– Если я тебя и отпущу, то только головой в прорубь! – отрезала Гверна. – Ишь как заблеял! А вы что до сих пор стоите, рты поразевали? Я сказала – в амбар их. – Она сверкнула глазами в сторону трупов. Заметила нового гостя. – Здравствуй, Ротрам. Не ко времени пожаловал, как видишь. Прости, угостить, похоже, не скоро ещё смогу. Да только теперь, все путем будет: Хейзит вернулся, зря я переживала.

Ротрам решительно переступил через неподвижные тела и подошел к ней вплотную.

– И я не зря пришел, и ты не зря переживала, – жарко выдохнул он почти ей в лицо. – Дело есть. Поговорить надо.

Она тяжело поставила мешок на лавку, кивнула сыну, мол, про амбар больше напоминать не буду, и пошла обратно на кухню. Ротрам невольно залюбовался её молодой статью, выражавшейся в прямой спине и уверенной, неспешной походке. Кто бы знал, будет ли вот так же выглядеть его Кади, когда родит двоих детей и доживет до её зим? Закра, может, и знает, да что толку…

– Выкладывай. – Гверна повернулась к нему порозовевшим от возбуждения лицом и прислонилась спиной к остывающей печке. – У тебя такой вид, будто за тобой шеважа гнались.

Ротрам не был расположен перешучиваться.

– Совсем дела наши плохи. Тех, что связаны, нельзя ни убивать, ни в живых оставлять. Отпустишь: нагонят и обязательно схватят, где бы мы ни прятались. Убьешь: месть за них страшная будет. Того парня, которого твой Хейзит дружком своим называет, я ещё с порога признал. Это Гийс, сын не кого-нибудь, а самого Демвера. Кто это, тебе, думаю, не нужно рассказывать. Я с ним с некоторых пор даже торговать перестал, настолько он последнее время звереть начал. Видно, чуял, к чему все идет. Сынка обидишь, дня не проживешь.

– Что-то странно ты говорить стал, Ротрам, – подняла бровь Гверна. – Не узнаю я тебя. Раньше ты всем нам дельные советы давал, а теперь у тебя одни вопросы неразрешимые на языке.

– Извини уж, волнуюсь я. Совсем, знаешь ли, неохота мне под старость раньше времени без головы оказаться. Были у меня давеча кое-какие задумки на ближайшее будущее.

Гверна по-мужски положила ладонь ему на плечо, обрывая поток слов.

– Что бы ты сделал на моем месте?

– Я и есть на твоем месте! – Ротрам в сердцах саданул себя по колену. – Все мы на одном и том же месте. И именно поэтому я окончательно запутался…

– Знаешь, когда мне бывает трудно, я представляю себе Хокана и думаю, а что бы сейчас сделал он. – Она внимательно смотрела ему в глаза, которые тоже видели и помнили её мужа. – Иногда его дух подсказывает мне правильный путь.

– И что он подсказывает тебе теперь? Ведь он наверняка не стал бы их убивать.

– Не стал бы, – улыбнулась она одними губами. – И мы не станем. То, что случилось здесь, очень скоро перестанет быть тайной, неважно, помилуем мы наших пленников или нет. Если тебе успели рассказать: когда они пришли, тут было достаточно народу, чтобы поднять в Вайла’туне гвалт раньше, чем мы отыщем подходящее укрытие. Я знаю, потому что сидела с ними в собственном подвале.

– Тебя держали в подвале?!

– Там, кстати, припасено немало еды, так что с голодухи не умрешь.

– Я не знал… Если так, то я, пожалуй, соглашусь с тем стариком, что размахивает своим топором и грозится всех перерубить. Что, прямо заперли?

– Им что-то нужно было от Хейзита. Я повидала многое на своем веку и по тому, как они сюда заявились, могу сказать: ребята серьезные. Это сейчас они тихие, потому что связанные.

– Как же Хейзиту удалось их всех стреножить?

– Потом сам его спросишь. Мы тут, кажется, не об этом пришли поговорить.

– Да, ты права. Так значит, будем их отпускать?

– Нет, тоже запрем в подвале. И тряпками рты позакрываем. Придется уносить ноги.

– Ты понимаешь, чем все это может кончиться?

– Ты про таверну? Сдается мне, что это ужè кончилось. – Она грустно вздохнула и снова улыбнулась. – Сам ведь видел: как Хейзит в свое дурацкое предприятие ввязался, посетителей поубавилось. Да и устала я на одном месте сидеть…

Ротрам видел, как непросто даются ей эти слова. Гверна успокаивала себя и пыталась найти повод, оправдывающий решение, которое она приняла. Вероятно, только что. Таверна была для нее всем. Он с трудом представил её себе не на кухне, среди паров и запахов, и не в зале, перешучивающуюся со старыми знакомыми, которым она любила выносить кушанья сама. Когда бы он не заходил сюда, рано утром, по пути в ближайшую оружейную лавку, или вечером, по дороге домой, она всегда была тут, радушная, гостеприимная, неунывающая, красивая. И летом, и прошлой зимой, и десять зим назад. Тэвил, сколько же они знакомы? Ещё Хейзита на свете не было. Ещё был жив отец Ротрама, могучий фолдит, владевший собственным большим торпом34, на котором разводил скот и даже лошадей. Теперь на месте их родового жилища новые хозяева засевали то овес, то пшеницу, а сараи, где в детстве Ротрама обитали красавцы-кони, перестроили в просторные амбары. А все потому, что отец, помнивший ещё более древние времена славной вольницы вабонов, до последних своих дней отказывался признавать единоличное право замка на разведение и продажу верховых лошадей, частенько спускал с порога чересчур навязчивых фра’ниманов, приходивших требовать положенный все тем же замком оброк-гафол, и предпочитал на эти деньги поддерживать собственное «игрушечное войско». Игрушечным оно, правда, только так называлось, в действительности же было вполне обученным и боевым и могло неплохо постоять за себя и за тех, кто готов был платить за свою охрану. Впоследствии Ротрам, сделавшийся с возрастом предводителем этой бравой дружины, вспоминал, что охранять хозяйство отца и его близких друзей им, собственно, приходилось от всё тех же людей замка, считавших своим долгом постепенно прибирать к рукам не только близлежащие земли, но и отдаленные, никогда никому впрямую не подчинявшиеся торпы и целые туны. Шеважа в те времена сидели где-то в Пограничье смирно, носа не показывали, и про них никто даже и не вспоминал. Зато битва за самоопределение торпов и судьбу лошадей разгоралась нешуточная. Отец Ротрама никого и ничего не боялся, на Гера Однорукого, тогдашнего правителя Вайла’туна и отца Ракли, поплевывал с самого высокого дерева, а сыновей воспитывал в жизни по совести да по чести. Это означало, что сидели они в своем торпе тихо и спокойно, никого просто так по собственному почину не трогали, но стоило кому-нибудь, то есть очередному отряду виггеров, пожаловать к ним под предлогом охраны особенно храброго фра’нимана, решившего доказать хозяевам свою преданность, вся дружина поднималась как один: вооружались кто цепами, кто кистенями, кто дубинками поувесистей, а кто и мечом острым, и прямо на открытом поле перед торпом устраивалось лихое побоище. Сперва на их стороне принимали участие даже те и соседей, что были поудалей, да только со временем силы замка крепли, а молодые дружинники старели, и постепенно соседи сами собой отвалились, предпочтя на всякий случай исправно платить ненавистный гафол – лишь бы не трогали. Потом один за другим в стычках с виггерами стали гибнуть братья Ротрама. А уж со смертью отца сопротивление постылой власти и вовсе сошло на нет. Ротрам к тому времени уже не то что в дружине не состоял, а занялся совершенно не угодным отцу делом: завел знакомство с некоторыми кузнецами из близлежащих тунов и стал торговать их товарами с бывшими кровными врагами – военачальниками всяких мергов и сверов, которых к тому времени тоже почти перестали занимать внутренние распри с обитателями Большого Вайла’туна. Для них теперь куда как важнее стала война с поднявшими голову лесными дикарями. Война эта была для них более выгодна и, как ни странно, менее опасна, чем жестокие стычки с соплеменниками. Сейчас Ротрам прекрасно понимал, почему. На содержание постоянных войск, включая замковую гвардию да многочисленных линт’эльгяр, то есть защитников возводившихся чуть ли не по всему Пограничью застав, казна выделяла куда больше средств, чем на внутренние разборки. С другой стороны, шеважа оказались врагом, хотя коварным и многочисленным, зато не таким твердым и упорным, какими были собраться Ротрама по оружию. Да и оружием, собственно, они заметно уступали закованным в доспехи, хорошо обученным воинам Гера, а потом и Ракли. Тогда же Ротрам ни о чем этом не догадывался, зато он во время почувствовал, куда ветер дует и тоже проявил по-своему недюжинную храбрость, пойдя против железной воли отца. В итоге он покинул отчий дом и перебрался поближе к замку, куда вскорости до него дошли слухи о безвременной кончине озлобившегося на весь свет родителя. Предателем Ротрам себя никогда не считал. Ведь не зря же на его совести была кровь не одного и даже не двух засланных на торп виггеров. О чем, правда, никто, кроме него, больше не знал. Просто, убеждал он себя впоследствии, я вырос, перерос эти детские забавы, понял откуда берутся силфуры и научился их преумножать праведными трудами в общем-то на благо всех вабонов, а не пытаться сберечь нажитое ради себя. В последнем замечании он, конечно, хитрил, поскольку прекрасно понимал, что отец старался ради них с братьями, ради продолжения их рода, быть может, даже ради сохранения всего того родового строя, который был ему так дорог и понятен. Перед глазами Ротрама стоял, однако, иной пример. Его браться чтили заповеди предков, но, в конце концов, все до одного сложили за них головы, и никто, кроме него, больше не помнит, ни как они выглядели, ни их имен, ни славных дел. Когда Ротрам свел знакомство кое с кем из писарей, в частности, с ушедшим на покой стариком Харлином, с которым, кстати, его познакомил в свое время Хейзит, он не без грусти выяснил, что в летописях их с братьями противостояние власти нашло свое отражение как незначительные бандитские выходки не желавших честно работать фолдитов-отщепенцев. И только-то! Ничего героического в их стремлении отстоять свою независимость ни современники, ни тем более потомки не найдут. Спрашивается, стоило ли оно того? Будь отец жив, он был обязательно заорал: «Стоило!», но, увы, отец уже никогда не поднимется из-за стола и не гаркнет, как бывало, на всю избу: «Ану, мухоблуды, айда на колобродов!». Откуда только он слова-то такие чудные знал? Не раз ему приходилось сыновьям на языке вабонов то одно, то другое свое высказывание растолковывать. Все, вроде, знакомо звучало, да как уразуметь, почему «мухоблудами» он в шутку называл их с братьями, и это означало «лентяи», а «колобродами», то есть, выходит, «бездельниками» – виггеров? Что бездельники, что лентяи – для юного Ротрама было одно и то же. Ну и что, что слова два? Смысл-то близкий. Иногда отец, особенно к старости, заговаривался настолько, что называл сам замок не Вайла’туном, как обычно, и даже не Меген’тором, то есть Великой Башней, а каким-то странным пчелиным именем – Живград. Причем, разумеется, ни на какие расспросы Ротрама он не реагировал, делал вид, что тот ослышался, отшучивался, короче, принимался валять дурака, хотя случалась подобная оговорка, прямо скажем, неоднократно. В детстве Ротраму представлялось, что отец с ним играет, специально заменяет одни слова другими, бормочет что-то странное и несуразное, особенно во сне, однако теперь, по прошествию стольких зим, Ротрам все чаще задумывался над истинными причинами всей этой путаницы. И не находил ответа. Особенно ему запомнился их разговор, когда речь зашла об именах. Отец тогда впервые произнес слово «вабоны» как нечто чуждое его природе.

– У вабонов, – сказал он, – имя дается одно и на все время. Это неправильно. У человека должно быть несколько имен. На разные случаи жизни.

– Почему? – спросил Ротрам, который тогда был мал и только-только привыкал к миру настоящих мужских разговоров.

– Тебя вот как величают?

– Ротрам. Мне мое имя нравится.

– А мы с матерью как тебя называем?

– Ну, – задумался он, – Роми… Мне тоже нравится.

– Вот видишь, у тебя уже два имени: для своих и для чужих.

– А твои папа и мама тебя как звали, когда ты был маленький? – осмелел Ротрам. – Иви?

Поскольку полное имя отца было Ивер.

– Нет, они называли меня Славкой.

– Как?!

– Мое настоящее имя, которое здесь никто не должен знать, Венцеслав.

– Вен… чего?

Отец ничего объяснять не стал, насупился, и больше Ротрам никогда это странное имя не произносил и не слышал.

Почему именно сейчас ему снова пришел на память тот давно забытый разговор, он не знал. Знал только, что слишком увлекся воспоминаниями, увлекся настолько, что не осознает того, о чем ему говорит Гверна:

– … есть у меня, правда, слабенькая надежда, что соседи в мое отсутствие нас не разграбят сами и другим не дадут.

– Иные соседи хуже шеважа, – пробормотал Ротрам.

– Я вот думала, ты меня на разговор вызвал, чтобы укрытие какое-нибудь надежное предложить. А ты все про то, о чем я и сама понятие имею.

– Хочешь сказать, что знала про сына Демвера?

– Да хоть бы он был сыном самого Ракли! У меня свой сын есть. Мне его спасать надо. Поможешь?

– Чем могу… Только чем? Теперь им про меня тоже все известно, так что первым делом они станут искать вас… нас, скорее всего, у меня по лавкам.

Она махнула рукой и собиралась уже покинуть озадаченного собеседника, когда в кухню вбежала заплаканная Велла.

– Мама, они хотят и Гийса в подвал затащить! Мама, давай возьмем его с собой. Он ведь на нашей стороне. Он нам поможет.

Гверна оглянулась на Ротрама. Тот утвердительно кивнул.

– Ты знаешь, за кого просишь? – прямо спросила она застывшую в ожидании Веллу.

– За Гийса. Он мой хороший друг. И Хейзиту он друг. Они на карьере вместе…

– А Гийс сказал тебе, чей он сын?

– Нет. Но, мама…

– Погоди причитать! А я вот тебе скажу, дорогая моя глупая доченька. Его родной отец – Демвер, из замка. – Поскольку упомянутое имя не подействовало, Гверна добавила: – Он ещё при Ракли был поставлен над всеми сверами. Понимаешь? Главный из сверов.

– И что?..

– А теперь он один из тех, кто свергнул Ракли и завладел властью. На нас напали его люди. Те самые, которых твой брат и тот старик сейчас стаскивают в подвал. И двоих из которых они уже убили, за что им самим теперь светит казнь. Это ты хоть понимаешь?