– Где же это ты так лихо пристроился?

– А! Вот и я о том же – лихо! Есть у меня одно местечко укромное, жаль, отсюда не видать. Знаешь, где рыбацкое поселение?

– Кто ж не знает.

– Ну вот, ежели на него идти, а потом к Пограничью свернуть, там вскорости и моя хибара объявится. Не такая, как у тебя была, признаю, но жить можно. И хорошо можно. Даже вдвоем. Намек поняла?

– Что ты там жируешь? Да уж поняла. – Гверна по-прежнему не оглядывалась, но по голосу было заметно, что она улыбается.

– Ну, жируешь, это оно, конечно, громко сказано, но возражать особо не стану. Нравится мне там. Сам, знаешь ли, возвел хоромы. Я ведь по дереву давненько промышляю. Кое-что, говорят, умею. Строил себе избу по старым уставам, до половины в землю врывал, брус тесал, пол доской сосновой выкладывал. Над землей почти не виден, а стоять в полный рост можно. И даже подпрыгивать.

– И часто ты подпрыгиваешь?

– А ещё по секрету могу сказать, что у меня прям в доме вода есть, источником бьет из стены. Удобная вещь. Чистая зараза, зимой холодная, аж зубы режет.

– У тебя и зубы есть?

– У меня все есть, если ты не заметила.

– Заметила, заметила. Что ж ты, раз вольницу любишь, сюда к нам, обычным людям попал?

– Так ведь я не шеважа какой, чтобы в дикости прозябать. И не только для себя строить умею. Вон сын твой, поди, благое дело затевал. Почему, думаю, не помочь ребятам. Жаль, что все так никудышно обернулось.

– Что там у вас стряслось-то? – Гверна впервые оглянулась на собеседника через плечо. – Сказывали, какие-то чужеземцы на вас напали.

– Было дело. Только, сдается мне, чужеземцы нас меньше потрепали, чем свои же. Примчались, согнали всех с работы, повернули рылом к дому и велели уматывать. Очень приятно и полезно. Особенно, когда оплаты за все дни мы так и не увидели. Спасатели! Правильно твой Хейзит рассуждает, что если бы спасти по уму хотели, то людишек бы подкинули, а не забрали. Эй, впереди, там точно дорога есть?

Тангай имел в виду, что теперь им проходилось буквально протискиваться между промерзшими стенами прохода.

– Была б сейчас не зима, – продолжал он, так и не получив ответа, – все б уже давно по уши в грязи были. В тепло тут, видать, нешуточно подтекает. Не хотел бы застрять в ожидании лета. Может, вернемся пока не поздно? Кажись, парочку боковых коридоров мы миновали.

– Нет, мы правильно идем, – послышался спереди спокойный голос Гийса. – Если раньше времени свернем, можем обратно в замок угодить.

– Ты это каким местом чуешь? Может, и меня пока суд да дело научишь?

– Это место не у всех есть, – отозвался Гийс. – Как говаривали наши предки, «как шеважа ни учи, он не ляжет на печи».

– А я и позабыл, что ты лучше нас всех знаешь, как говаривали наши предки! – воскликнул Тангай. – А про умников слыхал?

– Слыхал.

– Ну и…

– «Умника учить, что осоку точить».

– Ишь ты! А я вот другую припоминаю: «умником родился, дураком сгодился».

– Я даже представляю, кто мог такую поговорку сочинить, – заметил Гийс. Ему вторило женское хихиканье.

Тангай хотел было набрать в грудь побольше воздуха, чтобы выпалить очередную порцию колкостей, однако пробираться вперед и без того стало слишком туго. Пришлось выдохнуть. Вроде, полегчало. Да и проход перестал сужаться. Скоро по нему можно было идти снова вольно, не поворачиваясь боком.

– Кстати о печах, – снова заговорил Тангай. – Давно хотел тебя спросить, Хейзит. Ты когда-нибудь раньше из своих камней глиняных печи строил?

– Нет, не приходилось. А что?

– А с чего ты тогда взял, что если большую печь построишь, она будет жар давать, как обычная?

– Ниоткуда. Знаю и все. Ты сам-то в печах понимаешь?

– Понимаю, сам себе лепил.

– И как лепил?

– А ты не заешь что ли? Как водится. Остов сперва деревянный. Потом глину берешь и лепишь. У меня ничего себе, хорошая получилась. Топка глубокая.

– А ещё как можно печь сотворить?

– Как мы раньше иногда творили. Берутся ровные камни и укладываются в глину. Печки получаются покрасивше тех, что на деревянной основе, и тепло хранят, надо сказать, подольше. Только где ж теперь столько камней наберешь?

– Вот ты, считай, сам на свой вопрос и ответил. Мои камни одинаковые, удобнее любого булыжника. Тепло упорно держат. Глина и камень – одно целое получается. Поди плохо! А внутри все как у обычной печи. Должно было получиться.

– Да, – хмыкнул Тангай после короткого молчания, – если чужеземцы наше строительство не разрушат, оно наверняка подлецам нашим замковым достанется. Знал бы, сам бы все там покрушил на дорожку.

– Мы ещё вернемся, – не слишком уверенно отозвался Хейзит.

Он подумал о том, как непросто будет это теперь сделать. Таиться придется не понарошку. Кто выдаст или найдет – несдобровать им всем. По всему чувствовалось, что новые хозяева Вайла’туна стелют жестко. И то, что сейчас им удалось-таки вырваться целыми и невредимыми – редкое исключение из устанавливаемых повсюду правил. Надвигается нечто могучее и страшное. Что зародилось (он этого не знал наверняка, но догадывался какой-то безотчетной догадкой) ещё в пожаре на их первой заставе. Совсем недавно и так давно…

Шедший перед ним Гийс остановился. Поднял руку. Хейзит застыл и ощутил на плечах прикосновение нежных ладоней сестры.

Гийс что-то высматривал впереди, опустив факел к полу.

– Ну что там встали?.. – недовольно начал было Тангай, однако сам сообразил, что впереди опасность, и умолк.

Хейзит вглядывался в темноту из-за спины Гийса, но ничего подозрительного не видел.

– Нас заметили?

– Не знаю… Мне показалось, я заметил впереди такой же свет, как от факелов. Мелькнул и пропал. Нет, вон он!

Теперь Хейзиту тоже померещился отсвет, озаривший вдали стену коридора.

– Если идут сюда, мы пропали, – сказал Гийс почти равнодушно. – Если там пересечение проходов, и они просто идут мимо, нам повезло.

Нет, он не любит мою сестру, неизвестно почему подумал Хейзит. Если бы любил, не говорил бы с таким спокойствием. Если он причинит ей вред, я точно убью его…

– Что там? – словно услышав его мысли, шепнула сзади Велла.

Хейзит ощутил ухом её теплое дыхание, и ему стало ещё отвратнее на душе. Ведь если бы не он со своими вечными задумками, трудилась бы она сейчас в таверне вместе с матерью, улыбалась завсегдатаям, крутила хвостом, пела, да что угодно, только не таскалась бы по холодным подземельям, пугаясь каждого звука и отсвета. Или это он сам пугается? Неважно. Он втянул её в это никому не нужное приключение. Обрек на скитания от одного убогого угла к другому. Ему вспомнился их с товарищами по несчастью полный опасностей переход через Пограничье. Но среди них не было слабых женщин. И то удовольствие получилось не из приятных. Тот одинокий всадник…

– Идем. Кажется, пронесло, – сказал Гийс и решительно двинулся вперед.

В самом деле, впереди их ждала развилка. Проход выходил под прямым углом в коридор, куда более широкий и удобный для передвижения. Не оставалось сомнения в том, каким путем пользовались чаще. Вправо и влево, насколько хватало света, виднелись торчащие из стен древки потушенных факелов. Хейзит потыкал ногой в пол и обнаружил под тонким налетом пыли выщербленную поверхность массивного камня.

– Вот это да! – не сдержал он восклицанья и пояснил, перехватив заинтересованный взгляд матери: – Этому коридору, наверное, тысяча зим, а то и больше! Каким богатством камня нужно располагать, чтобы класть его под ноги! Но зато он нас всех много раз переживет. Я даже не представлял, что под землей скрывается такая красота!

– Тут все – камень, – заметил Тангай, благоговейно поглаживая ладонью стену. – Сдается мне, что наши далекие предки сумели укротить его и прорубили ход прямо в скале. Ничего подобного никогда не видел…

Гийс был настроен более практично. Он тоже осматривал стены, однако интересовал его вовсе не материал, а то, что на нем нацарапано. Не обнаружив никаких опознавательных знаков напротив выхода, он вернулся к только что пройденному коридору и здесь нашел то, что искал.

– Вот, видите? На этой стороне изображен круг, а на соседней – прямоугольник. Круг означает «колодец». Оттуда мы пришли. Вытянутый вверх прямоугольник изображает главную башню замка. Туда нам, думаю, не надо.

– А почему в обратном направлении нет никаких квадратиков и кружков? – поинтересовалась Велла.

– Ну, наверное, потому, что в той стороне находится то, что и так всем известно – Обитель Матерей.

– Или наоборот, – добавил Хейзит. – Слишком много возможностей, чтобы всех их здесь изобразить.

– Вот это мне нравится больше! – похлопал его по плечу Тангай. – В любом случае мы идем туда.

– Это не ты, случаем, придумал: «чем дальше в лес, тем больше дров»? – поинтересовался Хейзит, поправляя мешок и решительно поднимая над головой зачадивший факел.

– Глупости! – отозвался Тангай и протянул руку Велле, предлагая помощь. – Чем дальше в лес, тем дров меньше. Дрова всегда заготавливают на опушке. Какой дурак потащит дрова из чащи?

– Никогда не думала, – улыбнулась своим мыслям Гверна, наблюдая за дочерью, которая сделала вид, будто не заметила руки старого дровосека, и, обогнав брата, пошла следом за Гийсом. – Но в таком случае ты не станешь возражать, что «аппетит приходит во время еды»?

– Если вам так угодно, вифа Гверна. – Тангай изобразил неуклюжий поклон. – Хотя, на мой взгляд, во время еды приходит разве что сон. И чем еды больше, тем послеобеденный сон крепче.

– Опять проголодался? Недавно ведь ели.

– И ели, и спали, – вздохнул Тангай. – Самая пора опять поесть.

– Вы с нами или останетесь здесь разговаривать? – прервал их Хейзит. – Гийс и Велла уже уходят.

Они дружно прибавили шагу в направлении удаляющегося факела, не замечая прикованного к ним взгляда двух слезящихся глаз.

Глаза, почти бесцветные, чуть навыкате, с большими черными зрачками, как у ящерицы, каких немало водилось в стародавние времена в этих подземных коридорах, принадлежали распластавшемуся в укрытии человеку. Если бы Гийс или Хейзит сделали несколько лишних шагов в сторону, отмеченную на стене прямоугольником, они обязательно наткнулись бы на него. Человек в отчаянии ждал этого и готовился, пряча под меховой полой грязного плаща острый, как змеиное жало, кинжал. Однако они этих шагов не сделали, и теперь были живы и здоровы, не подозревая, какой опасности только что избежали. Потому что острие кинжала, как и змеиные зубы, несло в себе смертельный яд, вполне достаточный для того, чтобы убить одним-единственным уколом.

Затаившегося во вновь сгущающейся тьме незнакомца звали женским именем Сима. Такова была воля его покойного отца, который ждал появления дочери, а не лупоглазого и надрывно орущего мальчугана. Кроме того, преждевременное появление на свет Симы убило его мать, и безутешный отец увидел в невыразительной физиономии сына её ушедшие в небытие черты. Произошло это неоднозначное событие без малого за тридцать с лишним зим до того, как Сима спешно загасил свой факел, распластался на грязной земле, спрятал на груди отравленный кинжал и стал слушать, о чем говорят появившиеся из бокового прохода путники. Их восторги по поводу каменного пола и стен он пропустил мимо ушей. Сразу видно, случайно сюда забрели. Замечание насчет колодца, откуда они якобы пришли, заинтересовало его, поскольку Сима хорошо знал здесь только одну дорогу и сворачивать в незнакомые проходы страшно боялся. Названные в разговоре имена ничего ему не сказали, кроме разве что одного. Гийсом звали сына добившегося в последнее время огромной власти Демвера, военачальника всех сверов Вайла’туна. Означает ли это, что то был сам Гийс или кто другой, носящий схожее имя, Сима понятия не имел, поскольку лежал по большей части лицом вниз и не видел говоривших, разве что со спины, когда они отправились-таки восвояси.

Теперь Симу терзали сомнения. В самом деле, он только что пришел оттуда, куда направлялась эта беспечная компания. И совершенно не хотел вновь оказаться в Обители Матерей, куда ходил часто, но всегда не по своей воле. С другой стороны, он никогда прежде не встречал здесь посторонних, что само по себе было до крайности любопытно, а тем более, когда один из них мог и в самом деле оказаться сыном второго правителя замка. Потому что первым был все ж таки Тиван, командовавший самой дорогой частью войска – всадниками. Оба добились того, о чем так давно мечтали, и чахли над своей победой, как чахли над драгоценными свитками бестолковые писари.

Сима улыбнулся этому неожиданно возникшему в голове сравнению. И те, и другие понятия не имели об истинном положении вещей, каким его видели, правда, весьма немногие, допущенные до святая-святых Вайла’туна – Силан’эрна или Залы молчания в Обители Матерей. Сима был одним из них. Был по праву рождения. Нет, разумеется, его род не числился среди всех этих никчемных эделей. Мишура и чины настоящим наследникам по крови просто незачем. Зато младшей сестрой его покойной матери была Йедда, жена Томлина, вот уже столько зим самого богатого человека в Вайла’туне. Для посвященных этим все сказано.

Скрытый от посторонних глаз темнотой, Сима поднялся на ноги и небрежно отряхнулся. Пыль и грязь никогда не казались ему чем-то недостойным. Какая разница, если их можно в любой момент смыть и облачиться в чистые одежды? Но сколько от них может быть иной раз пользы, когда нужно скрываться, как сейчас, или прикидываться простым вабоном или даже фолдитом! «Упасть в грязь лицом» – какой же в этом позор, если потом ты встанешь живым и невредимым? Те, для кого это считалось позором, где они? Спят в могилах. Гниют в Пограничье. Пошли на корм ястребам и муравьям. А он, Сима, не ведает такой странной вещи, как гордость, и прекрасно себя ощущает. Даже сейчас, сплевывая и скрежеща песком на зубах.

И все-таки пора принимать решение. Куда идти дальше? В Вайла’туне его ждут с подробным рассказом о вчерашнем собрании в Зале молчания. Дядя Томлин не смог прийти сам и в очередной раз послал смышленого, в отличие от родного сына, ленивого «Павлина» Кадмона с вечно открытым слюнявым ртом – Сима брезгливо поморщился – бедного племянника, с детства не знавшего отчего крова и родительской любви, зато умевшего все быстро подмечать, запоминать и складывать в уме в стройные последовательности. Но если сейчас он поспешит к дяде, то упустит возможность узнать, куда и зачем направляются двое мужчин и две женщины под предводительством юноши, чье имя и голос удивительно схожи с именем и голосом того самого Гийса, который никогда не лебезил перед Симой, избегал его, а во время редких и коротких встреч в замке мог запросто выказать обидное пренебрежение.