Когда он следом за ней спрыгнул с седла, она потеряла равновесие, завалилась на спину, и он потащил её за собой, снова как мешок, только, должно быть, ещё более небрежно. Она теперь видела лишь удаляющегося коня с обращенной в её сторону сочувствующей мордой и нескольких воинов в островерхих шлемах, взиравших на неё с некоторым интересом, но без малейшего желания помочь.

Изловчившись, Ромина перевернулась на бок, засучила ногами, как упирающийся ребёнок, и, наконец, оказалась спотыкающейся на коленях. Несколько шагов, и ей удалось, согнувшись в три погибели, встать на ноги. Боль в волосах ослабла. Теперь оставалось подчиняться властной руке, чтобы избегать излишнего натяжения волос. Она будет послушной немой. В надежде выжить и отомстить.

Она не сопротивлялась, когда её заволокли в пустой шатёр, когда бросили на холодный, затянутый кожей пол, когда накинули на шею грубую петлю и привязали другой конец верёвки к центральному столбу, поддерживавшему крышу, когда подняли на ноги, дрожащую от ненависти, и как-то очень быстро сорвали всю одежду, а потом, не лаская и даже не рассматривая, уткнули носом в ворох приятно пахнущих тряпок и жестоко отлюбили, торопливо и жадно, отчего она смогла сделать неутешительный вывод: хозяин шатра не знал женщину вот уже долгое, слишком долгое время.

Вероятно, поверив в то, что она немая, он не утруждал себя разговорами с ней и проделал всё в молчании, лишь однажды позволив себе хищный рык. Она ожидала увидеть его тоже обнаженным, но когда ей было позволено повернуться, оказалось, что он даже не снял шлема. Просто в доспехах было предусмотрено одно важное отверстие, а может быть и два, чтобы воин в любой удобный момент имел возможность справить нужду. Сейчас ему подвернулась она, и он справил нужду так, как подсказывало желание. Лицо под светло-голубым козырьком оставалось напряженным и неприветливым. К своему стыда Ромина обнаружила, что поворачивается к нему боком и принимает одну из своих любимых соблазнительных поз, от которых раньше сходил с ума Варран. Нет, она не хотела продолжения этой пытки, но она сознавала, что достойна большего, чем просто быть сосудом чьего-то вожделения. Кроме того, ей не помешал бы защитник.

Она чувствовала на себе его строгий взгляд, понимала, что не может не нравиться мужчине, даже врагу, даже удовлетворившемуся ею – тем более удовлетворившимся ею, – что у неё в меру пышная грудь и красивые сильные бёдра, а гладкий живот так и тянет прижаться щекой, что из-за подобных ей женщин нередко вспыхивают скандалы в семьях и ссоры между друзьями, что красота её становится во сто крат краше без одежды, всё это она понимала и отчасти видела в его серых глазах, однако ему этого было как будто мало. Он протянул руку в железной перчатке, сдавил левую грудь до невольного стона, отпустил и снова перевернул на живот. Ромина решила, будто он хочет продолжения, и сама подалась назад, ему навстречу, на мгновение забыв про месть и возмечтав об удовольствии, но её ждало разочарование. Он заломил ей руки за спину и связал кисти. Она не сопротивлялась. Пускай, если ему так больше нравится.

Однако она снова обманулась. Связав ей руки, он оставил на её шее туго затянутую петлю, но отвязал другой конец от столба. Намотав веревку на здоровенный кулак, что-то снова бросил ей хриплым голосом и потянул за собой. На улицу?! На снег?! Голую?! Она думала, что не сможет сделать ни шагу, однако её мнения на сей счёт никто не спрашивал. Её просто вывели на мороз и снова повели под скучным снегом неведомо куда и зачем. Несколько раз она спотыкалась и падала, обжигаясь о сугробы, ног под собой она не чувствовала, а то, что видела, напоминало ей красные гусиные лапки. Кто-то толкал её в бок, кто-то провожал смехом, но она шла, ни на кого не обращая внимания, занятая своей болью, холодом и ускользающей надеждой за месть.

Потом её обдало жаром, и она увидела, что стоит почти на краю карьера, а рядом горит большой костёр. Вокруг костра сидят несколько избитых до крови и оборванных человек и с ужасом смотрят на неё. Стерев снег с лица о голое плечо, она окинула их рассеянным взглядом.

– Ромина, это ты?!

Того, кто спрашивал, она, кажется, видела вместе с Варраном. У него ещё было забавное прозвище. Лошадиное. Она не помнила точно.

– Ромина!

– Вы всё сожгли? – Она больше не смотрела на них, надеясь, что и они отвернулись.

– Да, что могли… Мы потеряли тебя. Варран очень убивался… Без тебя не хотел уходить. Мы тоже остались. Вот нас и схватили…

Из-за неё сегодня погибнут ещё люди. Много людей. Погибнут неотомщенными. А значит, напрасно. Где же главный? Главный всегда должен присутствовать на допросах пленников. Или они уже не пленники?

Дальнейшее она воспринимала странно, как в бреду, будто это происходило вовсе не с ней, а с какой-то другой несчастной, опороченной женщиной. Ей не оставили у костра, с остальными, но повели дальше, только вёл уже не пленивший её воин, а двое одинаково одетых во всё чёрное мужчин с длинными крючковатыми носами и грустными тёмными глазами, какие иногда встречались среди самых бойких торговцев на рыночной площади Вайла’туна. Несмотря на охвативший её непередаваемый страх, Ромина различила у обоих на головах ярко-жёлтые повязки, вроде платков, перехваченные на затылке зелёными тесёмками, отчего сзади они казались скорее женщинами. Они ласково, словно извиняясь, наклонили ей голову ниже и повели по спиральному спуску вдоль стенки карьера туда, вниз, в середину, где толпились ещё какие-то люди.

– Что с ней делают? – не унимался фултум, которому Варран обещал подыскать место свера. Парню выбили один глаз, а второй застилала кровь из рассеченной брови, но он узнал эту смелую девушку, узнал даже без одежды, и теперь хотел знать её участь. – Скакун, что с ней там делают?

– Их всех убивают, – отозвался брегон, радуясь лишь тому, что Варран не дожил до этого позора. – Подвязывают за ноги, надрезают шею и сцеживают кровь в большие кувшины. Живодёрня, обычная живодёрня! Тэвил!

– Хоть сейчас Тэвила не поминай! – закашлялся Макван. Они со Скакуном оказались единственными уцелевшими брегонами, но у Маквана было стрелой пробито лёгкое, и он медленно угасал. – Это не живодёрня. И не казнь. Это жертвоприношение. Их приносят в жертву. Я когда-то видел такое в Вайла’туне…

– Где?! – Скакун решил, что ему послышалось.

Макван поморщился и промолчал. Ему оставалось совсем недолго, и он знал это.

Скакун, связанный по рукам и ногам, изловчился, повернулся на бок и стал во все глаза наблюдать за происходящим внизу, стараясь запомнить каждую подробность.

Голая девушка шла по снегу между своими провожатыми, которые не позволяли ей выпрямиться и встретить смерть достойно и гордо. В центре карьера был сооружен деревянный помост с двумя высокими столбами, соединенными поперечной балкой, на которой вниз головой уже висело семь или восемь трупов. Чуть в стороне, с краю помоста, лежало ещё несколько тел, вероятно, уже отслуживших своё и снятых за ненадобностью. По другую сторону столбов прихода новой жертвы дожидалась небольшая группа одетых во всё чёрное людей. Отличались они между собой лишь повязками на головах. У большинства повязки были жёлтыми, у некоторых – зелёными и только у одного – розовой. Под балкой между раскачивающимися трупами прохаживалась высокая фигура в белых, забрызганных кровью покровах до пят, вооружённая длинным кинжалом, больше смахивающим на огромную булавку.

Скакун видел, как Ромину подвели к человеку в розовой повязке, как тот одобрительно закивал и сделал нетерпеливый жест. Желтоголовые затолкали девушку на помост, где она, очевидно, упала в обморок, увидев обезкровленные трупы. Её подхватили, уложили на спину и перенесли верёвку с петлёй с шеи на ноги. Другой конец перебросили через балку, потянули – и вот уже новое тело покорно закачалось перед палачом вниз головой.

– Нет!! – крикнул одноглазый фултум, всё-таки увидевший то, чего не стоило видеть.

Белый палач отступил на шаг, поднял руку, неторопливо, со знанием дела нацелился и одним коротким движением пронзил Ромине горло своей ненасытной булавкой. Желтоголовые уже позаботились о том, чтобы под ней оказался пустой сосуд. Ромина не приходила в сознание, не знала, что с ней происходит, а потому не билась в конвульсиях, как остальные, и не доставляла своим убийцам ни малейших хлопот. Она просто молча умирала, отдавая им свою юную кровь, которая струилась горячим потоком по бледной шее и стекала с чёрных волос в узкое горлышко страшного кувшина.

– Тэвил! – не сдержался Скакун.

На сей раз ему никто не помешал. Макван лежал на боку и глядел широко открытыми немигающими глазами в серое небо, навстречу тихо падающему снегу. Квалу сжалилась над ним.

Как ни странно, никакого страха Скакун сейчас не испытывал. Он был воином, виггером, а виггеры для того и существуют, чтобы рано или поздно перебираться в чертоги своей гостеприимной повелительницы. Сегодняшняя их задача тоже не обещала лёгкого конца.

Когда обозы полыхнули, и пламя стало весело перепрыгивать с одного на другой, он даже удивился, что всё так гладко получилось. Пятеро переодетых во вражеские доспехи отлично постарались. Скакун видел, как они встречают ни о чём не подозревающих противников, пытавшихся чем попало сбить огненные языки ярости, и рубят им головы и руки, давая пожару посильнее разгореться. Сами они были, пожалуй, обречены, поскольку врагов, несмотря на усилия безперебойно стрелявших из укрытия арбалетчиков Натмита, становилось с каждым мгновением всё больше, так что рано или поздно они не могли не понять, кто мешает им бороться с огнём. Однако остальные брегоны пока что безпрепятственно могли отвести своих людей подальше и с чувством блестяще выполненного долга вернуться в замок за новыми приказами.

Увы, Варран оказался иного мнения. Скакун всегда догадывался, что, несмотря на отсутствие собственной семьи, женщины в его жизни играют слишком большую роль. Варран спохватился, что в пылу начавшегося сражения не может отыскать свою ненаглядную Ромину, и Скакуну, чей десяток уже бросил изображать вражеских стражников в круглых шапках, пришлось спешить ему на помощь. Некоторое время маскировка позволяла им вводить врагов в заблуждение, однако ничто не длится вечно, и скоро остатки их сотни уже бились спина к спине в окружении всё прибывающих противников. Уже тогда Скакун распрощался с жизнью и сражался так, как если бы каждый взмах мечом был для него последним. На его глазах пал Варран, пронзённый сразу двумя копьями налетевшей откуда-то сбоку конницы. Он видел, как лихое побоище постепенно превращается в скучное избиение горстки его изможденных и израненных сотоварищей значительно превосходящими силами, озлобленными потерей обозов. Потому что пламя бесновалось ещё и тогда, когда на Скакуна сзади навалились те, кому удалось ранить стрелой до сих пор прикрывавшего ему спину Маквана, и их обоих скрутили и таким образом взяли в позорный плен. Остальным виггерам повезло больше. Никто из них не поднял руки, сдаваясь на волю победителя, никто не выронил оружия и не попытался бежать с поля боя. Полегли все, за исключение Скакуна, умирающего Маквана, фултума с выбитым глазом, и ещё двух сверов, которых оказалось проще связать по рукам и ногам, нежели достать мечом под искусными доспехами. Только когда их тащили сюда, к этому жаркому костру, он краем глаза видел, что врагам удалось спасти остатки обозов, забросав огонь снегом. Варран был бы доволен. Интересно, что там нынче думают в замке?

– Нас осталось четверо, – зачем-то сообщил он остальным, подумал и добавил: – Если кто хочет, сейчас самое время высказаться.

– Сегодня был славный денёк, – отозвался один из сверов. – Мне и моему мечу давненько не было так весело и сытно.

Фултум плакал, вытирая кулаком кровь с единственного глаза.

– А ты что скажешь?

Поскольку усадили их вокруг костра, второго и последнего свера Скакун не видел. Парень молчал, вероятно, тоже потрясённый увиденным.

– Дело твоё. – Скакун поёжился. – А по мне так настало время славить героев. – И он запел низким голосом ту песнь, которую давно знал наизусть, но надеялся услышать ещё через не один десяток зим. Были в ней и такие слова:

Нас закалили зимние стужи,

Ветры, и ливни, и зной.

Наши тела превратились в оружье,

Гибель – в дорогу домой…

То была сильная песня, сильная и звучная, как подвиги, которые совершали воспеваемые в ней герои прошлого. Её знали все, кто когда-либо надевал на себя ратные доспехи и переступал порог замковых стен, чтобы верой и правдой служить Вайла’туну. Этой песней провожали в последний путь павших героев настоящего, отдавая дань их доблести и решимости пожертвовать самым дорогим ради спасения ближнего.

Скакун пел и наблюдал, как его товарищи поднимают головы и неровным хором подтягивают:

Мы умираем, чтоб жить безконечно

В памяти тех, кто придёт

Следом за нами, и славою вечной

Наш озарится уход…

Те люди, которых принесли в жертву испусканием крови, не были виггерами, размышлял Скакун, не прерывая пения, хотя их уже услышали окружающие и начали угрожающе подтягиваться, вынимая мечи и натягивая арбалеты. Это были простые вабоны, которых нападавшим удалось взять в плен перед началом снегопада. Мужчины и женщины, раздетые донага и подвешенные за ноги, они, как правильно заметил Макван, стали частью какого-то дикого обряда, смысла которого Скакуну никогда уже не постичь. Что это? Кара? Возмездие? Искупление? Может быть, за то, что виггеры, и его сотня в том числе, чинили в разорённых стойбищах шеважа по всему Пограничью? Ведь они тоже не получали указаний сохранять жизни стариков, женщин и даже детей. Стойбище считалось очищенным, когда с деревьев срывались все гнёзда для ночлега, а дикари оставались гнить сваленными в одну большую кучу посреди поляны, служившей им когда-то домом. Тогда он не задавался вопросом, правильно ли поступает. У них всегда был приказ, а дикари отказывались умирать добровольно и оказывали посильное сопротивление. Некоторые сверы гибли, исполняя свой долг, и тогда уничтожение шеважа превращалось для их товарищей в насущную необходимость, чтобы потом иметь хоть какую-то возможность оправдаться перед родственниками павших. Но они никогда не устраивали из убийства зрелищ. Что же имел в виду Макван, когда говорил, будто видел подобные жертвоприношения в Вайла’туне? Жаль, что Скакуну этого уже не выяснить…