Тангай расхохотался. Видя, что все смотрят на него либо осуждающе, либо в ожидании объяснений, махнул рукой и отвернулся.

– Те, кто сейчас пришли к видимой власти, включая, разумеется, и моего далеко не безгрешного отца, исполняют чужую волю. Волю тех, кому Ракли до поры до времени не давал возможности расправить плечи. Пока они ни раскачали под ним и без того шаткий трон.

– Кажется, я уже знаю, чьих имен ты не спешишь называть, – сказал Хейзит. – Это Скирлох и Томлин. Угадал? Не удивляйся, я изначально подозревал этих толстосумов, у которых не стеснялся занимать силфуры даже сам Локлан. Кто как ни они больше других заинтересованы в том, чтобы заменить меня, человека Локлана и Ракли, своими мастерами, которые бы пустили лиг’бурны не на дело укрепления застав, о чем пеклись мои люди, а на постройку ещё более дорогих и величественных домов для себя. Да что там домов – замков!

Гийс промолчал. Потом поднял на Хейзита удивительно спокойный взгляд голубых глаз и сказал:

– Ты действительно считаешь, что их могут волновать подобные пустяки?

– Ничего себе пустяки! – крякнул Тангай. – Ты разве не понимаешь, чем подобные «пустяки» могут обернуться для всех вабонов?

– Погоди, Тангай! – снова подала голос Гверна. Голос по-прежнему сильный, но теперь полный материнской тревогой. – Говори, Гийс.

– Я уже почти все сказал. И Хейзит правильно меня понял. Но не до конца. Одних только денег, пусть даже больших, нынче мало. Всегда за ними должна стоять какая-то идея. Без идеи деньги пропадут, утонут в Бехеме, сгниют в карьере. Так вот, хуже всего то, что такая идея теперь есть. И провозгласил её вовсе не Скирлох и даже не Томлин, через которого мы уже вкусили и ещё вкусим немало бед. Вдохновителем того, с чем мы сейчас имеем дело, стал…

– … Скелли, – догадался Хейзит.

– Совершенно верно, – не удивился Гийс. – А знаешь почему? – Вслушавшись в наступившую тишину, он негромко, но очень отчетливо договорил: – Потому что для того, чтобы положить конец истинному роду Дули, мало изничтожить Ракли и его потомков, из которых в живых остался один только Локлан. Если остался, конечно, о чем мы едва ли когда узнаем. Ворден успел рассказать мне, что докопался до самой главной тайны культа героев…

– Постой! – спохватился Хейзит. – В этой самой комнате один умный человек рассказывал мне историю, описанную в рукописи Сид’э, которая хранится вон в тех бутылях. Про двух жен Дули, Рианнон и Лиадран, которую мы с детства привыкли считать его сестрой. Помнится, он говорил, что её потомки сегодня сами не догадываются о своей родословной, иначе им бы тоже несдобровать. И называл, кстати, имена: Тивана, командующего мергами, и Эдлоха, главного строителя замка.

Гийс кивнул:

– Все сходится. Кого ещё из ныне живущих потомков Дули ты знаешь?

Хейзит вопросительно посмотрел на мать. Та пожала плечами. Тангай не заметил взгляда Хейзита – все его внимание было поглощено Гийсом. Который, так и не дождавшись ответа, продолжал:

– Ворден рассказал мне, что от брака Дули и Рианнон по сей день среди нас живут, хотя и не слишком здравствуют, три рода. Род Ракли. Род Олака, верного помощника Локлана. И твой род, Хейзит.

Сказано это было так просто и невыразительно, что никто из слушателей поначалу не понял смысла слов. Велла рассмеялась. Гверна последовала её примеру. Хейзит подавил улыбку и подмигнул Тангаю. Как ни странно, старый дровосек единственный не поддался всеобщему веселью.

– Если это так, – сказал он, – то нас никогда не оставят в покое…

Теперь все снова смотрели на него, ожидая объяснений. Вместо них он поднес ко рту невесть откуда появившуюся у него в руках бутыль, запрокинулся и сделал несколько жадных глотков. Вытер рукавом губы, икнул и посветлел.

– Им вовсе не нужен твой секрет, Хейзит. Им гораздо нужнее ты сам. В смысле того, чтобы тебя не было.

Хейзит видел, как старик открывает рот и что-то говорит, однако не слышал ни слова. До него только сейчас дошел смысл произнесенного Гийсом утверждения. Орелия! Эта девушка была его родней. Далекой, но родней. Как и сам Локлан. Где бы они теперь ни странствовали, порознь или по-прежнему вместе, они не ведают об этом. Он один знает их тайну. Знает, хотя и не верит. Откуда…

– Гийс, мне нужны доказательства, – с жаром выпалил Хейзит, очнувшись после мгновенного забытья. – Откуда твой Ворден взял, что мой отец вел родословную от Дули? Где это записано?

– Не отец, а мать, – поправил Гийс. – Вот она, спроси её. Я не знаю подробностей. Но я верил и верю Вордену. Он никогда не лгал.

– Но откуда?!

– По его словам, записи и в самом деле существуют. Но доступа к ним нет ни у кого.

– Как такое может быть? – Велла смотрела на мать, ожидая от нее неизвестно чего, однако Гверна хранила молчание, напряженно изучая свои руки. – Я тебя не понимаю.

– Незадолго до смерти Ворден поведал мне, что пытался отыскать эти свитки в том месте, где когда-то, давным-давно, будучи ещё молодым послушником вроде меня, случайно натолкнулся на них в подземелье Меген’тора, однако их там больше не было. Он подозревал, что если Скелли не уничтожил их, заменив собственными творениями родословной Дули, то надежно перепрятал. Одним из вероятных тайников, предполагал Ворден, Скелли мог избрать Айтен’гард.

– Значит, доступ к свиткам все-таки есть, – подытожил услышанное Тангай.

– Если они в Обители Матерей, считайте, что нет. Вы там не были, и потому не знаете. А я был прошлой зимой.

– Я тоже там был, хотя и много зим тому назад, – повысил голос Тангай. – И могу сказать, что ничего там такого уж страшного нет. Тем более если ты сможешь отыскать туда дорогу по подземелью. Разговор со старушками я, так и быть, беру на себя. Зато в случае успеха у нас в руках окажутся такие вопиющие доказательства вранья нынешних наших правителей, что поднять людей на праведный бунт против замка будет лишь вопросом времени.

Гийс смотрел на собеседника и слушал его бравые речи с жалостью. Так мудрый отец смотрит на безалаберного сына, рвущегося торить собственный путь рядом с заботливо протоптанной тропой, очищенной он острых камней, снежных заносов и подлых капканов.

– Кроме старушек, – сказал он, когда Тангай гордо умолк, – в Айтен’гарде много такого, о чем ты даже не догадываешься. Иначе ты едва ли рискнул бы предлагать нам сейчас идти туда, разумеется, если ты хоть сколько-нибудь дорожишь жизнями этих женщин. – Он кивнул в сторону Гверны и Веллы. – Да и к «старушкам», как ты их ласково назвал, тебе вряд ли удастся добраться, не свернув по дороге шею.

– Это ты о чем, приятель? – Тангай побледнел. – Уж не ты ли их защитником заделался?

– Да нет, не я. Там и без меня есть кому за них заступиться. Некоторых девочек с первых дней учат не бояться убивать. А других – правильно и красиво давать жизнь. – Гийс покосился на слушательниц. – Третьих же с молодых ногтей обучают её продлевать. Себе и тем, кому положено. Насколько я знаю, первых послушниц – большинство. Они умеют стрелять из луков и арбалетов и владеют мечами, ножами и копьями получше виггеров, знают слабые места на теле человека, а если нужно, то могут приготовить восхитительный яд, который ты, не задумываясь, примешь из их рук и выпьешь с благодарностью.

– Где-то я все это уже слышал, – хмыкнул Тангай, однако голос его звучал не так вызывающе, как прежде.

Никто не замечал изменений, происходивших в это время с Хейзитом. Не замечал и он сам, судорожно нащупывая ближайшую табуретку и усаживаясь, чтобы опередить подкашивающиеся ноги. Орелия… Моя далекая, неведомая, недостижимая любовь! А теперь ещё и сестра… Ты ведь тоже провела не одну зиму в этой Обители. Чему учили тебя? Убивать? Или «давать жизнь», как витиевато выразился Гийс, хотя все поняли, что он имеет в виду? Неужто за твоей удивительной, нездешней внешностью все это время скрывалось чудовище? Или, что ещё ужаснее, обычная хорена35, каких он с возрастом стал все чаще замечать среди обитательниц даже Малого Вайла’туна? Да хоть бы и не обычная! Какая гадость! Почему он не задумывался об этом раньше? Почему нужно было потерять работу, дом и друзей, чтобы услышать не внутренний, давно пробивавшийся к нему голос рассудка, а равнодушные слова вечно невозмутимого любовника сестры? Родной сестры. Нет, этого просто не может быть! Потому что если это так, если хоть что-то из сказанного сегодня – правда, если заговор против ныне здравствующих потомков Дули зрел давно, то… тэвил, то за жизнь Локлана и его малочисленных спутников он не даст и сломанного ногтя. Хейзиту вспомнились глаза Орелии, которыми она смотрела на Локлана в тот последний их разговор в доме Томлина, на приеме по случаю, кажется, дня рождения его мерзкого сыночка. Тогда ему показалось, что она по-женски стремится привлечь к себе внимание столь видного жениха, наследника правящего рода, храброго, красивого, решительного и… угодившего в западню. Он слушал их разговор, слыша лишь то, что позволяла ему услышать жгучая ревность. Бедный Локлан! Она обольщала его и заговаривала ему зубы лишь затем, чтобы втереться в доверье и ступить на один с ним плот. Тэвил! Она могла не знать, что он приходится ей далеким братом. Наверняка не знала. Зато знала наверняка, как расправиться с ним. Любовью. Или ядом. Или острым клинком. Он, Хейзит, все это чувствовал, почти предвидел, но приказывал себе терпеть, считая непозволительным малодушием. Нет, конечно, он ничего не понимал, не слышал в её неожиданных речах измены. Это сейчас, когда Гийс, сам того не желая, задел больные струны его истомившейся по покою души, Хейзит живо нарисовал в воображении и взгляд Орелии, и изумленную улыбку Локлана, и напряженное лицо Олака, её отца, и грязные закоулки Айтен’гарда, заваленные сейчас белоснежными сугробами…

– Хейзит, тебе плохо?

Велла тормошила его за плечо и вопросительно заглядывала в глаза. Он мотнул головой. Вероятно, просто задремал, потому что его спутники успели поменяться местами: мать стояла за столом и перебирала содержимое мешков, Тангай светил ей факелом и что-то жевал, а Гийс… где же Гийс? Его нигде не было видно.

– Куда он делся? – Хейзит вскочил на ноги, чуть не опрокинув табурет и напугав сестру. – Вы что, отпустили его? Совсем сдурели?

Гийс появился раньше, чем обиженная Велла успела ответить. Отодвинул рукой кожаный полог при входе и вошел, поправляя штаны. Сказал с довольной ухмылкой:

– Ну, кто следующий?

Хейзит вопросительно посмотрел на сестру. Та отвернулась, скрывая не то смущение, не то улыбку.

– Сходи на дорожку, – посоветовал ему Тангай и причмокнул.

– А мы что, уже уходим? Неизвестно куда?

– Двигаться неизвестно куда лучше, чем сидеть на месте, – заметила Гверна, не отрываясь от дел. – Тем более что у нас все равно через некоторое время кончится вода. Гийс уверяет, что сможет найти дорогу в подземелье.

– Собираешься вести нас в Обитель Матерей? – уточнил Хейзит.

– Есть другие предложения? – Гийс развел руки, словно ожидая услышать более привлекательные идеи.

– И что мы там будем делать? Воевать со старушками? Пробовать на язык, не пересолен ли яд? Разве не ты нас уверял, что в Айтен’гарде водится всякая нечисть? Или может быть, у тебя там знакомые? – Хейзит чуть было не продолжил свою мысль и не упомянул хорену, но вовремя спохватился: рядом стояла и слышала их разговор сестра. Да и вообще как-то странно, что недавние приятели теперь испытывают друг к другу неприязненные чувства и используют всякий повод, чтобы сказать колкость. Во всяком случае, один из них, Хейзит, потому что Гийс сохранял благожелательный вид и продолжал с внешней невозмутимостью сносить выпады в свою сторону. – А мы разве не можем выбраться из подземелья где-нибудь в другом месте? Подальше и от замка и от Обители одновременно.

– Если найдем по дороге выход, то именно так и поступим, – снова заговорила Гверна, затягивая очередной готовый мешок. – У меня после отдыха появились кое-какие мысли о том, где нас ещё могут приютить.

– Уж не хочешь ли ты, ма, прибегнуть к гостеприимству Ротрама?

– Меньше всего на свете! Ему сейчас точно не до нас. Бедный Ротрам! Если нам когда доведется ещё свидеться в моей таверне, обещаю, что не возьму с него больше ни силфура. Настоящий мужчина! Один вышел к вооруженной толпе. Как-то там ему пришлось?

– Думаю, не сладко, – хмыкнул Тангай. – Если только он не мастер поболтать натощак. А то, гляди, может, и повезло под конец. Толпа – это дело такое. Непростое. В любую сторону повернуть способна. Ежели на него поперла, то его уже нет в живых, да и таверну вашу разнесли по снежку в щепки. А если не разнесли пока, то, думаю, и он жив-живехонек. – Тангай подобрал со стола два мешка. – Ну что примолкли, соколики? Пошли что ли?

– А рукопись! – спохватился Хейзит.

– Я все собрала и свернула, – уперлась ему в грудь твердой ладошкой Велла. – Завернула в пустой мешок и положили в твой. Хочешь, я понесу.

– Нет уж, я лучше сам… Благодарю.

– Тогда дай мне факел.

Один за другим они покинули давшую им недолгий, но своевременный приют комнату, в которой невидимо вместе с ними присутствовал дух мужа и отца.

Освобождение Гийса стало для всех облегчением, для кого моральным, а для кого и физическим. Теперь он тоже мог нести мешки, факел и его не нужно было тащить или подталкивать. Велла двинулась было за ним следом, однако Хейзит оттеснил её и бросил вопросительный взгляд на мать, которая молча кивнула и пошла следом за детьми. Замыкал шествие по резко начавшему сужаться коридору Тангай, заметно повеселевший после привала.

– Я понимаю так, – говорил он в спину Гверне, – что с соседями вам не крупно повезло. Завистливые они оказались, недобрые и все такое. Добрые соседи на вашу домину не ополчились бы.

– Тебе почем знать, мил человек? – не оглядываясь, буркнула Гверна.

– Это ты, хозяюшка, правильно заметила. Мне соседи как порода не известны. Я их в свое времечко предостаточно повидал и при первой оказии решил подальше отселиться. Чтобы если уж соседи, то сосны да вольный ветер. Ни тебе криков, ни гостей незваных, ни склок под окнами, ни косых взглядов.