Пренебрежения Сима простить не мог. И не прощал. Даже родного отца он без малейшего зазрения с совести отправил в объятья Квалу и до сих пор ни разу об этом не пожалел. Потому что глупый отец не хотел понимать, насколько близка ему тетушка Йедда, и все пытался увести сына за собой, в какие-то пустые словословья, в безденежную проголодь, в жизнь ради жизни, а не жизнь ради роста, власти и славы, к чему стремилась обезличенная душа Симы и что сулила ей близость к сердобольным родственникам погибшей при его рождении матери. Смерть отца от желудочных коликов придала лупоглазому облику Симы ещё больше жалости в глазах дяди Томлина, и тот согласился на просьбы жены взять мальчика под свою опеку. Как будто знал, каким дельным, умелым и преданным наперсником вырастит Сима. Как точно и аккуратно тот будет выполнять все самые щепетильные его поручения. Вплоть до таких, на которые не решились бы куда более отчаянные головы из его окружения. Взять хотя бы не столь давнишнюю историю с устранением несговорчивого Вордена, этого так называемого главного проповедника культа героев, зазнавшегося и зарвавшегося настолько, что стал предъявлять родне Томлина всякие полоумные требования. Сима оставался совершенно спокоен, когда бил мерзкого старика по щекам пока того держали за руки верные слуги и, в конце концов, заставил проглотить ядовитый шарик. Не простил Вордену того, что тот давным-давно предпочел ему другого, да и кого – того самого мальчишку, Гийса, который теперь уводит от него по коридору странную четверку!

Нет, Сима слишком отчетливо осознавал важность момента, чтобы упустить свой шанс. Он решительно вложил отравленный кинжал в ножны за поясом, сунул под мышку потерявший на время всякую важность факел и засеменил следом за далекими отсветами чужого огня.

Глаза уже перестали слезиться.

Они всегда слезились у него от страха, а страх – всегда предшествовал смелому и решительному действию. Иногда Сима даже сам не знал, как вести себя в той или иной непростой ситуации, но на помощь приходил мутнеющий взор, и Сима понимал: вот сейчас я это сделаю. Так глаза принимали решение за него. Большие, почти без ресниц, бесцветные и холодные. Никогда не смотревшие в глаза других людей не то от опасливого нежелания показывать свое к ним презрение, не то из-за ещё большего опасения увидеть презрение в ответ. Очень часто, теряя осмотрительность и глядя на собеседника, Сима вздрагивал от ощущения, будто читает его мысли. И мысли эти всегда были для него нелестными. Иное дело, когда смотришь в глаза жертве, дни которой в этом мире сочтены и только от тебя зависит, наступить смерть мигом раньше или мигом позже. Вот тогда мысли человека, растянутого на дыбе или прикованного к плахе, или подвешенного под потолком вниз головой и ждущего последней боли вселяли в Симу радость своей узнаваемостью, понятностью и простотой. Стоя на пороге смерти, люди восхищались им. Всю жизнь они исподволь думали, каков же будет их конец: внезапный – от стрелы шеважа, спокойный и долгожданный – от старости, мучительный – от болезни или почетный и героический – в неравном бою с врагами. И вот когда оказывалось, что их путь на земле оборвется от руки этого, как им казалось, невзрачного и неприметного человека, они невольно проникались к нему безмерным уважением. Скулили, стонали, мычали – но уважали! Преклонялись! Мечтали целовать перед ним пол, лишь бы он отвернулся, вышел и никогда больше не приходил. Во всяком случае, так казалось Симе.

Сейчас он не боялся. Его увлекало случайно подвернувшееся приключение. Все, что в его жизни происходило случайно, имело далеко идущие последствия. Он случайно убил мать – и родился. Почти случайно избавился от опеки отца – и шагнул в совершенно иное бытие, нежели то, которое готовила ему равнодушная судьба. Совершенно случайно заговорил как-то вслух, будучи уверенным в том, что находится в гостиной зале один – и задел нужные струнки в душе ненароком подслушавшего его мысли дяди. Теперь он не признавал советов внутреннего голоса, некогда пытавшегося захватить над ним власть. Теперь он твердо знал, что что-то или кто-то ведет его по этой жизни, время от времени подбрасывая под ноги скользкие корки случайностей…

– Я не хочу больше думать об этих колодцах! – донеслись до его чуткого слуха слова идущего позади остальных мужчины.

Восклицание не осталось без ответа, однако слов он не различил. Вероятно, говорил тот, кто шел первым.

Тот, кто шел последним, даже не оглядывался. Поначалу Сима держался на почтительном расстоянии и старался не отходить от закругляющейся вправо стены. Ему казалось, что путники вот-вот могут передумать и пойти обратно. Потому что они явно были здесь впервые и не знали точно, куда идут. Поскольку время тоже шло, и ничего не происходило, Сима постепенно успокоился насчет подвоха и стал двигаться легко и смело. Роль преследователя нравилась ему с самого детства, когда он после дождя загонял в замкнутые углы сада отвратительно квакающих лягушек и с упоением забрасывал их камешками. Сколько он их таким образом перебил? Два? Три десятка за лето? Не меньше. Могилки занимали целые гряды на огороде, где слуги высаживали огурцы. С тех пор он предпочитал к огурцам не притрагиваться. Принято говорить, будто огурцы хрустят, когда их надкусываешь. Симе отчетливо представлялось, что огурцы не хрустят, а жалобно квакают.

Путники впереди остановились. Сима машинально присел на корточки и уже собрался было вновь распластаться в ледяной пыли, но люди, переговорив о чем-то, дружно двинулись дальше. Один из мужчин вскоре отстал. Сима снова замер. Не сдержал усмешки, когда понял, что человек приткнулся к стене и справляет нужду. Все люди оказывались на поверку одинаковыми тварями. Что бы они ни думали, о чем бы ни говорили, в итоге природа берет свое. А то, что берет природа, может быть всегда позаимствовано и теми, кто эту природу давно изучил и хорошо понимает. В Силан’эрне было не принято говорить об этом вслух, однако Сима точно знал, что собирающиеся под высокими сводами старики и старухи прекрасно разбираются в тонкостях человеческого устройства и умеют находить правильный подход к любому. Нет, конечно, судя по голосам, доносившимся из-под непроницаемых капюшонов, в Силан’эрне находилось место и довольно юным созданиям, но они были все же исключениями из общего правила. Старость редко берет в жизни верх, зато уж если берет, то там, где это совершенно необходимо. Мерзкие вонючки! Думают, породнились с вечностью и будут всегда указывать ему, как себя вести и что делать. Пусть думают! Пусть считают чем-то вроде женщины в мужском теле или мужчиной с женским именем. Не спорить же с ними. Уж кто-кто, а он-то себе цену знает. Лишний раз промолчит. Если спросят, ответит. Если сочтет уместным и безопасным, скажет. В молчании – мудрость, как говаривала одна неглупая женщина, в какой-то момент почти заменившая Симе мать. И не только мать. Ни до, ни после нее у Симы не было настоящей любовницы. Насмерть напуганные девочки, от которых он иногда, редко, но досыта получал почти все, чего добивался, разумеется, не в счет. Ведь они не любили его, а скорее всего, просто ненавидели за те унижения, которым он был вынужден их подвергать, чтобы лишний раз убедиться – нет, не любят, гадины. Красивые, стройные, упругие, сильные гадины! Которых ему всегда хотелось не только втоптать в грязь, но уничтожить, убить. И которых он, если такая возможность предоставлялась, без зазрения совести убивал. Потому что никаких зазрений не было. Да и совести, по сути, тоже. Он в ней не нуждался. Другим, он точно это видел и понимал, она только мешает. Тогда зачем она ему? Лить горькие слезы о содеянном? Плохо спать по ночам? Терять аппетит? Некстати впадать в уныние? На его веку и так достаточно страхов. Нет уж, не нравится – убей. Нравится – подумай и… убей. Чтобы не боятся разочарования, которое обязательно наступит. Потому что наступает всегда, от всего. Даже в той женщине он, в конце концов, разочаровался. Правда, выглядело все так, будто это она разочаровалась в нем. Поэтому на нее он так и не смог поднять руку, не то что убить. Собственно, при желании это она могла бы его уничтожить. Не стала. Пожалела. Он тогда был слишком молод, чтобы представлять угрозу. Тем более ей, богатой, хотя и чужими деньгами, и знатной, хотя и чужими титулами. Он ей просто-напросто наскучил. Он был ей нужен лишь на короткий срок, на одну зиму, чтобы переболеть одним сердечным недугом и созреть для следующего. Кто от кого получил больше – этот вопрос занимал его порой даже теперь, когда та связь осталась болезненно-сладким воспоминанием. Он не привык давать. И не собирался делать ни для кого исключений. Брать – совершенно иное дело. Брать он любил и умел. От той женщины он, скорее всего, успел взять все, что только смог. Сейчас, когда они иногда встречались на общих эфен’мотах, она по-прежнему благосклонно кивала ему, а он старался делать вид, будто не заметил таящейся в её красивых глазах насмешки, и потому редко кивал в ответ. Теперь у нее был муж, две зимы назад родилась дочь, нескольких отпрысков знатный семейств молва причисляла к шлейфу её новых любовников, и Сима мог чувствовать себя вне опасности. С такой заурядной внешностью, как у него, лишь сумасшедший заподозрил бы, что у той женщины когда-то была с ним чересчур близкая связь. Хотя поначалу Сима наивно побаивался её нового мужа, вхожего в Меген’тор и получившего из рук самого Ракли верительную грамоту на разведение коней для снабжения мергов. Такого предпочтения и таких свобод удостаивались только исключительно доверенные замку эдели. К примеру, его собственный дядя, всемогущий Томлин, тоже имел право на собственное коневодство, однако его хозяйство было ограничено разведением тягловых лошадей. Если бы он в один прекрасный день взялся разводить скаковых, ему неминуемо пришлось бы объясняться перед Ракли. Теперь, конечно, все изменилось: Ракли получил то, что заслужил, Томлин в одночасье обрел право обустраивать все так, как выгодно ему, а он, Сима, избавился от страха перед мужем своей бывшей женщины. Разумеется, он отдавал себе отчет в том, что Томлин, будучи человеком крайне расчетливым и осторожным, никогда не допустит открытых ссор с эделями хотя бы под предлогом того, чтобы не тратить силфуры на содержание лишних телохранителей. И не позволит даже ему, Симе, чинить самоуправство и расправляться с невиновными, от которых больше толку, когда они живы, чем когда посланы в объятья Квалу. Правда, это понимание отнюдь не мешало Симе обдумывать планы потворства своим страхам и своей затаенной ревности, а именно – как настроить дядю против злосчастного коневода, который откровенно переходил дорогу им обоим. Сейчас, наблюдая за тем, как незнакомец, подергиваясь, отходит от стены, Сима невольно вернулся мысленно к предстоящему разговору с Томлином, точнее, к поиску повода этот волнительный разговор завести.

– Эй, Гийс, Тангай, меня-то подождите! – крикнул отстающий, чем развеял последние сомнения Симы в правильности выбранного пути. – Кажется, я понял, почему так происходит.

Что именно происходит и что по этому поводу думает незнакомец, Симу не заинтересовало. Он по-прежнему предпочитал держаться на почтительном расстоянии от путников и размышлять над тем, как лучше воспользоваться складывающейся ситуацией. Уж больно эти люди, среди которых был ненавистный ему Гийс, смахивали на таинственных заговорщиков. Иначе кому ещё могло понадобиться спускаться в подземелье через неведомый колодец, то есть не через обычный ход из замка, и красться, правда, довольно громко, в направлении незащищенной с этой стороны Обители Матерей?

Заговорщики бывали в истории Вайла’туна во все времена. И во все времена с ними было принято расправляться быстро, жестоко и тихо. Чтобы в который раз не переписывать Сид’э и прочие рукописи, объясняющие почему и как все происходило на самом деле. Разумеется, с точки зрения тех, кто их составлял. Сима знал о них лишь потому, что был Симой. И потому что в замке были писари и… писари. Только одни переписывали, а другие писали. А ещё были избранные, которые когда-то писали, когда-то переписывали, а теперь отвечали за главное – хранение. Причем иногда хранение было опять-таки связано с уничтожением. Например, случайным пожаром. Сопровождавшимся подчас не менее случайной гибелью тех, кто хотя бы догадывался о том, что сгорело и почему. Симе это знать разрешалось. Потому что с некоторых пор его основной заботой стало как раз пресечение самой возможности возникновения заговоров.

К ужасу Симы таковых становилось с каждым днем все больше. Более того, они становились все менее заметными. Раньше бунтовали главным образом кто? Ну, хотя бы ремесленники, у которых фра’ниманы в качестве оброка отобрали лишку. Это были даже не заговоры, а местные неурядицы, при которых Симе отводилась роль усмирителя. Жестокого или сговорчивого – в зависимости от обстоятельств и настроения.

Хуже дело обстояла тогда, когда за оружье брались выселенные на окраины Вайла’туна бывшие вояки, ушедшие на покой кто по старости, кто – по причине искалеченности, а кто и за серьезные проступки. С этим сбродом у Симы разговор был коротким, только давался он гораздо большими потерями сил. Каким бы старым ни оказывался зачинщик и его сотоварищи, это все-таки были некогда грозные сверы или мерги, которые, сдавалось Симе, боялись опасностей куда меньше, чем он. Тут уж он сам ни в коем разе не вступал в прения, не махал оружием и вообще не слишком высовывался: только разнюхивал, откуда исходит угроза, и спускал на зачинщиков своих верных псов – тех же сверов и мергов, разве что иной закалки, нежели те, кого им приходилось усмирять. Эти сверы и мерги, в отличие от обычных, упражнялись с оружием и в рукопашных схватках не время от времени, на ристалище под стенами замка, на виду у всех, а каждый день, иногда и ночью, причем вдали от посторонних глаз, в местах, известных немногим, и на деньги, не всегда поступавшие из казны. Все они были отобраны таким образом, чтобы не думать ни о чем, кроме верного служения хозяевам. У них не было семей, они никуда не спешили, ни за кого не несли ответственности. С отрочества им прививали чувство долга, которое к зрелости начинало превалировать над всеми остальными: любовью, жалостью, справедливостью. Те, на кого им указывали пальцем, становились их врагами, врагами Вайла’туна, врагами, которых можно и нужно загонять обратно в землю.