– Я все знаю… Каур… он, считай, что заколдован… А братья вынуждены помогать ему просто потому, что он их отец.

– Заколдован?! Я думала, колдовство бывает только в сказках…

– В жизни есть вещи и посильнее колдовства. Откуда у тебя такой конь?

– Весёлка погибла, бабушка. Главный всадник подарил мне его.

– Эх, Весёлка, Весёлка…

– Но он велел мне спешить обратно и рассказать, что видела. Его зовут Хафган.

– А я шла за помощью в Обитель Матерей. Если кто и может справиться с недугом Каура, то только там. Если, конечно, ещё не слишком поздно.

– Мы можем попробовать поскакать туда вдвоем. Седло мне велико…

– Я думаю…

– Они будут стрелять в Каура стрелами, издалека, чтобы не приближаться…

– Глупости! Глянь веред. Много ты видишь в такую темень?

– Да, не очень.

– У Каура и его сыновей есть возможность и во второй раз уйти от верной гибели. Но они не будут свободными до тех пор, пока матери не снимут с Каура заклятье. Ты правильно заметила, что тот человек, которого я, старая дура, подобрала на дороге, управляет им. И он может не отпустить его от себя, когда доберется до дома. Или того хуже: прикажет убить сыновей и покончить с собой.

– Что ты такое говоришь!

– Говорю, что знаю. А ещё я знаю, что нам лучше поспешить. В Обители Матерей нас примут и выслушают в любое время.

– В Обители Матерей! А как же друзья этих воинов? Им ведь нужно помочь.

– Сомневаюсь. Сколько их было? Человек десять?

– Ну да, ровно десять…

– Значит, никакой подмоги у них там нет. Десяток он десяток и есть. В крайнем случае один какой-нибудь из их начальников остался дожидаться остальных. Кажется, я даже знаю, почему.

– Из-за раненого, которого мы нашли?

– Умница! Именно. А тот, который отдал тебе коня, вспомни, разве просил он тебя звать помощь?

Пенни задумалась.

– Пожалуй, что нет. Говорил, что сам всех разгромит.

– Ну вот видишь. Полезай-ка обратно в седло.

– А ты?

– Пристроюсь сзади. Авось не свалимся.

Окончательно сбитый с толку конь даже не заржал, когда заметно потяжелевшая ноша в четвертый раз вынудила его скакать обратно. Нельзя сказать, чтобы ему было все равно, нельзя сказать, что он любил ночные скачки в полной темноте, но сейчас его хоть не заставляли мчаться галопом, как при прежнем хозяине, да и метель, пока эти двое о чем-то разговаривали, как будто поутихла. Он задрал морду и увидел справа выглянувшую из-за туч луну.

Сделалось чуть светлее.

Коня никак не звали. Среди мергов считалось, что кони должны быть общими. А потому их обычно звали по имени того воина, которому они принадлежали в данный момент. Так до недавнего времени он откликался на имя Ронана. Хотя много-много зим назад у него было настоящее, лошадиное имя, которым его звала мать, старая кобыла, чинно доживавшая теперь свой век в главной конюшне замка. Имя было длинное, и люди не знали его, а если бы и знали, то не смогли бы произнести. Мать дала жизнь и имена многим его братьям и сестрам, и за это люди берегли её и никогда, насколько он помнил, не покрывали седлом. С него же седло снимали разве что по ночам, да и то не всегда. Как и в этот раз, когда он подставил спину под привычное бремя ранним утром, и вот уже луна взошла, а он все таскает его и даже не помнит, когда ел. Пока они с Ронаном жили в замке, его кормили точно в срок и лишний раз не перетруждали, разве что иногда выводили на то, что называлось ристалищем и гоняли, почти как сейчас, взад-вперед, изображая поединки между всадниками. Но продолжалось это обычно недолго, а когда поединки заканчивались и коней приводили в стойла, седла снимали, и еды оказывалось всегда вдоволь. Сегодня же все пошло наперекосяк с самого утра. Их с братьями никогда так далеко не заводили от замка. Вероятно, у людей что-то случилось. А теперь случилось и у них, потому что двоих из братьев он увидел убитыми в том месте, откуда опрометью бежал, когда на них напали. Он бежал отсюда так быстро, что не понял произошедшего и почти ничего не видел перед собой. Только чувствовал тяжесть хозяина, неудобно волочившегося за стремя всю дорогу, пока он ни домчался до своих. Теперь же, минуя это место, он ясно видел два трупа братьев, припорошенные снегом, и ещё один труп невзрачной лошади, худой и явно старой, наверное, ещё старее его матери. И зачем только ему велят здесь остановиться? Ронан предупреждающе заржал, но люди не послушались его. Один остался сидеть на нем, а второй неловко соскользнул на снег и некоторое время говорил о чем-то с мертвой клячей. Потом присыпал оскаленную морду снегом и вернулся на обратное место. Он ждал, надеялся, что его погонят во всю прыть, чтобы потом дать возможность постоять без седла и насытиться сухим сеном, однако нынешние его хозяева как будто вовсе не спешили. Мать предупреждала, что люди часто ведут себя странно и что при этом не стоит им перечить. Если их слушаться, то потом можно получить больше, чем если упираться и требовать свое. Ронан всегда отличался послушанием. Вот и сейчас он скакал рысцой навстречу луне и размышлял о том, что ему совершенно не хочется есть. При этом он так задумался, что не сразу заметил несущегося навстречу брата, гнавшего перед собой сильную волну страха и отчаяния. Брат был один, тоже под седлом, он таращил испуганные глаза, задыхался и надсадно храпел. Его последнего хозяина звали Хафган. Ронан окликнул его. Хафган сперва промчался мимо, но спохватился, перешел на шаг. Люди, сидевшие на Ронане, окликнули его, он остановился и повернул голову. Когда он нерешительно приблизился к ним, стало заметно, что он хромает на заднюю ногу. Ронан почуял запах крови, но брат дал понять, что может идти, превозмогая боль. Тем не менее, оба человека остались в одном седле, хотя явно собирались разделиться. Значит, тоже заметили, что брат ранен. Они шагом двинулись дальше. Когда они вышли к месту новой стычки, Ронан уже знал, что увидит. Пять трупов людей. Три трупа братьев. Враги точно метили коням в грудь чем-то длинным и острым. Когда конь падал, они добивали всадника. Один из братьев ещё не до конца умер, он храпел, не в силах подняться, плакал и прощался с миром. Ронан и Хафган пообещали не забывать его. Он их не слышал, поглощенный борьбой со смертью. Его так и оставили умирать, хотя мать рассказывала, что у людей принято добивать коней, чтобы те не мучились. Вероятно, этим двум нечем было его добить. Глупо, потому что при тех воинах, что погибли вместе с его братьями, находилось острое оружие. Но эти двое даже не сошли с седла, а погнали его неловкими пинками дальше.

– Они захватили ещё одну лошадь, – сказала Радэлла. – Теперь у них их три, теперь они могут двигаться ещё быстрее, и теперь их никто не преследует.

– Кроме нас, – заметила Пенни, переводя дух после только что увиденного.

– Мы их не преследуем. Просто нам с ними пока по пути. Скоро Обитель и скоро мы до поры до времени оставим их в покое. Я одного не понимаю…

– Чего, бабушка?

– Как они собираются проследовать в Малый Вайла’тун, когда любой страж определит, что у них лошади, принадлежащие мергам? Тот человек либо слишком самоуверен, либо он и в самом деле летает высоко.

– Ты хочешь сказать, что ему все можно?

– … или во всяком случае не все запрещено. Жаль, что я не знаю, как его зовут на самом деле.

– Чтобы рассказать тетушке Корлис?

– Да уж она-то бы в два счета все выяснила. А я даже не могу толком его описать. Вроде и видела лучше, чем тебя сейчас, а такая невнятная у него личина, что вспоминаются разве что рыбьи глаза. Но такие глаза встречаются у многих крыс замка…

– А тетя Корлис, думаешь, нам поможет?

– Поглядим. Прежде она мне никогда не отказывала.

– Она красивая. – Пенни представила себе смуглое лицо с тонким носом, большими зелеными глазами и нервным ртом, сплошь изборожденным морщинками.

– Была когда-то… – задумчиво подтвердила Радэлла, оглядываясь на хромающего сзади коня. – Кажись, не отстает. Надеюсь, ему удастся залечить ногу.

– А мы что, сможем забрать их обоих себе?

– Посмотрим. Вообще-то я думала отдать хромого матерям в подарок за помощь. К ним не принято приходить с пустыми руками, как ты знаешь. Либо подарок, либо деньги, либо слово какое интересное. Слово у нас есть, но за нашим словом идет и просьба, так что предложим Корлис принять коня. Если тот жеребчик, что сейчас под нами, нашим останется, мы с ним много зим никаких бед знать не будем.

– Я его тоже Весёлкой назову, если ты не против.

– Называй, как хочешь, тебе с ним возиться.

Пенни почувствовала, что бабушка впервые улыбнулась.

– А я смогу на нем верхом ездить? Мне так больше нравится, чем в повозке.

– Не пристало девицами, да ещё незамужним, верхом скакать.

– А мы что сейчас делаем?

– Сейчас мы выполняем свой долг и спасаем Каура.

– А он и в самом деле может погибнуть, если Корлис откажется помочь?

– Может погибнуть, даже если не откажется. Мы слишком опаздываем. Самое надежное было бы нагнать Каура по пути туда.

– Потому что обратного пути у него может и не быть?

– Вроде того. Я теперь рассчитываю лишь на то, что тот человек решит в конце концов оставить всех троих при себе. Уж больно исправно они ему до сих пор службу служили. Как-никак от десятерых мергов отбили. Не каждый воин на такое способен.

– А как же у Каура с сыновьями получилось?

– Оттого что силой и отвагой не обижены. Вот и все равно им, что овес молотить, что дрова колоть, что врагов рубать. Слышала я, что до прихода к нам Каур когда-то свером служил. Видать, там его сражаться и научили. При Гере Одноруком, отце Ракли, вояки были – не чета нынешним. Наших дикари вона как бьют, а в ту пору сидели смирно, чтобы лишний раз не нарываться. Не они нас, а мы их по всему Пограничью гоняли.

– Представляю!

– Хорошие были времена. Правильные. Люди понимали, зачем живут, видели разницу между добром и злом, во всем знали меру. Этого уже не вернуть. А что потом будет… эх, лучше бы меня к тому времени уже не стало.

– Не говори так, бабушка.

– А ты что думала? Что я вечная? Не бывает такого. Меня скоро предки к себе призовут, а тебе ещё жить да жить.

– Ну что ты затеяла…

– Ничего я не затевала. Пока мы вдвоем, можно и поговорить. А то все крутимся-возимся, и времени передохнуть нет. Так что давай, рассказывай.

– Да о чем же?

– Ну, расскажи, например, что у вас там с Брианом?

– С Брианом?!

– А ты думала, раз бабка старая, то ничего не замечает. Я же вижу, что ты к нему неровно дышишь. Да и он, если кто умеет наблюдать да подмечать, увидит, как о тебе печется.

– Ну, не знаю… А ты этого не одобряешь?

– Отчего же? У Каура оба сына справные. Я бы на том свете спокойна была, если бы знала, что ты при нем.

– Хватит, бабушка!

– А вот и не хватит. Ты молода ещё, но скоро и тебе об этих делах пора беспокоиться будет. Так уж лучше заранее. Да и мужчины хорошие не так уж часто нынче попадаются. Представь, как бы все могло обернуться, если бы не расторопность Бриана и не твое удачное бегство.

– И не говори… Знаешь, как я перетрухнула, когда меня в телегу уложили? Думала, никогда больше наших краев не увижу.

– Ну конечно, так бы я им это и позволила! А ты сразу поняла, что я в избе притворялась?

– Нет. Но я и никак не ожидала, что Каур тебя по-настоящему ударить сможет. Так что когда он все-таки ударил, а ты упала, я глазам своим не поверила. Главное, что тот человек поверил. Думаешь, если бы он велел Кауру тебя добить, тот бы послушался?

– Послушался. Он не может сопротивляться желаниям того, то знает ключ.

– Какой ключ?

– Слово. Или порядок слов, если я правильно понимаю. Корлис знает лучше.

– Это что, её рук дело?..

– Чтобы что-то знать, необязательно это уметь. Нет, она тут не при чем. Но помочь толковым советом может. Или свести с теми, кто такими вещами занимается. Она не последний человек в Обители. Мы давненько не виделись, но надеюсь, что она все ещё там. Слыхала я, правда, что сегодня и к матерям просачиваются нехорошие вещи извне, но не думаю, что там у них все так же плохо, как в замке. Быть такого не может. – Радэлла помолчала, прислушиваясь к топоту копыт. – Сколько же я там у них не была? Тебе сейчас сколько? Четырнадцать зим в конце этой будет?

– Тебе виднее…

– Значит, зим десять.

– А почему тогда я её помню?

– Потому что она потом ещё к нам приезжала. Хотела и тебя к себе забрать. Да только в ту пору ещё мать твоя жива была. Не отдали.

– А почему? Зачем я ей там была нужна?

– Об этом можно только догадываться.

– Она что, тебе не говорила?

– О таких вещах обычно не говорят.

– Это как же?

– А вот так. Намекают в разговоре о возможности, а дальше смотрят, что родители или родственники скажут. Особенно если у кого несколько дочерей.

– А если родителей нет и спросить не у кого? Просто забирают без лишних разговоров?

– По-разному бывает…

– А тетя Корлис не обиделась?

– Она ведь не специально за тобой к нам в гости приезжала. Нет, я обиды не заметила.

– Я запомнила, что она была строгая.

– Она всегда строгая. У них там строгость принята. Полезное, кстати, качество.

– А в этот раз она не захочет, чтобы я осталась?

– Вряд ли. Ты уже большая для них. Да и недостатка в послушницах Обитель не испытывает. Нынче даже из богатых семейств туда, слышала, отдают. Не всех, правда, принимают.

– Места нет?

– И места тоже. А ты что ж, хотела бы туда переселиться?

– Ну что ты, бабушка. Я просто так интересуюсь. Мне с тобой хорошо, без строгости.

Конь прислушивался к знакомым звукам непонятной речи и поводил ноздрями. Он уже чуял то, что не могли почуять болтливые наездницы: запахи теплого стойла, сена и породистых кобылиц. Последних Ронан готов был обнюхивать часами. Особенно если со стойлом и сеном все было в порядке. Теперь же он радостно мотнул головой и воодушевленно заржал. Ковыляющий позади Хафган вторил ему тихим фырканьем.