– Ты сама видишь, что Каур очень опасен. Да и попал в плохие руки. Мы хотим его остановить. К счастью, моя внучка сумела избежать незавидной участи, так что теперь я переживаю за него и за тех, на кого Кауру может указать тот человек.

– Интересно, интересно… И ты понятия не имеешь, кто он?

– Ни малейшего. Но он знает слова тауд’айгена.

– Это я уже поняла.

– И тебя это не пугает?

– Такими вещами не разбрасываются. – Корлис смотрела, как Пенни выуживает из середины кучки ещё один орех. – Он не мог узнать их случайно. Отсюда я делаю вывод, что, кем бы он ни был, он среди посвященных.

– Значит ли это, что он среди неприкасаемых?

– Нет, конечно. Его поведение мне тоже кажется подозрительным. Жаль, что ты не можешь его описать. Кстати, Пенни, а ты тоже не запомнила его лица?

– Только то, что он лупоглазый и похож на ящерицу, – ответила девочка, проглотив орех, который не успела разжевать. – И голос такой противный, скрипучий.

– Уже кое-что, – снова улыбнулась Корлис. – На ящерицу, говоришь? Забавно. Если так, то круг подозреваемых сужается.

– Ты догадываешься, кто это может быть? – радостно удивилась бабушка.

– Не совсем. Увы, под это описание попадает несколько человек примерно одного возраста и положения. Если бы мы были уверены в том, что он обитает непосредственно в замке, их круг значительно сузился бы. Но вы ведь не знаете наверняка?

Бабушка покачала головой. Пенни видела, что её сейчас заботит другая мысль.

– Послушай, Корлис, я боюсь, что мы напрасно тратим драгоценное время. Нельзя ли отправить за нашей телегой погоню? Я понимаю, что пора не слишком подходящее, но их, думаю, ещё можно нагнать. Ты ведь наверняка можешь послать кого-то, кто снимет с Каура заклятье и обратит его праведный гнев и гнев его сыновей на этого человека?

– Ночью? – спокойно переспросила собеседница. – Нет.

– Но… – опешила бабушка.

– И утром не пошлю.

– Да почему же?!

– Если бы тебе или Пенни угрожала опасность, я бы что-нибудь придумала. Но ведь вам ничего больше не угрожает…

– … а если он вернется?

– Сестра моя, мы ведь этого не знаем. Слова даются не для того, чтобы их можно было в любой момент забрать обратно или, тем более, обратить на тауд’айгена. Если тот человек их знает, значит, он этого достоин.

– Но он подлец!..

– Очень может быть. Тебе виднее. Я не уполномочена решать такие вопросы.

– А кто ж тогда уполномочен? – едва сдерживалась, чтобы не закричать, бабушка.

– Решение принимают, по меньшей мере, три матери. Если хочешь, я могу попробовать собрать их завтра.

– Корлис, с каких это пор Обитель перестала приходить на помощь страждущих сестер? Или ты забыла, как в прошлые зимы мы с тобой делали вещи куда более опасные?

– Тут дело вовсе не в опасности. Тауды – очень тонкая тема…

Она замолчала, поправляя на коленях плед.

– Мне кажется, или ты что-то от меня скрываешь? – прямо спросила бабушка.

– Я просто думаю о том, что ты так переживаешь… Решение в сложившейся ситуации найти вообще-то можно. Но я не думаю, что оно тебя устроит.

– Я вся внимание.

– Обитель может пойти навстречу твоей просьбе и рассмотреть разные варианты, но существует твердое условие. Иначе сестры меня просто не поймут.

– Говори, я готова.

– Нужно подношение, жертва.

Пенни снова почувствовала на себе взгляд женщины и вздрогнула.

– Корлис, ну конечно, никаких вопросов! – обрадовалась бабушка. – Мы привели в подарок Обители коня…

– Очень мило с твоей стороны. Но я веду речь о другом. О другой.

Бабушка поняла.

– Корлис, нет!

– Иначе, прости, я ничего не смогу поделать…

Пенни посмотрела на бабушку. Та была бледна. Уклонилась от вопросительного взгляда внучки и встала. Постояла, подумала и снова села.

– Как это будет? – Голос её изменился и заметно дрожал.

– Ничего необычного. Простой обмен. Я не смогу никого послать, но могу научить словам тебя. Тем более, что только ты знаешь, как он выглядит, и наверняка отыщешь свою телегу…

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем тебе Пенни? – открыто спросила бабушка, по-прежнему не глядя на потрясенную внучку.

– Я вижу в ней Призвание. Нам сейчас очень не хватает таких. Мы слишком многих принимали до сих пор по нужде, из сочувствия, по просьбе отдающих. То, что я сейчас тебе скажу, здесь не произносится вслух. – Корлис прикрыла глаза и вздохнула. – Обитель вырождается… У нас было несколько сильных леонар ещё в позапрошлую зиму, но все они сейчас по той или иной причине вышли. Теперь мы пожинаем плоды нашей открытости. Наши Матери и Матери наших Матерей заповедовали нам хранить цельность Обители, они призывали брать леонарами только тех, кого мы сами сочтем достойными. Но я же не буду объяснять тебе, что и как стало с теми заповедями сегодня. Ты все сама, надеюсь, прекрасно понимаешь. А теперь ещё эта история с Ракли…

Слушая её тревожные, но исполненные внутреннего достоинства слова, Пенни пыталась осознать, к чему все идет. Как ни странно, она не испытывала робости перед этой женщиной, хотя слышала от соседей да и от бабушки не всегда только лестные отзывы об Айтен’гарде. Это место для всех было окутано ореолом тайны, и проникнуть по ту сторону мечтали многие. Мужчины исходили из своих соображений и посмеивались, а вот женщины и тем более девушки почему-то считали, что здесь их наверняка обучат каким-то таким вещам, которые впоследствии пригодятся в обычной жизни. Так что Корлис наверняка не обманывала и не набивала себе цену, говоря о том, что желающих пристроиться или пристроить свою дочь за высокие стены Айтен’гарда последнее время прибавилось значительно. И, как водится, не благодаря, а вопреки слухам. При этом все прекрасно понимали, что речь идет не о вольном или невольном заточении на неопределенное время, а о переходе в иную ипостась с возможностью при желании вернуться обратно. Правда, о таких случаях Пенни слышать не приходилось. Однако не слыхала она и о том, чтобы кого-то держали здесь насильно, в заточении. Почему же так переживает бабушка?

– У тебя сложности из-за Ракли?

– Пока нет, но всегда кому-нибудь да захочется об этом позаботиться. Сейчас не лучшее время, чтобы это обсуждать, но ты, я думаю, меня понимаешь.

– Понимаю… И на сколько ты возьмешь мою Пенни?

– До конца, разумеется.

Бабушка задумалась, вероятно, оценивая услышанное. Впервые посмотрела на внучку. Пенни невольно пожала плечами.

– Ты же не думаешь, – продолжала Корлис, едва заметно повышая голос, – что ей здесь у нас будет хуже, чем у тебя там, извини, но на отшибе? Разве ждет её там будущее? Разве сможет она чего-нибудь добиться, когда останется одна? Я твоя ровесница, поэтому имею право говорить о таких вещах. – Бабушка только отмахнулась. – Ты сама все прекрасно видишь. А здесь мы дадим ей вторую жизнь. Ей понравится. А что ты скажешь, Пенни?

Пенни как раз обдумывала услышанное. Её немало удивило, что Корлис столько же зим, сколько и её бабушке. Бабушку она считала старенькой, а Корлис… ну, на худой конец разве что стареющей…

– Я не знаю, – честно призналась она. – Мне не хочется оставлять бабушку одну.

– А разве кто-то запрещает ей наведываться сюда, когда ей вздумается?

– Нет, но…

– Дилис! – позвала Корлис и, когда прислужница нарисовалась в дверном проеме, указала пальцем на Пенни. – Проводи нашу новую леонару в её покои.

Все произошло так быстро и внезапно, что она только в сенях сообразила оглянуться и прощально махнуть бабушке рукой. Радэлла сидела ссутулившаяся, одинокая и потерянная. Дверь со скрипом закрылась.

– Куда тебя определили? – как-то слишком буднично поинтересовалась Дилис, когда они снова оказались на промозглом крыльце.

– А я почем знаю? – Пенни закуталась поплотнее и проводила взглядом облачко пара изо рта. Снова подумалось о тех девочках…

– Разве Мать ничего не сказала?

– Да нет. Я думала, вы сами знаете…

– Но хоть что-то она же наверняка сказала, – настаивала приятным голосом совсем не приятная внешне собеседница.

– Она, кажется, сказала, что видит во мне призвание.

Дилис внимательно посмотрела на Пенни, вероятно, попытавшись различить то же, что и сказавшая так Корлис, однако результат оставил её в явных сомнениях. Тем не менее, она почти дружески взяла девочку под локоть и показала на луну.

– Сегодня светло. Морозит.

– Да, – не могла не согласиться Пенни, испытывая странное ощущение привычности происходящего. Все должно было случиться именно так и никак иначе.

– От тебя плохо пахнет, – сказала Дилис. – Ты с дороги. Нужно как следует помыться перед сном.

Пенни вздрогнула. Она очень живо представила себе, как её разденут и выгонят в снег бегать с остальными девочками и зачем-то обливаться водой. Тем приятнее ей было обнаружить через некоторое время, что провожатая привела её в затерявшийся среди многочисленных погруженных в сон изб сарайчик, где их встретило тепло ещё не остывшей печки. Дилис и в самом деле велела Пенни разоблачаться, однако сама занялась явно обычными приготовлениями, без намека на снежную ванну. Она открыла крышку на бочке, стоящей возле печи, с плеском погрузила в пузатое нутро черпак, попробовала рукой воду, осталась довольна, достала из-за печи большое корыто и средних размеров двуручную кадку, корыто поставила тут же на пол, кадку – на печь, с помощью черпака наполнила её водой из бочки, положила рядом невесть откуда взявшиеся бруски мыльного корня и вопросительно уставилась на девочку. Та сообразила, что по-прежнему стоит в том, в чем зашла с улицы, и принялась поспешно раздеваться. Присутствие старухи слегка смущало её, но не настолько, чтобы замешкаться. Раздевшись полностью и подобрав волосы, чтобы скрутить их в узел на голове и не замочить, она переступила босыми ногами в корыто и потянулась к кадке.

– Волосы распусти, – велела Дилис и усмехнулась. – Думала, без головы тебя мыть буду?

Вообще-то Пенни думала, что мыться будет сама. Ну, уж раз так надо… Она позволила волосам скатиться светлыми, правда, не слишком чистыми волнами по плечам на спину и ойкнула, когда кадка оказалась у нее над самой макушкой и внезапно вывернулась, облив с головы до ног едва теплой водой. Пенни скрестила руки на груди и почувствовала, как покрывается мурашками. Ещё хорошо, что здесь мало света, а то совсем можно было бы со стыда провалиться.

– Мыль волосы.

Отфыркиваясь и роняя с ресниц капли, Пенни нащупала один брусок и принялась по привычке втирать его первым делом себе в живот пока не появилась слабая пена. Запах стоял почти такой же, как дома. Правда, бабушка умела как-то по-особенному такой корень вымачивать, а потом высушивать, отчего пены получалось больше, а запах казался более душистым.

– Хорошенько намыливайся.

Она намыливалась, как могла. Волосы, плечи, руки, живот, бедра, колени, даже ступни – все, до чего сумела дотянуться. Пока она стояла в корыте согнувшись и мылила между пальчиками на ногах, по её позвоночнику прошла дрожь от прикосновения второго бруска. Старуха терла её сзади. Терла сильно и деловито. В тех местах, достать до которых ей не хватило бы ни рук, ни бесстыдства. А у этой – на малейшей робости. Скользкие пальцы равнодушно вскрыли все тайники её голого тела и так же равнодушно соскользнули по ягодицам на бедра.

– Подними-ка руки.

Старуха снова поливала её из кадки, а она только поворачивалась да фыркала. Под конец у Пенни возникло ощущение, будто искупали вовсе не её, а лошадь.

– Вот тебе полотенце, – сказала Дилис, набрасывая на плечи чистой леонары большой кусок льняной ткани. – Сухие вещи найдешь вон на той полке. Кровать – там. Утром я за тобой зайду.

И с этими словами старуха вышла, оставив удивленную Пенни стоять в корыте и машинально промокать потемневшие пряди.

Как то обычно бывает, быстрый калейдоскоп событий не сразу доходит до сознания человека. Он просто не успевает на них среагировать и некоторое время спустя ещё продолжает производить впечатление равнодушного к происходящему болванчика.

Пенни тоже впала в легкий ступор, что сама заметила лишь тогда, когда, одетая в длинную льняную хламиду на голое тело забралась в потрясающе мягкую, напоминающую огромный мешок с тряпками постель и накрылась с головой теплыми шкурами. Она сразу же провалилась в глубокий сон, из которого дала себе наказ вынырнуть по обыкновению – с первыми лучами солнца и неизменным утренним холодком. Дала-то дала, да только не то одеяло оказалось слишком уж уютным и согревающим, не то прошедший день основательно её вымотал – как бы то ни было, а проснулась она впервые за последние зимы не сама. Её разбудили две улыбающиеся девочки, довольно бесцеремонно стащившие с нее шкуры. Налетевший холод и внезапность пробуждения заставили Пенни резко сесть на кровати, поджав босые ноги, и уставиться на проказниц, показавшихся ей в первый момент чудесным продолжением сна.

Да именно чудесным, несмотря на всю неприятность случившегося. Обе были прехорошенькие, в одинаковых меховых шубках, подпоясанных кожаными поясками с кисточками из беличьих хвостов на концах, в вязаных штанишках, очень удобных, насколько помнила Пенни те, что давным-давно бабушка привозила ей с рынка, и высоких красивых сапожках с длинным мехом. Одна была голубоглазой и черноволосой, вторая, наоборот, светленькой и кареглазой. И обе, хлопая опахалами ресниц, восторженно осматривали её в свою очередь и соревновались между собой, у кого глубже ямочки на розовых щечках.

– Я – Олета, – хихикнула голубоглазка. – А это – Тайра. Нас послали за тобой. Вставай.

– А я… меня зовут Пенни.

Подружки переглянулись и прыснули. Ей это совсем не понравилось, однако не затевать же ссору, не успев даже толком познакомиться. Поэтому она улыбнулась им в ответ, выбралась из объятий постели и стала поспешно одеваться в успевшие как следует просохнуть возле печи вещи. Замечая, что девочки продолжают украдкой наблюдать за ней и явно подсмеиваются, Пенни решила не оставаться у них в долгу.