– Превосходно, миси Орелия. Где и когда пожелаете.

– Здесь и немедленно.

– Не получится. Слишком много посторонних ушей.

– Жду ваших предложений!

Глядя сверху вниз на зарумянившуюся от нешуточной ярости собеседницу, Бириней рассмеялся. Чем еще больше подлил масла в огонь. Откуда ему было знать, что тому виной его зубы, тоже белые и ровные, как у опрятного во всех отношениях юноши, и столь неуместные у грубого виггера. Грубого? С чего она вязяла, что все виггеры обязательно должны быть грубыми? Могла ли она признаться себе, даже мысленно, в присутствии бывалой подруги, что не обладает опытом общения с виггерами? Точнее, с грубыми мужланами. Еще точнее – с мужчинами вообще…

– Ваша настойчивость, миси Орелия, делает вам честь, – продолжал тихо наговаривать ей на ухо Бириней. – Что ж, выбирайте: мы можем, действительно, остаться здесь, на улице, и не обращать внимания на рыночную кутерьму, а можем уединиться поблизости отсюда, скажем, в какой-нибудь уютной таверне, и я попробую приоткрыть вам причину моего… удивления. – К тому же, – добавил он, расправляя плечи и поднимая лицо к серому нему, – сдается мне, что скоро снова хлынет дождь.

Девушки переглянулись. Анора пожела плечами. Присутствие Вила, свиду притихшего, но внимательно наблюдавшего за ней исподлобья, явно ее смущало. Однако она нутром чуяла, что Орелия ждет ее поддержки. И не просто ждет – сейчас от нее зависит, быть может, вся их дальнейшая дружба. Почему-то на ум пришла старая Закра.

– Про дождь вы точно подметили, – сказала она, прислушиваясь к горловым призывам невидимого петуха. – В отличие от некоторых, я не люблю мокнуть. Если вы обещаете нам, что ваш приятель будет вести себя спокойно, я, пожалуй, не прочь зайти куда-нибудь посидеть. В смысле, перекусить.

Вот уж никогда не поверю, что она могла выйти из дома, не позавтракав предварительно так, будто уходит на весь день, подумала повеселевшая Орелия. И посмотрела на Биринея. Воин оставался безучастным. Что он такое скрывает? Может, считает меня маленькой простушкой и старается заинтересовать? И зачем только я призналась ему в своем любопытстве…

– Так куда мы пойдем? – переспросила она.

Бириней ухмыльнулся.

– Можно подумать, милые дамы, вы впервые пришли на рынок и ничегошеньки тут не знаете.

– Не называйте нас «милыми дамами», – заметила Орелия. – Или мы такими старыми выглядим?

Как вы, чуть не добавила она.

– Да нет, напротив. – Бириней протянул ей руку, однако девушка сделала вид, что не заметила того жеста, и просто пошла рядом. – Вы выглядите как самые настоящие дамы, и при том очень даже милые. – Он смотрел в другую сторону. Специально. – Когда помалкиваете…

– А вы все-таки мужлан, – надула губки Орелия. – Особенно когда говорите.

– Я прекрасно умею молчать. Но тогда вы не узнаете то, ради чего мы идем вон в тот симпатичный домик.

Орелия поняла, что он имеет в виду одноэтажный, недавно возведенный, если судить по еще не крашеным бревнам, сруб с добротной черной крышей и тремя во всю дымящими трубами. Она не смогла вспомнить, что же стояло здесь раньше. Да и пожары, слава богам, уже много зим миновали рыночную площадь.

Покачивающаяся на ветру резная вывеска над входом подсказывала, что таверна носит гордое название «Бехема». Притом, что до реки отсюда было никак не меньше получаса ходу.

Когда они друг за другом поднимались на крыльцо, начал накрапывать дождик. Первым через высокий порог перешагнул Вил. Бириней придержал дверь и пропустил притихших девушек вперед.

Попасть с промозглой улицы в тепло натопленную залу, где вкусные запахи из печей смешивались с ароматными парами крока, едкого дыма и множества далеко не свежих мужских тел, было и удовольствием, и мукой одновременно. Хотя среди развалившихся за столами посетителей Орелия безошибочно угадала нескольких далеко не трезвых женщин, мужчины здесь заметно преобладали. Ни на что иное она, разуеется, и не могла рассчитывать, когда соглашалась. На то и таверны, чтобы простому люду было хорошо – до, во время и после трудового дня. Эдели по тавернам если и ходили, то едва ли их там удалось бы признать: считалось, что существуют развлечения более утонченные, более подходящие их высокому положению среди вабонов. Например, те же эфен’моты, будь они неладны с их показной веселостью и традиционным однообразием. Ни поесть толком, что было не столько важно ей, сколько Аноре, ни поболтать как следует. А напиться, если есть желание, можно всюду.

У дверей их никто не встретил. Вся обслуга была занята суетой вокруг занятых столов. Биринея это обстоятельство, по-видимому, ничуть не смутило.

– Не туда, – окликнул он ушедшего вперед Вила, осторожно положил руку на плечо Орелии и увлек невольно подчинившуюся спутницу вбок от входа, туда, где все еще свободный стол, рассчитанный на шестерых, помещался как раз под распахнутым на рыночную площадь окном. – Устраивайтесь, а пока кого-нибудь позову. – И преспокойно удалился вглубь зала.

Орелия примостилась на лавке у самого окна. Если что, всегда можно будет удрать, решила она. Анора собралась было сесть рядом, но встретилась с умоляющим взглядом подруги и расположилась на лавке напротив. Возле нее осторожно опустился Вил.

– Бирини тут знаей хорошо, – заметно повеселев, сообщил он притихшим подругам. – Бирини – славный башка.

Анора невольно прыснула и глянула на Орелию. Та смотрела в окно на дождь.

– Почему вы назвали меня женой? – смело пошла в атаку девушка. – За такие шутки можно и схлопотать!

Было заметно, как Вил пытается разобраться в сказанном. При этом он любовался собеседнией так откровенно восторженно, с такой радостью ощущал ее близость, что мог бы растопить сердце любой неприступной красавицы. Что уж тут говорить об Аноре. Орелия с любопытством покосилась на них.

– Я – мууж, – как-то протяжно, но почти чисто произнес Вил. – Твой мууж. Ты мой жена. Я тебе люб.

– Вы мне или я вам? – сразу же стала уточнять Анора. – Потому что я вас никогда раньше не видела. Даже во сне. Тем более во сне. Орелия, а ты что молчишь? Я тут уже сама не знаю, какую чушь порю!

– Ничего, ничего, – отозвалась Орелия, наблюдая за тем, как двое фолдитов пытаюстя поставить на колеса опрокинувшуюся повозку с намокающими тюками сена. – Вы очень даже неплохо смотритесь.

– Сейчас к нам подойдут. – Бириней деловито подсел к Орелии и поставил перед девушками большущие кружки. – Вишневый сок.

Откуда он знает, что я люблю именно вишневый, промелькнуло в голове у Орелии.

– Она пить яблоко и мокровь, – уверенно сказал Вил.

– И вишневый сгодится, – не позволила ему отобрать у себя кружку Анора. – Спасибо. – Она сделала маленький глоток и поперхнулась. – Он сказал «яблоко и морковь»?

– «Мокровь», – поправила Орелия.

– Но я ведь действительно дома всегда прошу, чтобы мне смешивали морковь с яблоком…

Вил радостно закивал. Орелия уже не помнила наверняка, любила ли она вишневый сок всегда или полюбила только что.

– На то и мы, чтобы угадывать вкусы женщин, – даже чересчур изящно для такого места выразился Бириней, следя за взглядом соседки. – Сегодня им сено уже не продать.

– Что?

– Сено, говорю, не продать сегодня этим беднягам. Кому нужно мокрое сено, когда и сухого целая прорва.

– Мокрое можно высушить, между прочим.

– Не все мокрое можно высушить так просто.

Куда он клонит, вздрогнула Орелия. С того момента, как они вошли в «Бехему», она ждала всякого подвоха. Даже вспомнила на всякий случай несколько весьма действенных приемов, которым ее обучали в Айтен’гарде. «Седина в бороде – жди подвоха везде» вспомнилась ей слышанная еще в детстве поговорка.

– Вы обещали мне что-то рассказать. Я жду.

– Не все так сразу, миси Орелия. – Взгляд его больших серых глаз снова сделался чуть насмешливым. – Мы еще недостаточно знакомы, чтобы я вам вот так сразу открылся. На все требуется время.

– «Вот так»? «Открылся»? О чем это вы? – Она смотрела прямо на него и старалась изобразить на лице неподдельную сердитость. – Кажется, я не давала вам повода считать меня легковерной дурочкой. Вы либо рассказываете мне сейчас все, что знаете…

– Либо что?

– Либо то, что вон уже несут ваш завтрак, – раздраженно закончила она, тем более что тяжелый поднос находился в руках на редкость хорошенькой служанки.

Яйца, тонкие, хорошо прожаренные мясные стружки, пышные сдобные булочки, две головки пахучего сыра, две кружки крока, большая миска с овощами – все это во мгновение ока оказалось перед ними на столе, хотя Орелия поначалу не заметила ничего, кроме вызывающего выреза на узком лифе девушки, в котором соблазнительно колыхались не менее пышные булочки иного свойства. Тэвил, с каких таких пор она научилась ревновать?! Самое это понятие она всегда знала разве что с чужих слов, и вот на тебе…

– Угощайтесь, – только и сказал Бириней и стал резать сыр, причем не принесенным кухонным ножом, а собственным, изрядно исцарапанным многократной заточкой. Резал он сыр как-то рвано, но зато легко и одним махом.

– Вы тут всегда что ли завтракаете? – спросила Орелия, имея в виду уточнить, насколько хорошо ему знакома служанка.

– Не всегда, – мотнул тот головой и преспокойно набил рот мясом, беря его с общего блюда большими щепотками. – Только когда нужно завести знакомство с девушками вроде вас.

– ?.. – Орелия подняла бровь, зная, что выглядит сейчас неотразимо. – И часто вы заводите знакомства?

– Вроде нас – это как? – не удержалась и вмешалась в их странный разговор Анора.

– Нет, не слишком, – усмехнулся Бириней не то выражениям их лиц, не то своим мыслям. – Таких красавиц не каждый день встретишь.

Анора осталась явно довольной его ответом, тогда как Орелия ощутила в груди легкий холодок. Она привыкла слушать свой внутренний голос. И сейчас этот голос не предвещал ничего хорошего.

– Так вы завели нас сюда, чтобы просто посмеяться? – Она, не отрываясь, смотрела прямо ему в глаза. Смотрела и ждала, пока он ни отвернулся. Чего? Зачем? Неужели думала, что сможет вызвать на откровение этого вояку? Да и нужно ли оно ей? – Почему вы замолчали?

У Биринея тоже были выразительные брови. Седые волоски и здесь нашли себе место, но выделялись лишь в силу своего малого количества. Вообще же брови были черными, густыми и откровенно хищными. Почему она сразу этого не заметила? Сейчас, сидя к ней в профиль и задумчиво изучая посетителей за соседними столами, он напомнил Орелии сокола, который жил с ней в Айтен’гарде. Сокол тот слыл всеобщим любимцем. Говорили, будто его подарил одной настоятельнице сам Ракли еще в пору юности и что тот сокол помогал ему на охоте, пока не повредил крыло. Насчет Ракли – это запросто могло быть и выдумкой, но вот крыло у птицы и в самом деле было подрублено, так что орел им иногда отчаянно хлопал, заваливался на бок и жалобно кричал, не имея сил взлететь. Наблюдая за ним, Орелия еще тогда старалась представить себе, что бы случилось, если бы он смог-таки оторваться от земли. Исклевал бы протянутые к нему руки, стал бы метаться по избе, ища выхода, или остался бы невозмутимо сидеть на насесте в ожидании корма за хорошее поведение. Нет, к Биринею все это совершенно не относилось, кроме орлиного профиля, водянистого взгляда да полнейшего равнодушия к происходящему, во всяком случае, внешнего.

– Почему вы замолчали? – повторила она вопрос и осеклась, только сейчас заметив, что он снова смотрит на нее.

– Твой отец – Олак?

– Вы его знаете?

– А ты думаешь, в замке есть кто-то, кто с ним не знаком?

– Так вы из замка?

Ну и дуреха же она! Разумеется, он не может быть не из замка. А то и из самого Меген’тора, главной башни. Иначе кто бы ему доверил сопровождать этого чуднóго парня, неизвестно за какие подвиги принятого ко двору Ракли.

Бириней, однако, вовсе не спешил соглашаться с ее посешными рассуждениями. Вспомнив о трапезе, он целиком отправил в рот крутое яйцо, раздавил, переживал, откусил от булки, пригубил крока и, довольный жизнью, прогнав с лица остатки задумчивости, кивнул.

– Нет, не из замка.

Анора хихикнула. Нет, она все-таки еще большая дуреха, чем я! А в кампании мужиков окончательно теряет голову. Даже если не понимает, о чем они говорят. Тем более, если не понимает.

– Я не понимаю…

– А ты считаешь, что все обязательно должны жить в замке? – Одна из крошек вылетела у него изо рта и застряла в бороде. Глядя на нее, Орелия только сейчас осознала, что собеседник вот уже несколько раз обратился к ней на «ты». – Нет, в замке я не бывал с прошлой зимы, кажется. Но только мы сейчас не про меня говорим, согласна?

– Да…

– Твой отец – хороший человек. Но речь и не про него. Он слишком поглощен тем, что ему поручают, и это его доля. Так можно иной раз всю жизнь мимо пропустить. До гибели родных я его знавал другим. Ты вспоминаешь маму?

Резкий переход выбил Орелию из колеи размышлений. Она все ждала, когда же крошка оторвется от бороды и перестанет придавать его облику жалостливо-нахальный вид.

– Что?

– У тебя ведь была когда-то мама? Не в Айтен’гарде же тебя нашли. Вот я и интересуюсь, хорошо ли ты ее помнишь.

– Совсем не помню, – сама того не желая, призналась Орелия. – Меня отдали к Матерям сразу после рождения. Говорят, что я на нее похожа.

– У нее были черные волосы.

– Так вы и мать ее знали? – воскликнула Анора.

Бириней, за которым Орелия наблюдала теперь, не отрываясь, поморщился.

– Я был первым мужчиной у Адары.

Такие простые, прознесенные спокойным, почти равнодушным тоном слова, пробудили в растревоженной всем предыдущим разговором душе Орелии бурю чувств. Она будто знала, что этим все кончится, но до последнего не верила в страшную догадку. У нее закружилась голова, а лавка, на которой она сидела, вцепившись в край побелевшими пальцами, стала куда-то проваливаться. Стол с угощением поплыл влево, удивленное лицо Аноры – вправо, ничего не понимающий Вил, продолжавший уплетать яйца с мясом, потерял очертания и расплылся в черное пятно, а Бириней… Бириней был где-то рядом, слишком рядом, слишком близко, недоступный и неотвязный, страшный и милый, чужой и родной…