Пока себя не опроверг любитель правильного слова, блюститель выражений лиц в надежде на заветный чин,

и за средой опять четверг,

для ликования готовы плакаты, флаги, шорох шлиц – мы носим тайные ключи.

От чердаков и мостовых, лесных сокровищниц и трюмов, от перекрёстков пустоты, что нам назначено пройти.

К нам обращаются на «Вы» официальные костюмы, к нам обращаются на «ты» ветра, которым по пути.

Пока, хмельные без вина, осознаём довольно чётко: мы, зубоскалы, дураки, приличным обществам не в кон –

Джейн двадцать три. Она юна, курносый нос, прямая чёлка. Прохладой тянет от реки. У Джейн распахнутый балкон, бардак, занос на вираже, случайно купленное сари. Сам чёрт теперь не разберёт.

Шумит под окнами кольцо.

По вечерам играет Джейн тягучий блюз в ближайшем баре. Немного виски – и вперёд. И голос низкий, с хрипотцой.

Плакат над стойкой скалит пасть, ковбои спорят

из-за денег. В углу обхаживает вдов проныра в майке «Санта-Круз».

Здесь негде яблоку упасть. Послушать Джейн приходят тени из тех небесных городов, где по салунам только блюз.

Где в моде старая джинса.

Где Джейн исполнилось пятнадцать.

Где день рождался золотым, а ночь роняла серебро.

Где Джо, покинув небеса, слегка похожий на канадца, пускал из трубки сладкий дым. И представлялся Светлым Бро, смешную Джейн уча играть (и перебором, Джо, и боем). И брать аккорды, и бренчать (не научусь, наверно, нет).

И эта низкая гора.

И море это голубое.

И Джо – пацифик, как печать.

Блюз не играют на войне (Чувак, ты истинно крутой, но, знаешь, бро, такое дело, мы здесь для музыки, скажи?) Ладони схлопывают тьму. Все обожают Джейн, а то – она открыта, загорела. Джейн смотрит в зал.

Бро тянет джин.

Джейн улыбается ему.

Пока нам мир не запретил хотя бы маленькое счастье, хотя бы солнечную медь, мы всё юродствуем и ржём. Сердечный бешеный тротил, дорог запутанные снасти. Когда случится умереть – там будет блюз. Там будет Джо.