С этой радостной мыслью Сима отполз подальше от спящего, забрался на всякий случай за печку, устроился поудобнее в не слишком чистой, но вполне пригодной, а главное – теплой меховой постели и снова попытался заснуть.

Сквозь сон, о чем он вспомнил уже наутро, когда протирал глаза и принюхивался в прежней темноте, ему мерещились шаги и чьи-то приглушенные голоса. Однако ему снились женщины, много женщин, и он решил, что это они ходят по дому, его дому, юные и сероглазые, как Велла, сестра Хейзита, и о чем-то его все время просят. А он не может им этого дать, потому что не понимает. Не понимает их речи, их жестов. Только любуется, крутит головой и улыбается…

Когда он встал, наконец, на ноги и вышел, поеживаясь, из-за печи, то первым делом заметил, что дверь снова распахнута. При этом он точно помнил, что вчера брал оба снежка в одну руку, когда закрывал засов. Ошарашено огляделся по сторонам. Трупа, то есть Демвера, нигде не было. Исчез даже лук со стрелами. Кроме той, острием которой он накануне разрезал бинты. Она осталась валяться под столом. И была теперь его единственным оружием.

Принюхивался Сима тщетно. Он предполагал уловить запах вчерашних дикарей, однако открытая дверь сделала свое коварное дело: в избе пахло лишь мокрым деревом и гниловатым воздухом с улицы. Присмотревшись, Сима понял, что снаружи накрапывает мерзкий дождик, поедающий давешний снег.

К счастью, огниво было на месте, на печи. Он снова разжег дрова и растер над огнем руки. Вот и умылся. Если бы ещё уметь завтракать углями. Хоть чем-нибудь, что в обычное время считается несъедобным. Сима закатал рукав и покусал себе руку. Возникло слабое ощущение поедания холодного окорока. Только самого себя он есть, разумеется, не будет. Потерпит. Зато потом, когда все-таки доберется до дома, закатит своему опустевшему желудку такой пир! Он представил стол, уставленным яствами, только что принесенными слугами с рынка, вдохнул аромат свежеиспеченного хлеба, сделал мысленный глоток медового крока и чуть не разрыдался. Ради того, чтобы все это возникло перед ним не в мечтах, а на самом деле, стоило побороться. Причем, если раненый Демвер был ещё поводом остаться, то теперь, когда тело исчезло, неважно как, но исчезло, оставаться в этой продуваемой всеми ветрами избе было смерти подобно. Могли в любой момент нагрянуть дикари. Мог вернуться Гийс с дружками. Могли появиться и люди Демвера, поскольку в душе Сима все-таки придерживался версии, что среди ночи именно они пришли и забрали своего господина, чудом не заметив его, спавшего за печкой.

В путь Сима готовился со всей возможной тщательностью. Стрелу переломил для удобства хвата и сунул за пояс. Поверх надел меховую шубу с капюшоном. поверх нее – меховой плац наизнанку, чтобы дубленая кожа не позволила ему сразу промокнуть. Наряд получился тяжелым. Если дождь не пройдет, потом, намокнув, будет ещё тяжелее. Сейчас это представлялось ему не столь главным. Лишь бы не окоченеть. Станет невмоготу, что ж, он что-нибудь бросит по пути. Невелика утрата. Шуба все равно не его. Демвер, если он жив, простит.

Кроме стрелы, Сима прихватил с собой огниво. Если удастся целым и невредимым добраться до дома, едва ли оно ему когда-нибудь понадобится, но оставлять его здесь было недопустимой роскошью. О том, что им мог бы воспользоваться следующий заглянувший сюда путник, такой же голодный и замерзший, как он сам, Сима, разумеется, подумал, но разогнал эти мысли ехидной усмешкой.

Улица встретила его порывом мокрого ветра в лицо. Ну вот, теперь точно умылся. От дождя ещё никто не умирал. Не то что от голода. Он подобрал по пути пригоршню клеклого снега и отправил в рот. Хоть воды вдосталь. Как же они тут жили без колодца? Кто именно тут жил, Сима уточнять не стал даже мысленно. Его это совершенно не волновало. Семейство ублюдошей, кто же ещё. Отсиживаются сейчас в каком-нибудь соседнем туне со всем своим жалким скарбом. Хотя, может и не жалким вовсе. Ему приходилось слышать и о весьма зажиточных фолдитах, которым для жизни вполне хватало того, что давало собственное хозяйство. Таким и силфуры толком не нужны. Да и ана’хабаны37 сюда, наверняка, никогда не доходили. Живность своя. Посев свой. Вайла’тун, особенно Малый, им и даром не нужен. Скучно стало, подались к соседям. Чем не жизнь? А ведь были среди вабонов и те, кто обитателей отдаленных торпов жалел. Близость Пограничья, видите ли, слишком опасна. По их мнению, которое в последнее время доходило до ушей Симы все чаще, фолдиты несправедливо выселены на окраины и служат чуть ли не живым щитом от дикарей. И пусть служат! Кстати, ещё неизвестно, не снюхались ли местные фолдиты с самими дикарями. События вчерашнего дня как нельзя лучше подтверждали эти его давнишние опасения. С какой уверенностью те трое вошли давеча в избу! Как к себе домой. Видать не впервой. Правда, среди них был, как выяснилось, самый что ни на есть вабон, но это обстоятельство не сильно меняет дело. Шеважа здесь научились хозяйничать. Значит, вполне вероятно, что их успели к этому приучить. Зажравшиеся твари!

Последнее относилось все к тем же фолдитам. Сима давно перелез через забор и теперь брел под не прекращающимся дождем в сторону слабо различимых вдалеке башен Вайла’туна. Поскольку он никогда здесь не был, то есть, никогда не заходил так далеко ни по подземным ходам, ни тем более по поверхности, он не мог в точности определить, сколько нужно пройти, чтобы добраться стен замка. Или хотя бы до Стреляных Стен. Что с такого расстояния, что от Обители Матерей замок выглядел одинаково далеким. А Обитель Матерей была где-то там, впереди, на полпути до заветной цели. Ну или примерно на полпути…

Сима ещё не решил, чего стоит бояться больше: то ли враждебных ко всем пришлым фолдитов, которые могут и лопатой огреть, если твоя физиономия им не приглянется, то ли шеважа, наглым и дерзким. От последних он сейчас вроде бы удалялся, к первым – подступал все ближе и ближе. Сам он этого, к счастью, не знал, но ему рассказывали, будто фолдиты, что приходят в Вайла’тун, скажем, на рынок, продать или купить, и те же фолдиты, только здесь, в обжитых ими местах, – это два разных вида вабонов. На рынке они были тише воды, ниже травы, со всеми – само уважение, вежливые, предупредительные, беседу вели негромко, рассудительно, собеседника не прерывали, почти всегда соглашались с ним, особенно если перед ними был эдель, за все извинялись, даже если в том не было никакой их вины, короче, могли служить примером для подражания и укором для счастливчиков, оставшихся после раздела в черте Стреляных Стен. Совсем иначе они вели себя, если обитателю Малого Вайла’туна волею судеб приходилось наведываться к ним по какой-либо нужде: ни помощи, ни ласкового слова, не говоря уж о вежливости и обходительности ждать бедняге не приходилось. Его встречали по одежке, не пускали на порог, в лучшем случае посылали на все четыре стороны и никогда не давали того, о чем бы он ни попросил. Такие разительные отличия в поведении не казались Симе чем-то из ряда вон выходящим. Он и сам был, если разобраться, по натуре фолдитом: перед старшими по званию усердно заискивал, всех остальных – на дух не переносил, точнее, ненавидел. А потому сейчас, тяжело шагая по щиколотку в ледяной слякоти, нисколько не сомневался в том, что день ему предстоит труднейший. Равно как и в том, что предпримет все от себя зависящее, чтобы этот день не стал его последним…

При всей своей пугливости Сима обладал одним очень ценным для себя качеством – упорством. Которое близкая ему женщина называла «доброкачественным упрямством». Если он видел цель, пусть даже сквозь пелену дождя, из-под двух капюшонов, с которых струями лилось на дрожащие от холода щеки, он тупо шел к ней, чего бы это ему ни стоило. А строить сегодняшнее путешествие ему могло тяжелейшей простудой. Поскольку не прошел Сима и пяти шагов, как обнаружил, что сапоги его вовсе не предназначены для хождения по мокрой жиже. Нет, когда-то давно они бы вполне сгодились и в такую погоду, но Сима считал последним делом тратиться на новую обувь, если есть старая, ходил он всегда по известным ему заранее путям, так что когда накануне он забирался в потайной лаз, шел по подземелью, вылезал на поверхность в непосредственной близости от Силан’эрна, а вечером отправлялся в обратную дорогу, ему представлялось, что выбор сапог он сделал верный. Потому что нигде ему не предстояло делать по снегу больше двух шагов, да и то по хрустящему, который не ищет щелей в стежках и дыр в подошвах, а послушно проминается и не лезет в чужие дела, то есть обувь. Теперь же стало очевидно, что сапоги изрядно износились, швы разошлись, а все вместе это ещё и издает противно чавкающие звуки, отвлекающие от других мыслей. Теплые носки тоже предали его. Став мокрыми, они не только усугубляли холод, но ещё и потеряли форму, смялись и доставляли боль, угрожая до крови натереть ноги. Сима даже подумывал, не пойти ли дальше босиком. Но «дальше» означало неопределенно долгое время, и потому он пока предпочитал терпеть.

Сима никогда не заходил в такую даль от Вайла’туна. И потому сейчас не осознавал, сколько ему ещё терпеть эти мучения. От Обители Матерей башни замка казались такими же недосягаемыми, а она располагалась, вероятно, где-то на полпути отсюда. Одним словом, пока не пройдешь – не поймешь.

И он шел. Скрипел зубами, ругался на себя за то, что не внял разуму и не спустился обратно в страшный, зато по меньшей мере сухой подземный ход, тщетно кутался в шубу, высоко поднимал дрожащие ноги, но шел.

И тут, среди унынья и отчаянья, когда мысли сбивались в кучу и отказывались слушаться хозяина, когда, казалось бы, ему было ровным счетом не до чего, кроме мечты о корыте с горячей водой, куске хорошо прожаренного мяса с луком и мягкой перине до следующего полудня, невесть откуда возник подлый вопросик: а зачем тебе все это? Зачем тебе приходилось терпеть лишения, раскрывать заговоры, замышлять заговоры, вербовать заговорщиков, предавать заговорщиков, подчинять свою жизнь чужой воле, сносить лишения, быстро и без остатка выжигать из души угрызения совести, склонять голову перед теми, кто имел власть, сносить головы тем, над кем власть имел ты, куда-то вечно стремиться, чего-то желать, если сейчас ты тот, кто ты есть: одинокий, замерзший никто, бегущий от смерти, уже во многом лишенный жизни, не предоставленный себе, своим желаниям и слепо верящий, что ценой потери собственной свободы, можно приобрести место в иерархии сильных мира сего. До сегодняшнего дня он чувствовал свою избранность и гордился тайным положением. Ему было подвластно многое из того, что никогда не будет подвластно большинству вабонов. Он сравнивал себя с дядей и отмечал, что не очень-то ему и уступает по влиятельности. Уж во всяком случае, не по вызываемому своим появлением трепету. Теперь, когда туман гордыни сам собой рассеялся, Сима с отвращением и ужасом увидел себя со стороны. Он был никем. Да, племянником своего всемогущего дяди. В качестве мальчика на посылках. При том, что мальчиком он не был уже ой как давно. Зачем были все эти предательства, заговоры и убийства, если теперь, обремененный их вечным грузом, он вынужден пугаться собственной тени, прятаться от безразличных к нему фолдитов, сносить дождь и мокрые, теряющие чувствительность ноги, а не сидит в собственном доме и не потягивает любимый медовый крок в обществе нескольких наиболее преданных ему телом и душой служанок? Дядя может себе это позволить. И многие эдели, стоявшие гораздо ниже и дяди, и его самого по положению, тоже могут. Сейчас он видел перед собой их раздираемые смехом физиономии и ненавидел всех. И в первую очередь – себя…

Ему казалось, что он уже очень давно идет под дождем, однако, оглянувшись, Сима увидел невдалеке, в паре сотни шагов крышу давшей ему ночлег избы. Что же происходит? Быть может, действительно стоило рискнуть и отправиться обратно по подземным ходам? Там хоть невидно, какой ты немощный и как медленно идешь. На поверхности все по-другому, все не так, как тебе бы хотелось, мокро, холодно, голодно и страшно. Он сунул руку под шубу и нащупал стрелу. Сомнительное оружие. Если кто увидит, как ты тянешься за пояс, решат, что там у тебя, по меньшей мере, топор, а ты, ты достанешь эту щепку и будешь ею кого-то пугать? Может, её вообще выбросить, чтобы себе хуже не сделать? Безоружных иногда жалеют. Даже фолдиты. А если нет?

Между тем дорога пошла вверх, на холм. Точнее, никакая не дорога, потому что до него никто тут раньше не ходил. Если бы он вышел накануне, до дождя, ему пришлось бы продираться по колено в снегу. За утро дождь прилично погрыз сугробы и вместе со снегом ушел в землю.

С холма открывался обзор получше, и Сима остановился перевести дух. Если он сможет пройти столько же, а потом ещё столько же и так раз пять, он с грехом пополам дойдет не то до туна, не то до первых изб Большого Вайла’туна, во всяком случае, их там, за рощицей зеленых елей было несколько, и из трубы каждой курился слабенький, но такой притягательный дымок. Левее холма, вокруг его подножья медленно катилась одинокая телега на колесах, запряженная худенькой лошадкой. С такого расстояния было не определить, сколько в телеге людей, зато Сима сообразил, что само появление телеги говорит о существовании там проходимой дороги. Вот бы нагнать эту клячу и попроситься на подвоз. Он забыл, что хотел передохнуть и, напротив, прибавил шагу. Тем более что под уклон идти было гораздо приятнее.

На какое-то время дождь перестал. Зато, поднялся ветер ещё сильнее прежнего. Сима тяжело дышал и отфыркивался, сознавая, что пустился в безнадежную погоню главным образом для того, чтобы согреться. Надо заметить, что ему это вполне удалось. Сделалось даже жарко. Каждый шаг отдавал тяжелым ударом в голову. Пустой желудок отчаянно ныл, поедая за неимением лучшего самого себя. Ноги скользили по мокрой жиже и заплетались. Хотелось бросить все, упасть на снег и дожидаться прилета Квалу. Едва ли она страшнее, чем эта его дурацкая затея с путешествием через земли подлых фолдитов, вероятных дружков свирепых лесных дикарей. Сима представлял себе Квалу в виде большеголовой женщины-совы с кривым клювом и вытаращенными круглыми глазами. Собственно, так её представляли себе многие вабоны. В этом образе для Симы было много знакомого и даже отчасти родного: его тетка, жена Томлина, была точь-в-точь сова-Квалу, какой её изображают в форме глиняных кукол, разве что без крыльев. И при этом если она кого и клевала, то исключительно мужа, покорно сносившего её вздорные выпады. С Симой Йедда была строга, иногда открыто отчитывала за то, что представлялось ей недозволительным проступком, однако он разительно напоминал внешне свою мать, её старшую сестру, и до настоящего гнева у них никогда не доходило. В худшем случае Сима отделывался тетушкиным окриком, опускал голову и смирно ждал прощенья. Если Квалу такая же, как Йедда, она может поранить его своими острыми когтями, но при этом во мгновение ока донести до заветного дома. Сима очень живо представил себя парящим высоко над Вайла’туном и увидел сверху крохотные избушки вабонов и маленьких замок, в котором сейчас вершилась судьба всех этих потерявших покой земель. Какая мелюзга, подумал он, вообразив, как пролетает над рыночной площадью, а людишки задирают головы и указывают на него друг другу. Они думают, что владеют чем-то, а на самом деле завтра никого из них здесь не останется, и никто про них не вспомнит. А вон лучники на стенах, изготовились стрелять по нему, не понимая, что ни один их лук до него не добьет. Ничего, пусть попыжатся. Иногда человеку полезно осознать свою никчемность. Чтобы смирить гордыню и вернуться к более насущным делам. А у него сейчас нет дела более насущного, чем пешком, ползком или по воздуху добраться до любимой комнаты в нелюбимом доме, запереться от всех на затвор и предаться блаженному отдыху и долгожданной трапезе!