Анора во все глаза смотрела на подругу и пыталась представить себе ее ощущения. Такое нечасто услышишь. Но уж такой сегодня выдался день. Не день, а сплошные открытия. Или даже не так – сплошные обретения и потери. Толко что ее ближайшая, если не сказать единственная подруга потеряла отца… и обрела отца. Почему? Да потому что издревле вабоны верили в то, что истинным отцом ребенка является не тот человек, который живет с будущей матерью, пусть даже новую жизнь зарождает его семя, но тот мужчина, который первым познал ее. Анора не верила, что это именно так, но сама Орелия однажды просветила ее, пересказав слышанное в Айтен’гарде. Будто подтерждение тому не раз встречалось в хозяйствах, где разводили всякую живность. Первое скрещивание могло не привести к появлению потомства. Самец мог оказаться безплодным. Ему находили замену, и самка рожала – жеребенка ли, ягненка или теленка – в точности похожего на того, первого самца. Вот почему вабоны предпочитали брать в жены девушку «чистую», никем еще не тронутую. Да и она, если чаяла народить здоровое потомство, считала своим долгом хранить свою нетронутость до законного мужа, как завещали ей мать и бабка. Потому что чего ждать, скажем, от сына, если по закону первенства отцом его оказывается человек, совративший юную девицу и не женившийся на ней? Уж точно не подвигов нравственности и чести. Конечно, обретая вторую жену, особенно ту, что волею случая потеряла мужа, никто не рассчитывал обрести девственностью. Но то была почти вынужденная связь, осознаваемая и принимаемая обеими сторонами. Взять хотя бы того же Олака. Он знал брата своей первой жены и мужа второй, Адары, матери Орелии. Открывшаяся сейчас девушкам тайна никоим образом не касалась его. Более того, очень может быть, что сил для решения честно вверить свое новорожденное дитя заботам Матерей ему тогда придало сознание того, что Орелия – не совсем его ребенок. Что у Адары был мужчина до него. Оказывается, не один…

– Так это вы убили его? – услышала Анора громкий шепот подруги.

– Кого именно, миси Орелия?

– Тэвил! Отца моего брата, конечно! Не отпирайтесь! Вы ведь знаете, что он погиб. И что если бы он не погиб, моя мать не родила бы меня от моего отца.

– В последнем обстоятельстве я нисколько не сомневаюсь, – попытался отшутиться Бириней. – Нет, я не убивал его. Хотя, признаться, очень хотел. Он не должен был жениться на ней. Но иногда обстоятельства оказываются сильнее нас. Мне очень жаль.

Чего это ему так жаль, не поняла Анора. Э, постойте! Уж не того ли, что, раз такое дело, они с Орелией приходятся друг другу в некотором смысле родственниками? При чем тут жалость? Укрепление рода таким вот молодцеватым стариком даже на пользу. Пусть даже об этом никто, кроме них, сидящих сейчас за столом, не узнает. Родственникам многое что дозволительно. За исключением разве что… Тэвил, как говорит Орелия, да на ней лица нет! Неужто она именно об этом подумала? Что за чушь! А еще считает меня за глаза распутницей! Он же старше ее зим эдак на все тридцать…

Орелия встала. Как была, с прямой спиной, поднялась с лавки, вышла из-за стола и, не оглядываясь и не дожидаясь подругу, направилась к выходу. Анора бросилась перелезать через колени ничего не понимающего, но явно довольного Вила. Бириней будто встрепенулся после крепкого сна и, изловичвшись, поймал ее за руку.

– Скажи ей, что она может встретить меня в «Бехеме» до полудня почти всякий день.

– Сами ей и говорите, – отмахнулась Анора, замечая, как к их столу уже спешит грудастая служанка.

Орелию она догнала на крыльце. Девушка стояла, облокотилась на перила, и наблюдала за грозовыми тучами, обещавшими вот-вот пролиться холодным дождем.

– Он просил передать…

– Слушай, только не надо вот этого всего! – Орелия метнула на подругу взгляд, в котором та должна была, вероятно, увидеть праведный гнев и отвращение, однако не заметила ничего, кроме обиды и отчаяния. – И поклянись мне, поклянись прямо сейчас, что эта дурацкая история останется между нами. Мне очень жаль, что тебе пришлось в ней участвовать.

Как интересно, невольно подумала Анора, а ведь она, действительно, говорит его же словами! «Мне очень жаль». Говорила ли она так раньше? Вот ведь, никогда не обращала внимания…

– Ну конечно, я буду молчать, как рыба. Когда я кому рассказывала наши с тобой секреты?

– Это – не секрет. Это – тайна! Нет, даже хуже. Это гадость, о которой я больше не намерена даже вспоминать. Как думаешь, ливанет?

– А хоть бы и так! Рынок-то вот он, перед нами, в два счета успеем укрыться. Давай, как собирались. Не возвращаться же домой с пустыми руками.

То ли вторая за это утро нечаянная встреча затмила собой первую, то ли они слишком спешили, чтобы успеть до дождя, который и в самом деле пошел, правда, когда они уже уютно устроились в пустом доме Аноры и примеряли обновки, но только предупреждения сумасшедшей Закры были забыты, подарки к вечеру, нужные и ненужные, куплены, а Орелия настолько расхрабрилась, что не смогла пройти мимо восхитительных лотков со сладостями и теперь уплетала лесные орешки в твердом меду, критически разглядывая Анору, разгуливающую по избе в широкополой рыбацкой шляпе.

– Слушай, а как они ее все-таки делают?

– Ткут.

– Это я как-нибудь сама догадалась.

– На каркас натягивают, чтобы форму держала.

– Вшивают его что-ли?

– Ну да. Из побегов орешника гнут и сплетают.

– И что, вправду не промокает?

– Нет, конечно. А ты что, первый раз такую надеваешь? У меня была когда-то. Не слишком красиво, зато удобно.

Анора повертела шляпу в руках, бросила на сундук, где уже отдыхал ворох торопливо перемеренных вещей, и выжидательно посмотрела на подругу.

– Так и будешь стоять голая? – поинтересовалась та.

– А тебе завидно?

– Орешков оставить?

– А ты там что, уже все добила?

Анора бросилась спасать тающие в смеющемся рту Орелии гостинцы. Кто-то не удержал равновесия, и все закончилось хохотом и потасовкой на застеленном толстыми шкурами полу. Потом, лежа на боку и выискивая в меху чудом уцелевшие медовые шарики, Орелия сперва закатывала их в глубокий пупок Аноры и лишь затем выковыривала языком и губами. Анора вытянулась в струнку и с наслаждением извивалась бедрами.

– Перестань! Мне щекотно! Хватит!

– Тебе и должно быть щекотно.

– Правда, прекрати!

– Ты – моя любимая чашка!

– Хватит, говорю!

– Чашечка, молчи!

Анора вывернулась и легла к Орелии лицом. Той пришлось уткнуться носом в шкуру и наощупь искать последний орешек. Орешек пропал.

– Ты что не одеваешься?

– Тебя соблазнить хочу, разве непонятно?

Орелия погладила Анору по покрытой муражками ноге. Муражек заметно прибавилось. Вспомнила:

– Ты говорила, он что-то мне передавал…

– Тебя же эта гадость не интересовала.

– Анора!

– Давно бы так. А то все «забудь» да «забудь».

– Анора!!

– Ну, сказал, что торчит в этой забегаловке до полудня каждый день.

– Каждый?

– Я не уточняла. – Она почувствовала, что лежит на чем-то твердом. Приподнялась и извлекла из-под бедра пропавший орешек. Жаль, что они почти все достались Орелии. – А ты что, в него все-таки втрескалась?

– Совсем с ума съехала! Он же все-таки мне…

– А кто он тебе? Да никто он тебе. Я прекрасно знаю, о чем ты думаешь, но даже если тебя научили этому в Айтен’гарде, по-моему, все это чушь полнейшая. Все равно что отказываться от еды, потому что, мол, поела три дня назад. Ну вот скажи мне, какое он к тебе имеет теперь отношение?

– Никакого, – признала Орелия. – Но к матери моей – имеет.

– И что с того? До твоего отца у нее был вообще настоящий муж. Ты что, по нему тоже тоскуешь?

– Этот был первым.

– Тебя послушать, так мне вообще жить не захочется!

– Почему?

– Потому что все мои дети будут похожи на того лаочника.

– Будут. Если и не внешне, то повадками.

– Повадками, – передразнила Анора. – Какой ужас, да? Может, мне теперь вообще с мужиками не встречаться? А то от какого-нибудь очередного эделя родится новый лавочник.

– Я не про то.

– А я – про то! Про то, что ты забила в голову всякую бессмысленную ерунду и теперь будешь до старости считать себя дочкой, как его там, Биринея какого-то. И это при живом-то отце! Стыд и срам, вот что я скажу.

Орелия видела, что спорить бесполезно, да она и не стремилась никого переубеждать. Кроме, разве что, самой себя. Близость Биринея впервые, наверное, за всю жизнь, подсказала ей, что он – ее мужчина. Поначалу она испугалась этой мысли, потом смутилась, потом – пошла на поводу. И для чего? Чтобы узнать историю своей матери, ставящую беору на всех ее робких чаниях. На самом деле, Анора молодец. Должно быть иногда, действительно, не стоит идти на поводу у пусть даже старых поверий. Надо слушаться внутреннего голоса и поступать, как он подсказывает, как хочется. А Орелии сейчас больше всего на свете хотелось снова оказаться в переполненной ароматами таверне, хоть вместе с Анорой, но куда лучше – одной, вернее, наедине с седобородым стариком. Разве он старик? Проживший много зим – не значит старик. Старик – тот, кто думает об этих, прошедших зимах больше, чем о будущих, кто во всем ищет меру и избегает знакомства с теми, кто годится ему во внучки. Кто уже сложил оружие. И для кого доспехи – непосильная ноша.

Орелия даже улыбнулась. Нарисованный образ в корне отличался от живого человека, который сейчас… который сейчас… хмм, а ведь служанка и в самом деле была довольно смазливая. То-то он там бывает каждый день! Ну зачем она в этот раз послушалась внутреннего голоса и поспешила сбежать от… самой себя?

Анора читала на лице впавшей в задумчивость подруги всю ту борьбу, которую бедняжке предстояло пережить, чтобы принять единственно правильное решение. Она прекрасно отдавала себе отчет в том, что навела ее на мысли, исход которых вполне мог помешать их дружбе, однако надеялась, что этого не произойдет. Если женское начало одержит в Орелии верх и она вернется-таки к Биринею, ей, Аноре, тоже кое-что перепадет. Нельзя сказать, что этот Вил ей понравился, однако при всей его чудоковатости в нем чувствуется искренность и, если ощущуния ее не обманули, неподдельное восхищение. Нет, конечно, ей не показалось, будто она знает его давным-давно, она, разумеется, не купилась на его обращения к себе как к жене, но имя его она слышала и раньше, слышала, чего греха таить, с интересом, потому что оно было изначально окружено ореолом тайны, что немудрено, поскольку он пришел оттуда, откуда еще никто из вабонов не возвращался да к тому же не с пустыми руками. Едва ли Ракли принял бы его с таким радушием. О нем рассказывал отец, видевший и трогавший доспехи Дули. Кстати об отце. Он вот-вот вернется и обнаружит, что дверь заперта на засов. Нехорошо может получиться. Нет, он не отругает ее, но зачем давать ему повод для размышлений. Орелия ему, разумеется, нравилась, она вообще всем нравилась, однако кто знает, чем занимаются две девушки наедине да еще взаперти.

Словно в продолжение ее встревоженных мыслей во входную дверь постучали. Торопливо ныряя головой в платье, Анора уже знала, что это может быть только отец.

От внешнего мира и посторонних глаз дом самого богатого во всем Вайла’туне торговца закрывал роскошный сад, а охранявшие его и днем и ночью стражи, приставленные сюда по распоряжению самого Ракли, сводили на нет необходимость запирать двери на засов, как то вынуждены были делать многие обитатели обычных изб и даже некоторые не слишком состоятельные эдели. Содержать собственное, пусть даже маленькое войско, не дозволялось никому, однако некоторым особо приближенным к замку семействам хозяин Меген’тора в виде исключения присылал в помощь своих надежных виггеров, и те верой и правдой служили охранниками, одновременно, как тихо добавлял Скирлох с видом заговорщика, донося обо всем, что видели или слышали, непосредственно Ракли. Ничего не давалось в этой жизни просто так.

Как бы то ни было, предполагалось, что их дом если и следовало запирать засовом, то разве что на ночь. В противном случае это могло означать, что хозяевам есть что скрывать – друг от друга или, что еще зазорнее, от верных – только вот кому? – стражей.

Он вошел, веселый и возбужденный, одной рукой обнял отступившую с порога дочь, послал взмах приветствия притихшей на всякий случай Орелии и порывистым, как всегда, шагом направился к печи.

– Протопили? Молоднцы! – воскликнул он, трогая ладонью горячие камни и заглядывая в кастрюли. – Пить хочу – сил нет!

– Садись, я за тобой поухаживаю, – предложила Анора, довольная тем, что отец слишком занят собой, чтобы замечать окружающее. – Есть будешь?

– Какое там «есть»! – Скирлох плюхулся за стол, откинулся на спинку стула, напоминающего трон, и перевел дух. – Столько дел навалилось с утра! Выпью, чуток передохну и дальше побегу.

Орелия осталась стоять в стороне, не решаясь подсесть к нему, хотя в этом ничего зазорного ни для нее, ни для него не было. Скирлох уважительно относился к ней и ее отцу. Нельзя сказать, чтобы их с Олаком связывала дружба, но они были ровесниками, оба – эделями, их дочери много времени проводили вместе, и хотя отец Орелии не славился нажитым за время службы состоянием, сама по себе эта служба при родном, а теперь и единственном сыне Ракли дорогого стоила.

В отличие от всегда поджарого и жилистого Олака Скирлох за последнее время заметно раздобрел, заполучил второй, а заодно и третий подбородок, тщетно скрываемый клокастой черной бородой, отпустил внушительное брюшко, на всякий случай поддерживаемое широким кожаным поясом прямо поверх длинной рубахи навыпуск, а со спины являл собой средних размеров сундук, поставленный на попа, точнее, на коротенькие ножки.

– А вы почему тут сидите? Ты же мне говорила, что вы сегодня куда-то собираетесь.

– А мы и собираемся. – Анора поставила перед отцом дымящуюся кружку и блюдо с пышными булками. – На рынок уже сходили. Вечером пойдем на эфен’мот.