К приятному своему удивлению Сима довольно скоро обнаружил, что погоня не была лишена определенного смысла. Не то телега притормаживала, не то издалека казалось, будто лошадь идет быстрее, но в итоге расстояние между обессилившим Симой и сутулой спиной возницы неумолимо сокращалось. Теперь Сима точно видел, что человек в телеге один. Мужчина или женщина – непонятно, но наверняка один. Если только остальным не вздумалось прилечь поспать под дождем. Его уже можно окликнуть. Вот только стоит ли? Если он испугается и стегнет лошадь, Симе уже будет за ними не угнаться. Нет, надо подойти поближе. Ну-ка, прибавь ходу, летун бескрылый!

Сидевший в телеге не мог не замечать его приближения. Сима громко дышал, то и дело закашливался, ругался себе под нос, одним словом, производил немало громких звуков, от которых чуткая лошадь не раз навостряла уши и косилась на преследователя всей правой частью свой длинной морды.

– Эй! – не выдержал наконец Сима. – Обожди на милость. Совсем с ног сбился, за тобой поспевая.

Ему казалось, что в этих местах жители говорят примерно так. Кто-то ему рассказывал. Он запомнил. Вот только правильно ли запомнил?

Возница вздрогнул, глянул на лошадь и повернул голову. Вроде, мужик, а не поймешь. Толстое круглое лицо, без бороды, с двумя лишними подбородками, закутанное не то в платок, не то в рваной шапке, глаза близко посаженные, въедливые, взгляд из-под седых, почти невидимых бровей нехороший, острый, но только в первый момент, потому что в следующий дряблые губы растянулись в подобие улыбки, показали черные дыры, вместо зубов, а хриплый, все ж таки женский голос ответил вопросом:

– Прокатиться надумал что ли?

Никого больше в телеге не было. Пустая была телега. Порожняя.

– Я б тя, мил человек, подвезла, – продолжала старуха, – да мне уже недалече тут. – Она ткнула большим пальцем за плечо, на те самые избы, которые с холма заметил Сима. – Если хочешь, сядай, мне так и быть, не жалко. Денег с тебя, похоже, все равно не возьмешь…

Сима, не дожидаясь приглашения, уже плюхался в телегу с тыла. Если бы старуха отказала в помощи, он бы убил её на месте, заколол стрелой в шею. Кто знает, может ещё придется… Но пока ему было не до нее: нужно было вдосталь належаться, надышаться и насмотреться в серое, но уже не роняющее дождь небо.

Телега зашаталась под ним. Сима почувствовал себя младенцем в огромной люльке. Причмокнул, представив тяжелую грудь кормилицы Кадмона, когда та захаживала к нему в спальню вечером, по пути домой. Вот бы вернуться сейчас в то замечательное время! Никаких страхов, сплошные ожидания и надежды, уют чужого богатства и полная голова замыслов, немногим из которых удалось воплотиться. Сейчас он уже не мог вспомнить, как звали ту кормилицу, но грудь у нее была что надо! Особенно левая…

– Сам-то откуда? – разогнала его сладкие грезы старуха.

Сима поднялся на локте и задрал голову. Старуха уже не смотрела на него, занятая поводьями. При желании ей можно было просто свернуть круглую башку, не прибегая к стреле и лишний раз не пачкаясь.

– Меня Радэллой кличут, – так и не услышав ответа, продолжала старуха. – А тебе люди какое имя дали, мил человек?

– Тангай, – ответил Сима первое, что пришло ему в голову.

– Знавала я одного Тангая, – подхватила старуха. – Ты на него не похож? Он дровосеком был. Помер, пади, небось.

– Не знаю, других Тангаев не встречал, – легко соврал Сима и подложил руку под голову.

Телега раскачивалась и подпрыгивала. Возница из старухи получался никудышный: она то перетягивала поводья, отчего несчастная кляча дергала вперед, показывая норов, то отпускала совсем, приводя животное в недоумение и заставляя останавливаться в нерешительности. Вскоре у Симы уже снова болела голова, а голодный желудок мутило и выворачивало наружу.

– Хочешь, я поведу? – не выдержал он и перевернулся на живот.

– Да ничего, отдыхай, недалеко уже, – ответила старуха, не оглядываясь и только усерднее понукая то, что когда-то родилось, чтобы быть лошадью. – Сима не послушал её и подсел рядом на козлы. Старуха бросила на него не испуганный, но подозрительный взгляд. – А справишься?

Сима пожал плечами, принял из мокрых варежек поводья и попробовал заставить конягу прибавить ходу. Получилось не сразу, но получилось. Во всяком случае, телега покатила ровнее.

– Значит, Тангай, говоришь? – переспросила старуха. Сима, не глядя на нее, хмуро кивнул. – Хорошее имя. Тот Тангай, которого я давным-давно позабыла, был мужик исправный. Когда жена у него померла, все к дочке моей сватался. Да, весело было. – Старуха прыснула, что-то вспоминая. – Да мы его дружненько отвадили. А что толку? Живет он невесть где, почитай, на другом конце мира. Целыми днями на заготовках пропадает. Кому такой муженек нужен, спрашивается?

– А у вас тут что, большой выбор? – не сдержался Сима.

– Выбор не выбор, а за первого встречного нечего выскакивать, – усмехнулась старуха. – У меня вон, теперь внучка на выдане, так я и её кому ни попадя не отдам.

– Значит, дочка все-таки замуж вышла, – сообразил Сима.

– Так а чего не выйти то? Конечно, вышла. Только померла, так и не родив. А внучка – дочка сына моего. Девочка прекрасная. Трудиться любит. По дому всегда все приберет да приготовит. Стряпать умеет похлеще меня. А уж лучше меня стряпать мало кто может.

Зачем ей взбрело в голову все это мне рассказывать, подумал Сима, но промолчал, продолжая слушать вполуха.

– Сына тоже уже нет. Он на заставе служил, той, что первой ещё по осени сгорела. Может, и не погиб, конечно, раз я его тела не видала, так ведь был бы жив, вернулся бы, скажи? – Сима кивнул. Его внимание куда больше привлекали приближающиеся избы. – Вот и я так думаю. А жене его, Квалу её забери, только того и надо было. Вильнула хвостом и в Малый Вайла’тун подалась чуть ли не наутро, после того, как новости из Пограничья пришли. Дочку мне оставила. Хоть за это её благодарю. Да а чего благодарить-то, ей бы та только в обузу была… Слышала, она теперь у какого-то эделя тамошнего живет, на содержании, причем таких, как она, говорят, у него аж целое стадо. – Старуха снова засмеялась удачно подобранному слову. – Ну и пусть. Лишь бы обратно не возвращалась. А уж мы с Пенни как-нибудь проживем.

– И сколько же твоей Пенни зим? – поинтересовался Сима, поинтересовался довольно искренне.

Прежде чем ответить, старуха внимательно посмотрела на него, однако, наверное, не увидела перед собой ничего, кроме замученного бедняги, потому что честно призналась:

– Не считала, но думаю, что тринадцать или четырнадцать. А тебе зачем?

Сима любил этот возраст. Обычно ему попадались подружки постарше, но на его веку было несколько случаев, когда удавалось заполучить пленницу – ровесницу этой Пенни. Бывало, правда, много слез и крика, но Симе особенно нравилось покорять непокорных. Особенно если они сопротивлялись не от стыда, а от страха.

– Мне не зачем, – ответил он и добавил, указывая рукой на избы: – Сюда что ли?

При ближайшем рассмотрении изб оказалось шесть. Они стояли рядком вдоль дороги, отгороженные друг от дружки низенькими плетнями, и у каждой над трубой курился серый дымок. Позади изб, как водится, чернели огороды с покосившимися сараями да побросавшие листву плодовые деревья. Все было уныло и безлюдно.

– Хорошо тут у вас, – сказал Сима.

– Да уж не жалуемся, – ответила ему посерьезневшая как-то сразу старуха. – Ну, изыди давай. Приехали.

Сима послушно слез с телеги и остался стоять посреди дороги, наблюдая, как негостеприимная попутчица справляется с поводьями и пытается заехать в ближайший дворик.

– Может, калитку все-таки подержишь? – крикнула она, когда окончательно поняла, что одной не справиться.

Сима пожал плечами и лениво подошел к плетню. Калиткой служила жердь, которая была заранее кем-то отодвинута в сторону, но недостаточно, чтобы телега проехала, не задев колесом. Он снял жердь полностью и бросил на землю. Старуха что-то сердито пробурчала, но тихо, и телега всеми колесами проехала по жерди. Сима стал укладывать не только мокрое, но теперь ещё и грязное дерево на место, исподлобья следя за дальнейшим. Старуха устало спустилась в лужу и принялась первым делом отвязывать от оглобель лошадь.

– Пенни! – крикнула она. – Куда ты запропастилась? Иди-ка помоги мне.

Сразу же дверь избы распахнулась, и на порог выскочила среднего роста кукла, с головы до ног накрытая не то полотенцем, не то скатертью, одним словом, чем-то пестрым и неподходящим. При всем при этом Сима с изумлением отметил, что кукла бежит через двор босиком, словно не замечая ни луж, ни холода. Лица странного создания он не видел, но руки, придерживавшие скатерть, были маленькие и бледные.

Пока обе женщины возились с лошадью и телегой, Сима, не долго думая, шмыгнул в оставшуюся распахнутой дверь дома. Внутри все было точно так же, как в том торпе, где его чуть не убили. С той лишь разницей, что здесь царили тепло и уют. Чувствовалось, что тут живут постоянно. И пахло не только сухими травами и грибами, развешенными по стенам, но и вареной едой.

Сима понимал, что рискует, что не сможет оправдаться, но был бессилен что-либо с собой поделать. Усталость, холод и голод оказались сильнее. Он только и успел, что сбросить при входе мокрые ботинки, стянуть расклякшие носки и устремился к печи, на которой аппетитно бурлил и попыхивал белым паром чугунок. С удовольствием обжигая пальцы, он сбил на сторону крышку и готов был сунуть руки в кипящее варево, но его взгляд вовремя упал на забытую рядом с чугунком большую деревянную ложку. Первым ему удалось выловить средних размеров шмоток говядины на кости. Мясо было не до конца проварено, жесткое, однако Сима впился в него зубами и стал грызть и жевать, уже не замечая ничего вокруг и упиваясь давно забытым вкусом. Наслаждение, нахлынувшее на него после двух дней без еды, трудно было описать, да и описывать было некогда. Нужно было есть, жрать, насыщаться, давиться, заглатывать, чавкать, чтобы скулы сводило, чтобы побеждать этот подлый голод, чтобы снова чувствовать себя человеком, чтобы когда-нибудь, наконец, позволить себе не думать о еде…

Появление хозяек нисколько не смутило его. Сима пристроился на краешке стола и с трудом пережевывал недоваренную зелень, которая норовила вывалиться из его набитого мясом рта, и он запихивал её обратно жирными пальцами.

Вбежавшая первой девочка ойкнула и юркнула за широкую юбку старухи, которая застыла на пороге и некоторое время тупо смотрела на незваного гостя, потеряв от такой вопиющей наглости дар речи. Когда же этот дар вернулся к ней, Сима услышал такую отборную брань, о существовании которой даже не предполагал. Старуха призвала на его голову все возможные несчастья, самым невинным из которых был топор пьяного дровосека, неоднократно вспомнила смертельные возможности Квалу и остановилась только тогда, когда внучка расплакалась.

– Я прошу меня простить, – добродушно отмахнулся Сима, – но мне очень хотелось есть.

Старухе резко отстранила прильнувшую было к ней Пенни, подскочила к аппетитно рыгнувшему ей навстречу негодяю, подняла карающую руку, но бить по улыбающейся физиономии не стала, а схватилась за кастрюлю.

– Ты знаешь, что ты наделал, урод? Это была наша с ней еда на ближайшие три дня, а если потребуется, то и на все четыре! Что нам прикажешь жрать теперь? Твои испражнения? Ублюдок! Ворище! Откуда только ты такой свалился мне на голову?

– Все это легко поправить, – выждав паузу, возразил Сима. – Ваша замечательная кастрюля не дала мне умереть, и я готов расплатиться тем же. Я тоже не позволю вам умереть от голода.

Признаться, прозвучало это так, будто Сима имел в виду, что позволит им умереть от всего чего угодно, кроме голода. Старуха ничего этого, разумеется, не заметила, но выхватила суть и снова молча уставилась на гостя, ожидая объяснений. Объяснений не последовало. Вместо этого Сима снова громко рыгнул, икнул и попытался изобразить на лице смущение. Это ему определенно не удалось – стеклянный взгляд остался наглым и заносчивым.

– Пенни! – крикнула старуха, проворно просовывая руку куда-то сбоку печи и извлекая на свет не нож, не кинжал, а здоровенный тесак, которым одинаково удобно как резать мясо, так и рубить кости. – Сбегай-ка кликни Каура. Пусть сыновей прихватит, если хочет. А я пока этого гнуса посторожу.

Внучка кивнула и умчалась исполнять поручение, а бабка, не спуская с Симы въедливых глазенок, угрожающе расставила ноги и взяла грозное оружие на изготовку. Благодушный вид исчез с побледневшей физиономии гостя. Челюсти остановились, он перестал жевать и задумался над только что услышанным. Сейчас сюда ввалится лихая ватага фолдитов, и ему крышка. В лучшем случае его сильно поколотят, хотя могут и зарубить. Зазубрины на лезвии говорили о частом его употреблении. Да и руки у старухи сильные, такие в последний момент не дрогнут.

– Ножик-то положь, – сказал Сима. – Нехорошо получается.

– Сейчас все хорошо получится, – заверила она, оглядываясь на дверь. – У нас тут с такими как ты знаешь, что делают? Не знаешь? Узнаешь. У честных людей последний кусок отбирать! Зверь ты, вот ты кто! Зверина и ворище!

– Я…

– Да умолкни ты! И сиди тихо. Мне твое рыло сразу не понравилось… Эй, ты чего это, разжалобить меня вздумал? Плачешь что ли?

Сима не плакал. У него просто слезились глаза. А руки тем временем сами теребили полы плаща и шубы, под которыми пряталась спасительная стрела. Лишь бы старухе не почувствовала… Но она почувствовала и махнула в его сторону тесаком. Махнула, да так расчетливо, что если бы он не дернулся назад, чуть не завалившись на стол, лезвие точнейшим образом полоснуло бы его по подбородку. Старуха явно не шутила и не играла.

Стол жалобно скрипнул и отодвинулся.

Сима перевалился на живот, спиной к нападавшей, показал, что бросится вправо, а сам резко метнулся влево. Тупой удар возле бедра означал, что на сей раз снова досталось столу. Вероятно, лезвие застряло в дереве, потому что старуха замешкалась.