– К кому?

– Ну я же уже тебе говорила! К Кадмону. – Видя непонимание во взгляде отца, поспешила добавить: – Сыну Томлина.

– Ах да, припоминаю. – Скирлох мигом расправился с двумя булками и лишь тогда взялся за кружку. – Ведите там себя хорошо, мои дорогие. И не только потому, что Томлин, как вы знаете, слывет доверенным ростовщиком Локлана. – Он подумал и все-таки забрал с блюда последнюю, третью булку. – Я почти уверен, что сегодня там соберется немало важных гостей. Со всеми оставайся любезна, Анора. Музыканты будут? Не спеши воротить нос, как ты умеешь, если кто-нибудь пригласит тебя потанцевать.

– Отец!

– Знаю-знаю. Молчу, радость моя. Делай, что хочешь и до конца жизни оставайся не при делах.

– А у тебя на уме, конечно, одни только «дела»!

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. – Скирлох покосился на Орелию, которая очень внимательно изучала какую-то дурацкую рыбацкую шляпу. – Пора остепениться. Мы с твоей матерью… кстати, где она?

– … все утро пыталась тебе сказать, что едет к бабушке Гейс на пару дней, чтобы помочь ей с дровами на зиму.

– Да? Неудивительно, что я пропустил мимо ушей такую глупость. Дрова можно оплатить, и их в два счета привезут. С какой стати мотаться в такую даль?

– Это повод. – Анора хотела подложить на блюдо еще булок, но Скирлох остановил ее руку.

– Что ты сказала? Повод?

– Ну да, чтобы отвлечься.

– От чего это?

– То-то и оно, что не от чего. Мама давно уже ничем ровным счетом не занимается. Ты освободил ее от всех забот и работ. Даже по дому.

– Ого! Скажите пожалуйста! Какой я, оказывается, негодяй.

– Никто этого не говорит. Мы все тебе благодарны. – Она обняла отца за шею. – И все любим. Но маме иногда, очень редко, тоже хочется быть кому-то нужной.

– Она нужна мне. Тебе. Разве нет?

– Думаю, тебе в следующий раз стоит просто почаще ей об этом напоминать.

Скирлох мгновение выглядел растерянным и даже отчасти расстроенным. Убедившись в том, что в действительности ничего страшного не произошло, он оглянулся на Орелию и сказал, понизив голос:

– Анора, твоему отцу сегодня очень крупно повезло. Скоро мы будем богатыми.

– То есть, ты имеешь в виду, что сейчас мы еле-еле сводим концы с концами?

– Вот видишь, ты даже не понимаешь, о каких деньгах я говорю. Тот парень, помнишь, я рассказывал тебе о новом строителе, которого где-то откопал Локлан.

– Это который «далеко пойдет»?

– Именно! Кстати я выяснил, что его зовут Хейлит… или Хейзит. Короче, неважно. У парня настоящий талант. Ты бы видела, какую они там возле глиняного карьера печь отгрохали!

– Печь?

– Сегодня я видел ее собственными глазами. И разговаривал с Локланом. Мы будем… продавать! – Он чуть не пел.

– Мы? Печь?

– Какая ж ты у меня глупышка! Не печь, конечно, а то, что в ней будет производиться. Локлан предложил очень неплохие условия. А я знаю, как можно еще их улучшить.

– Кому нужно будет столько горшков? – удивилась Анора. – Ты не прогоришь?

– Это ты кого спрашиваешь? Меня? Твоего умного отца? Позор на мои седины! – Скирлох смеялся.

– У тебя нет седин.

– То-то и оно! Разве я сказал, что там будут обжигать горшки?

– А что тогда? – помешала их разговору незаметно подошедшая к столу Орелия.

– А тебе отец не рассказывал? Он ведь там тоже в деле?

Анора поморщилась.

– Нет, не рассказывал, – призналась Орелия. – Он со мной вообще мало делится.

– Быть может, он прав. – Скирлох потрепал дочь по щеке. – Мне тоже иногда следовало бы держать язык за зубами.

– Ну, расскажи, па!

– Анора, я сказал хватит!

– Ты сказал не хватит, а что в печи будут обжигать не горшки. Что тогда?

– Нечто гораздо более полезное. И выгодное.

– Мы не сомневаемся. И это называется…

– Пока это никак не называется. Точнее, называется, но я не запомнил. Одним словом, камни.

– Камни…

– Да, камни.

– Ты уверен? Ничего не напутал? С какой стати твоему Хейлиту или Хейзиту понадобилось обжигать камни? С твоих слов я была о нем более высокого мнения.

– Ну вот ты опять ничего не поняла. – Скирлох довольно пошлепал себя по животу и подмигрул Орелии. – Обжигать будут не камни, а глину. Чтобы получились камни!

– Хочешь сказать, что получится дешевле, чем их выкапывать?

– Ну конечно же! Ты когда в последний раз видела, чтобы откуда-нибудь к нам привозили камни?

– В детстве видела.

– В детстве! То-то и оно, что в детстве. А представь, что будет, когда все смогут строить себе дома из камня!

– А заставы? – снова подала голос Орелия.

Скирлох внимательно посмотрел на нее.

– И заставы тоже. Все можно будет сделать из камня. То есть из глины, превращенной в камень. Я уже видел несколько штук. Твердые, прочные, легкие. И обтесывать не надо, потому что сразу принимают форму, которую им задают. Одинаковые, и продавать легко: хоть на вес, хоть по штукам. Нет, что и говорить, Хейлит молодец! Или Хейзит…

– Хейзит, – подсказала Орелия. Оба разом посмотрели на нее: отец с удивлением, дочь – с толикой зависти. – Так его назвал отец, когда нас знакомил.

– И ты молчала?! – обиделась Анора, в тайне подозревавшая нечто подобное. Кто же не хочет познакомиться с Орелией!

– А ты и не спрашивала. Откуда мне знать, что ты тоже про него слышала? Мне он особенным совсем не показался. Обычный парень.

– Раз такое дело, Орелия, у меня к тебе большая отеческая просьба, – заерзал Скирлох. – Если встретитесь с ним где-нибудь, хоть сегодня у этого вашего, как его, Кадмона, хоть завтра – у кого другого, так вот, ты бы познакомила его с Анорой, а? У меня почему-то предчувствие, что она может ему приглянуться. Пообещай мне Орелия, будь добра.

Орелия пообещала, а про себя подумала, что обычно люди женятся по обоюдному желанию. И едва ли такое желание вспыхнет у этого Хейзита при виде Аноры. Тем более в присутствии самой Орелии. Она-то прекрасно помнила, как он смотрел на нее во время той первой и единственной пока встречи. Будь он бедным строителем, еще куда ни шло. Но, судя по рассказам отца, а теперь еще и Скирлоха, парень придумал нечто действительно стоящее. И стоящее недешево.

– Ну, ладно, – продолжал между тем рассуждать вслух заботливый родитель. – Накормили вы меня, напоили, побегу дальше. Пока Локлан не передумал. Нужно до заката с моими людьми успеть переговорить. Чтобы с самого начала все правильно сделать. На исправление ошибок времени уже не будет.

Ни одна из девушек не стала уточнять, о каких людях и, тем более, о каких ошибках идет его сбивчивая речь. Скирлох жил в своем мире, и никого в него не допускал. Ему нравилось становиться богаче. Аноре нравилось сражаться за внимание небезынтересных ей мужчин, пусть даже таковые составляли подавляющее большинство. А Орелии нравилось предвкушать. Сейчас она предвкушала веселый вечер и новые знакомства с обитателями такого замкнутого в себе и такого бесконечно разнообразного Вайла’туна.

Однако действительность той ночи превзошла все ее самые смелые ожидания.

Дом, вернее, маленький живописный замок отца Кадмона, выстроенный на красивом холме посреди дикого леса, хоть и расположенного в Малом Вайла’туне, как всегда восхищал и радовал глаз. Орелия бывала здесь и раньше, о чем никогда не рассказывала подруге, а потому сейчас делала вид, будто восторгается высоченными, оковаными железом воротами; настоящими, облаченными в боевые доспехи эльгярами при полном вооружении и хмуро кивающими новым гостям; вековыми деревьями, в чьих густых кронах прятался целый хор невидимых птиц, решивших не покидать этих мест даже с наступлением холодов; удобной тропе, выложенной речной шуршащей галькой, по которой так уютно ступали копыта их присмиревших коней.

Потом они очутились на маленькой площади, образованной несколькими жилыми постройками, центром которых был бревенчатый дом скругленной формы, насчитывавший три этажа в высоту и оттого казавшийся почти башней. Пространтво площади заполняли клумбы с грустно увядающими цветами. В центре по-хозяйски возвышалась луковица домашней беоры.

Солнце еще не село, однако в ожидании гостей было зажжено множество факелов, превращавших дом и окружающий лес в волшебную пляску огня и теней.

Кадмон стоял на крыльце избы справа от башни. Это была его половина, точнее, треть дома, где он на правах хозяина мог устраивать эфен’моты для друзей, не спрашивая разрешения родителей. Вместо разрешения, не будучи еще принят ни на какую службу по причине юного возраста и лени, он просил у отца лишь одного – денег. И получал: не сразу, зато, как правило, больше, чем просил. В этом он был до безобазия похож на Анору.

А еще от него вечно пахло вареным луком и старым лежалым сеном, что никак не вязалось с опрятными нарядами настоящего юного эделя, за которыми тщательно следила его заботливая мать, чьего имени Орелия до сих пор не знала. В темноте могло показаться, будто рядом находится какой-нибудь никудышный простофиля-фолдит, а не вполне добропорядочная особа с постоянно полуоткрытым ртом, которой едва минуло шестнадцать зим. Кадмон, сколько его помнила Орелия, всегда пыжился, напускал на себя взрослый вид и за глаза носил среди ровесников прозвище Павлин. Что именно означает это слово, никто из них, правда, толком не знал, однако среди вабонов бытовала старая-престарая сказка, которую, говорят, рассказывал еще легендарный черный силач Мали и речь в которой шла о некой глупой птице, гордившейся своим ярким оперением, заменявшим ей совесть и разум. К чести Кадмона Орелия не раз замечала, что он вовсе не глуп и по-житейски весьма хитер, вероятно, в отца. Что до совести, ну, так ее отсутствием разве нынче кого удивишь?

Отец Кадмона, ростовщик Томлин, словно услышав ее мысли, вышел на крыльцо дома-башни и приветливо помахал рукой. Орелия удивилась, поскольку не была настолько хорошо с ним знакома, чтобы он втречал ее и Анору на пороге, но тут выяснилось, что приветствие хозяина относится не к ним, а к тем, кто чинно ступил на площадь следом.

Оглянувшись, она чуть ни упала с верного Эрнана, потому что увидела собственного отца, напряженного и явно смущенного своим здесь появлением, а позади него – добродушно улыбающегося малого, одетого просто и вполне со вкусом, хотя и не так чтобы сказать «нарядно», в котором узнала наделавшего в последнее время много шума Хейзита.

– Это он? – громко зашептала уже спешившаяся и теперь жавшаяся к нее ноге Анора. – Это он?

– Он, он, – наклонилась к ней Орелия и добавила: – Если ты имеешь в виду Кадмона, его отца, моего отца и достославного Хейзита.

– Какая прелесть! – воскликнула Анора и помчалась обниматься с Кадмоном.

Можно было подумать, что встретились лучшие друзья, хотя Анора пекрасно понимала, что она тут только благодаря Орелии. В прошлый раз ее угораздило хватить лишку, она наговорила и наделала глупостей, и хозяева зареклись впредь звать ее в гости. Конечно, это едва ли была более чем угроза, поскольку дорожки Томлина и Скирлоха пересекались то здесь, то там, однако Кадмон воспринял слова родителей за чистую монету и все выложил Орелии, перед которой по-мальчишески благоговел. Как бы то ни было, сегодня Анора снова могла чувствовать себя желанной гостьей.

Орелия легко спешилась, передала поводья подоспевшему конюху с подозрительно желтыми зубами, ободряюще кивнула отцу, правильно истолковав его немую просьбу не кидаться принародно на шею, и подошла к Кадмону, который уже с жаром о чем-то спорил с Анорой.

– Это тебе, – вынула она из поясной сумки маленькую глиняную бутылочку, красиво обтянутую берестой.

– Мне? – обрадовался парень, вмиг забыв про Анору. – Это можно пить?

– Можно и пить, – похлопала его по впалой груди Орелия. – Но лучше смачивать ладони и втирать в подмышки. Чтобы хорошо пахнуть. Понял?

Разные сочетания цветочных, травяных и фрукторвых запахов не так давно стали среди эделей предметом гордости и восхищений. Особенно горячо полюбили умащивать тебя всевозможными благовониями ровесники Кадмона и их пожилые матери. Девушки вроде Орелиии предпочитали ароматы естественной чистоты, а отцы семейств и старшие сыновья – сильные природные запахи, подчеркивавшие их мужскую силу. Иными словами, одни не пахли ничем, другие – плохо и резко.

–А это от меня, – спохватилась Анора.

Кадмон равнодушно принял из ее рук изящный маленький кинжал – острый, со сверкающим лезвием в кожаных ножнах и с богато инкрустинованной разноцветными камушками рукояткой. Таким кинжалом при большом желании можно было убить кошку или крысу, но служил он главным образом очищению и подрезанию ногтей. Орелия отговаривала подругу от этого подарка, однако Анора почему-то веровала в любовь Кадмона к ко всему острому. Не могла же Орелия открыто ей признаться, что видела в спальне Кадмона с десяток подобных игрушечных кинжалов…

– Сегодня мы ждем приезда Локлана, – сообщил мальчик, оправдывая свою невозможность проводить гостей в дом. – Отец поручил мне встречать его здесь. Сам вон тоже вышел на всякий случай, но я не могу его ослушаться. Идите. Придется вам пока самим себя развлекать. С гостями сейчас моя мать.

– Не напомнишь, как ее зовут? – Орелия перехватила взгляд проходящего мимо Хейзита и машинально кивнула.

– Йедда.

– Что?

– Мою мать зовут Йедда.

– Хорошее имя. Увидимся. – И она следом за возбудившейся от такого количества знаменитостей Анорой, стараясь не спешить и ничем не выдавая волнения, прошла внутрь избы.

Здесь девушек подстерегала еще одна нечаянная встреча. Правда, Вил на сей раз, вероятно, чувствовал себя слишком неловко, чтобы прилюдно наброситься на свою выдуманную жену. Орелия улыбнулась ему как старому знакомому и невольно поискала среди толпящихся в горнице гостей того, кого меньше всех ожидала сейчас увидеть. И больше всех хотела.

Широкие плечи Биринея возвышались рядом с полной черноволосой женщиной в вишневом платье. Яичница с вишней, подумала Орелия, имея в виду накинутый поверх платья платок. Вместе они составляли родовые цвета этого примечательного семейства. Красную одежду с желтыми прожилками носили слишком многие, чтобы не признать в них обыкновенных слуг, чье яркое присутствие должно было красноречиво свидетельствовать о царящем тут достатке, однако оттенки в наряде женщины безошибочно выделяли ее из общей массы и давали понять: перед вами никто иной, как сама хозяйка.