И вот теперь получалось так, что даже их сила и отвага не могли положить конец новым заговорам. С недавних пор над Вайла’туном нависла угроза вторжения со стороны Пограничья. Сима не знал наверняка, действительно ли шеважа оказались умнее, чем о них думали, или им втихаря помогли, но леса вокруг Вайла’туна наполнились вооруженными отрядами дикарей, причем вооруженными не чем-нибудь, а огнем, считавшимся ранее им недоступным как оружие. Их появление, с одной стороны, наглядно показало всем здравомыслящим вабонам, насколько слаба власть Ракли, и ускорило падение старой династии правителей замка, однако, с другой, оно же заставило разрозненные некогда хозяйства фолдитов, копавшихся до сих пор по уши в грязи и выращивающих корм для остальных вабонов, взяться за ум, осознать, что их используют как живой щит и попытаться объединиться. Вести об этом дошли сперва до Обители Матерей, а через нее – до ушей тетушки Йедды, принимавшей решительное участие в делах мужа, Томлина. Было решено предпринять упреждающие меры, однако вышла проволочка, и с мерами опоздали: несколько тунов умудрились оказать достойный отпор дикарям из Пограничья, поверили в свои силы и в буквальном смысле проглотили посланные против них под разными предлогами отряды переодетых обычными мергами и сверами людей Симы.

Бить тревогу было ещё рано. Фолдиты могли образумиться, могли испугаться, в конце концов, могли уступить наглеющим как никогда прежде шеважа. На совете в Силан’эрне Сима пока умело отмалчивался, однако кто как ни он лучше всех понимал, что в любой момент произойдет невосполнимое – и он утратит свое неприкасаемое положение. Зима ожидалась по обыкновению долгая, а зимой шеважа всегда предпочитали отсиживаться в белых глубинах Пограничья. Значит, на них надежды мало. Фолдиты уже наглядно продемонстрировали всем, что бояться отказываются. Среди них оказались те, кто смог обучить остальных не только владеть оружием, но и с его помощью побеждать, чего никто – даже в Силан’эрне – никак не ожидал. Ума же у фолдитов отродясь не наблюдалось, так что и здесь не приходилось рассчитывать на то, что все обойдется.

Главное, за что ещё цеплялся слабеющими руками Сима, заключалось в несовместимости фолдитов и коварства. Фолдиты слыли простаками и таковыми оставались, судя по донесениям, по сей день. Увидев перед собой врага, к примеру, в лице мергов, они могли, как теперь стало понятно, его уничтожить или переманить на свою сторону. А если враг оставался невидимым? Если никто им на него не укажет? Не пойдут же они войной на своих добрых соседей, жителей Большого Вайла’туна, чтобы по их трупам добраться до причины своих бед – замка с возвышающейся над ним башней. Не пойдут. А иначе не получится. Не подговаривать же довольных своим безбедным существованием вабонов ополчаться. Да и против кого? Раньше был Ракли. Теперь всем объявили, что он плохой. Значит, нужно не враждовать, а радоваться, надеяться на лучшее и терпеливо ждать. Чтобы не было хуже.

Сима предвидел, что скажет ему насупленный дядя Томлин в присутствии задумчивой тетушки Йедды, если он сейчас вернется домой и расскажет о том, о чем говорилось на последнем совете в Силан’эрне. Ничего не скажет. Вынудит самого Симу заговорить и предложить единственный возможный выход для близкого, но все же только родственника, не сына, не родного. И выход этот будет заключаться в том, чтобы Симе самому, ни на кого отныне не полагаясь, отправиться прямиком к фолдитам и на месте выяснить, что к чему. Со стороны это выглядело верным самоубийством, однако и Сима, и дядя знали, что он обязательно вывернется и сумеет оставить всех с носом. Потому что Сима мастерски играл по собственным правилам. Ничем не брезговал. Никому не доверял. Всех презирал. За подобострастной позой скрывал полное отсутствие совести и жалости. Ни один фолдит не будет к этому готов. Грязные трудяги славились не только глупостью и простотой, но и доверчивостью, происходившей, как говорили, от широты их души. При упоминании души Сима обычно брезгливо морщился в сторону от собеседника и вспоминал некоторых своих невольных подружек, которым он эту самую душу любил протыкать язвительными замечаниями, отчего те в лучшем случае давали волю слезам и просили пощады. Поэтому наличие души воспринималось Симой как признак слабости, а где слабость, там обреченность на поражение, если не сегодня, то завтра.

И вот случай сам приходит к нему на выручку, лишая необходимости выбирать, а заодно и отчитываться перед влиятельными сородичами. Нужно только не попасться на глаза преследуемым, проследить их путь, найти доверенных людей и захватить мятежников. В том, что впереди по коридору бредут, невнятно переговариваясь, мятежники, Сима даже не сомневался. Один Гийс чего стоит. Презирает отца. Отличается свободомыслием. Догадлив. Неровен час, пронюхает, кто стоит за смертью его любимого наставника. Нет, надо во что бы то ни стало действовать и действовать решительно. Если выждать подходящий момент и схватить с поличным хотя бы только Гийса, никто не отвертится. Особенно барышни…

Та, что постарше и потолще, годилась Симе в матери. Таких он тоже любил приручать, но не настолько, насколько юных и невинных, к которым явно относилась особа, бодро шедшая впереди. Судя по походке, ей было не более двадцати зим отроду, хотя, вероятно, ещё меньше. Путники доверили ей самый легкий мешок и не доверили факела. Сима не видел её лица, разве что мельком, когда она однажды оглянулась через плечо, но с такого расстояния да ещё при неровных всполохах пламени профиль её ничего ему не сказал. Наверное, хорошенькая. Такие оказываются самыми послушными. Боятся всего, особенно боли. Их почти не нужно ни к чему принуждать силой. Все сделают сами, неумело, зато без лишних слов, а в конце ещё и улыбнуться могут, почему-то надеясь на взаимность. Интересно, кто из троих мужчин – её? Едва ли старик, который замыкает шествие и все время что-то бурчит. Гийс или второй? Если так, то, скорее всего, Гийс. Ему всегда везет, паразиту!

Убаюканный приятными размышлениями, Сима в какой-то момент стряхнул с себя рассеянность и ужаснулся. Он не знал, где находится. Путники по-прежнему шли впереди него, на том же расстоянии, но вокруг был не тот коридор, которым он недавно брел в одиночестве из Обители Матерей. Не было привычных опознавательных знаков на стенах. Вообще никаких знаков не было. Судя по всему, он не заметил, как они свернули не в ту сторону на какой-нибудь развилке, потому что если бы им вздумалось юркнуть в боковой проход, его мозг, настроенный на самосохранение, наверняка забил бы тревогу. Сима всегда ходил по подземелью одной и той же дорогой. Собственно, выбор здешних дорог и направлений был по определению скуден. Но не настолько, чтобы не знать об опасности сбиться с пути. Потому что в таком случае, как он неоднократно слышал и хорошо запомнил, можно было оказаться слишком далеко от того места, где тебе окажут посильную помощь. Из среды знающих людей до Симы доходили слухи, будто существуют такие ответвления от главного прохода, соединяющего Обитель Матерей с Вайла’туном, что если пройти по ним, а потом ещё раза два неудачно свернуть, то выход на поверхность будет поджидать тебя где-нибудь в Пограничье.

Пограничья Сима боялся больше всего остального. Настолько, что никогда в жизни не видел шеважа. Хотя, нет, правды ради стоит признаться, что одного дикаря все же видел и довольно близко. Вернее, не дикаря, а дикарку. Которую притащил в замок Локлан, сумасшедший сын Ракли, и которая недавно исчезла вместе с ним. Но одной мимолетной встречей с рыжеволосой красавицей все его знакомство с обитателями лесов и ограничивалось. И даже это исключение лишний раз укрепило Симу в нежелании попадать в Пограничье.

Дикарка была почти ребенком, с высокими скулами, полными губами и большими раскосыми глазищами с длинными ресницами. И только хищный разлет бровей придавал её лицу выражение озлобленной решимости. Сима стоял за кустами, мимо которых Локлан гордо вел свою пленницу, и её взгляд так полоснул по нему нескрываемой ненавистью, что Сима невольно отпрянул в тень и посмотрел на грудь, не распорота ли рубаха. Если вабонов Сима относил к разряду животных, тупых и послушных, то невольное столкновение с рыжей стервой укрепило его во мнении, что шеважа – зверье. Причем зверье крайне опасное и беспощадное. Так что, возвращаясь к подземным путям, перспектива выбраться наружу где-нибудь под сосной, облюбованной на ночлег многочисленным племенем шеважа, ему ну просто никак не улыбалась.

Поэтому, когда в свое время речь в Силан’эрне зашла о том, чтобы наладить с шеважа если не дружеские, то взаимовыгодные отношения, Сима отважился сымитировать приступ головной боли, лишь бы выбор парламентария для этой тонкой задачи выпал не на него. Из залы его, разумеется, не выпустили, но, пока над ним колдовал здешний доктор, решение было принято, причем Сима так до конца и не узнал, кому было поручено спровоцировать гнев дикарей. Как он уже давно понял, некоторые из собравшихся прекрасно отдавали себе отчет в том, кто именно скрывается под тем или иным капюшоном. В отличие от большинства, к которому был вынужден относить себя Сима, вечно терявшийся в догадках и завидовавший сразу всем. Как-то в разговоре с тетушкой Йеддой он обмолвился об этой, с его точки зрения, несправедливости, на что получил увесистый подзатыльник, как в детстве, и присказку, мол, меньше будешь знать, дольше проживешь. Гораздо более словоохотливым по этому непростому вопросу оказался главный писарь замка, морщинистый старичок с жидкими седыми патлами, очень похожий серыми слезящимися глазами на самого Симу в старости. Видимо, в Симе он тоже видел себя, только в молодости, и оттого был с ним на удивление приветлив и, в чем время от времени убеждался Сима, почти искренен. Звали старика Скелли, и занимался он главным образом тем, что за большие деньги и очень большие услуги не то себе, не то замку, а быть может и членам совета в Силан’эрне правил родословные эделей.

Так вот, этот улыбчивый старикашка встретил высказанную вслух мысль собеседника жутковатым оскалом трупа и ответил вопросом на вопрос: а насколько, собственно, Сима уверен в том, что глухие капюшоны его подельников не скрывают, скажем, рыжих волос. Подобный поворот застал Симу, мягко говоря, врасплох, но заставил лишний раз задуматься о хитросплетениях человеческих судеб. И сделал, как водится, ещё более подозрительным ко всем и всему.

В другой раз тот же Скелли в шутку намекнул о том, что существуют снадобья, точнее, травы, отваром из которых можно прекрасно исправлять природу и, скажем, время от времени просто брать и подкрашивать волосы. Например, чтобы скрыть возраст и седину. Или что-нибудь ещё. Сима взял эту интересную «шутку» на вооружение и довольно скоро обнаружил, что его сопернику, родному сыну Йедды и Томлина по прозвищу Павлин, каждые три-четыре дня по вечерам, действительно подкрашивают волосы. Кадмон был в два раза младше Симы, так что ни о какой седине речи тут идти не могло. Причиной было нечто другое. Отчаянное любопытство взяло верх, и Сима, отчетливо понимая, что подобное, с позволения сказать, расследование, может дорого ему обойтись, воспользовался случаем, проник в покои сводного брата, отыскал на полу под кроватью несколько длинных волосков и позже попытался вернуть им исходный цвет. К счастью, у него ничего не вышло. Если это и в самом деле была краска, она отказалась сходить. Так же как отказалась покидать размышления Симы идея о том, что не только в какой-то момент своей бурной истории, но и сегодня, сейчас, вабоны и шеважа связаны гораздо более прочными узами, чем может показаться непосвященному. Идея эта, конечно, причиняла Симе почти физическую боль, поскольку он считал, что знает предостаточно, чтобы по праву причислять себя, наоборот, к самым что ни на есть посвященным, а тут смотри, какая незадача: щепотка травки, пузырек черно-бурой краски, закрытые двери, и вот уже он раскланивается с дикарем, который не только не трепещет перед ним, но и преспокойно раздает приказы. Сима даже попытался в следующий раз распознать принадлежность носителей капюшонов к шеважа по странностям произношения, однако ничего, кроме изредка подмечавшейся картавости, так и не обнаружил. Речи шеважа он, разумеется, тоже никогда не слышал и никогда не хотел услышать, а потому понятия не имел, о чем все это говорит. Картавых среди вабонов тоже хватало.

Нет, не может быть, думал Сима, вглядываясь теперь в спины тех, кого недавно преследовал и кто вот-вот готов был превратиться в его собственных преследователей. Такие к шеважа не пойдут. Умирать будут, а не пойдут. Я зря переживаю. Наверняка они просто решили обойти Обитель Матерей стороной. Мало ли где ещё есть выходы из подземелья? Почему обязательно в Пограничье? Да потому, перебивал его внутренний голос, что ты самонадеянный дурак и, кроме Пограничья, здесь в округе ничего нет. Можно подумать, ты тут бывал раньше, возражал сам себе Сима. Пробирался в Обитель Матерей и носа наружу не показывал. Ты даже не знаешь, что находится за её стенами. А там живут, между прочим. Такие же как ты вабоны. Ну, не такие же, конечно, но на шеважа они тоже мало похожи. И тебя, если что, примут за своего. Ты и есть свой. Разве что забываешь об этом, а вспоминаешь только, когда приспичит. Ты и одет на всякий случай, как они. И говорить умеешь не тем вычурным языком, которым общаются твои собратья в капюшонах, а всем понятным и ничем не выделяющимся. Это ты при необходимости можешь прикончить своим отравленным кинжалом, кого захочешь, а они что, они ничего, они тебя разве что пожалеют, если увидят. Ты ведь такой весь из себя жалкий, замерзший, с пыльным животом и слезами в глазах. Того и гляди обогреют и накормят.

Сима усмехнулся. Взял себя в руки. Только не раскисать без надобности! Ещё не все потеряно. Эти люди идут своей дорогой, куда бы они ни вела, и не догадываются о нем. У него перед ними всегда будет преимущество. Всегда!

Путники между тем заметно прибавили шагу. Почуяли, видать, скорый конец сумрачного путешествия. Пламя факелов шумно хлопало, сдуваемое встречным воздухом. Так продолжалось ещё некоторое время, пока шедший впереди ни поднял руку. Все замерли. Сима прижался к стене и стал медленно приближаться, ощущая спиной неприятный холод камня. Пока он крался за ними, ему было жарко. Теперь он чувствовал, что замерзает. И готов был, нет, даже хотел размяться. Уничтожить троих ничего не подозревающих мужчин для него было бы несложно. Если только действовать быстро и не позволить выхватить мечи или что там у них есть. В этом деле у него было два лучших учителя: страх и опыт. Он мог бы, не задумываясь, преодолеть разделявшее их сейчас пространство в пару десятков шагов, выхватить смертоносный клинок и раз-другой обернуться вокруг себя с выставленной в сторону рукой. Двоим перерезать глотки одним махом и всадить окровавленное лезвие в глаз третьему. Потом послушать, как будут кричать их женщины. Подождать, пока труп соскользнет с кинжала на пол, и сказать удивленно: «Ну, и кого же вы зовете, барышни? Я уже тут».