Мне стукнуло тогда почти четыре.

Мы жили в скромной маленькой квартире

с ковром на стенке, люстрой и трюмо.

Ещё не говорили: «Юр, прости нас».

И вечерами слушали пластинки

на магнитоле – вечной, как ремонт.

Хранила мама выкройки на кальке.

Чтобы игла не прыгала – мы клали

кирпичик стёрки на спину игле.

Дорожки звуковые прямо к солнцу.

Безумно папе нравился Высоцкий,

а мне варенье, ряженка и хлеб.

На лоджии всегда валялись шины.

Хрипящий голос пел нам про вершины,

которые зачем-то надо брать.

Смеялся папа: «Понимаешь, Ромка?»

Мне представлялось – великан огромный,

которому рогатый чёрт не брат,

берёт с верхушки самый белый камень

ужасно великанскими руками,

Скользит, не останавливаясь, вдаль.

И сразу вмиг становится счастливым.

И видит в камне облако и ливень,

и снег, и города, и вертикаль.

Когда я вырос – желторотый чибис,

то много разных гор со мной случилось:

Тибет, Кавказ, Урал и Жигули.

Со мной случились тысячи названий.

Купались в море звёзды, словно в ванне.

Костёр на берегу. И ветра всхлип

студил мне кожу, охлаждал мне тело.

Теперь таскаю камень, самый белый,

в кармане джинсов или в рюкзаке.

И если смерть – проворная синица,

за камешек мне многое простится.

Не знаю, где, пока не знаю, кем.

Но точно знаю, что хранит булыжник:

драконье пламя, цвет весенней вишни,

ирландский клевер, вересковый мёд,

людей, косы песчаную полоску.

Ребёнка, уцелевшего во взрослом.

И этого никто не отберёт.