тоже избавился от шлема и оказался светловолосым бородачом с внимательными голубыми глазами. Он покусывал ус и молча слушал, как толмач пытается объяснить гостю, в чём дело.

– Ахим знает, но и ты знай, что мы вам не враги. Нас заставили быть такими. Обманули. Привели сюда в разгар зимы.

– Бедняжки! – не сдержался Рой Стивол. – И за это вы пустили кровь моим товарищам?

– Не кричи громко! – цыкнул старичок и стал что-то объяснять жёлтому. Тот нахмурился и опустил голову. Заговорил, не поднимала глаз. Толмач переводил, подыскивая правильные слова: – Ахим знает, что у наших князей была распря. Распря продолжается и поныне. Не все хотели идти на вас. Кто-то ждал конца зимы. Кто-то вообще говорил, что не надо войны. Что вы нам сами всё отдадите. Как вы называете свой град?

– Называем что?

– Ну, место, где живёте. За стенами.

– И за стенами, и перед стенами, и в замке – всё это зовется Вайла’тун. Странно, что вы…

– Живград. Мы называем его Живград. Его строили наши деды и деды наших дедов.

– Ну, свою избу, положим, я клал сам, – гордо возразил Рой Стивол. Гордиться было чем – изба получилась на славу.

– Да, дома – это хорошо, – поспешил согласиться старичок, кажется, не уловив до конца намёка. – Наши деды строили замок. И то, что под замком. То, что повсюду. Ты знаешь подземелье?

– Слышал.

– Очень правильно. Подземелье большое. Ведёт много куда. И наши князья мнят, что оно нашим осталось. Одни сказали, давайте говорить. Другие сказали, мы придём и возьмём. Человрат снился Ахиму последний раз, когда так было. Потом не получилось и у нас, и у вас. Зло победило. Мы это понимаем.

– Вы враждуете сами с собой?

– Как и вы. Глупые люди есть всюду. Но есть и хитрые. Которые нас столкнули, которые забирают и нашу, и вашу кровь, и которые есть и у вабонов, и у венедда.

– Венедда, стало быть, это вы?

– Это мы. Есть ещё другие, я не знаю, как точно вы их называете, но они для вас чужие, живут в лесу.

– Шеважа, дикари.

– И среди них тоже есть наши враги.

– Ещё бы!

– Нет, ты не видишь смысл, – насупился толмач. – Враги не они, а у них. В них. Ты знаешь цветок, тот, что с колючками.

– Роза?

– Неважно. Ты можешь любоваться его цветом, можешь нюхать приятный запах, но если захочешь сорвать, тебе будет больно. Потому что колючки. Считай, те, о ком мы говорим, это такие колючки. Большой нос, как у птицы. Большие темные глаза. Чёрные волосы. Иногда рыжие.

– Шеважа.

– Дослушай! Чтобы тебе всё объяснить, нужно долго говорить. Не все мы одинаковые. Не по лицу, это понятно, но по нутру. Ты видел людей, которые не чувствуют ничего?

– В смысле?

– Ни радость, ни печаль, ни жалость, ни добро. Только страх и желания. Долго жить, больше иметь. Богатство. Власть. Только себе. Ничего – другим. И потому они всегда боятся. Не получить, что хотят. Или потерять, когда имеют. Видел таких? – Старичок умолк, выжидая.

Рой Стивол задумался. Сперва ему вспомнился трусливый сосед, который вечно канючил по любому поводу и без. То его донимали сны о шеважа, сжигавшие его избу. То снег, не прекращавшийся всю ночь, мог, по его мнению, провалить крышу сарая, где у него обитала всякая нужная живность. В другой раз он пенял на ана’хабана, потребовавшего слишком большой гафол. Но при этом про его возмущение знали лишь соседи, поскольку гнева ана’хабанов он боялся еще больше наступления зимы и происков шеважа. Он был примером совершенного труса, это да, однако Рой Стивол так же вспомнил случай, когда у соседа заболели и стали один за другим умирать ушастые кролики, как тот мучился, не находил себе места от горя, пытался их выхаживать и лил слёзы после каждой утраты. В тот момент он, казалось, он готов был наброситься с кулаками на каждого, кто не разделял его беды. Рой Стивол собственными ушами слышал, как он на всю улицу очень далеко посылает ана’хабана, зашедшего за оброком, хотя соседу не с чего было платить, поскольку он бросил торговать и всё время проводил с кроликами. Когда болезнь отступила так же внезапно, как началась, он, с одной стороны, обрадовался, но с другой снова поджал хвост и, говорят, расплатился с ана’хабаном сторицей, лишь бы тот не держал на него зла. Нет, в отсутствии чувств его никак нельзя было упрекнуть.