И как я только их не убивал: топил, душил, закалывал рапирой, вручал на растерзание вампирам, бросал шальную бомбу в карнавал. Луна блестела в небесах – пятак. На площадь уронил канатоходца. Трагедия прекрасно продаётся. Издатель убедился: это так.

Сначала персонажей я жалел. Потом мне стало очень интересно: а если их распять – они воскреснут? А если в кашу, всмятку и в желе?

Представь, я даже их зауважал. Живучими такими были, черти. Вообще ни разу не боялись смерти. И превращался василиск в ужа, горгулья – в птицу с женской головой, слова проклятий – в ноты на рояле.

Мечи тупились, пушки не стреляли, поля сражений поросли травой. Читатель отвернулся от меня, дурацкого и скверного писаки. Пожалуйста, не говори про знаки, спокойный сон на звёзды не меняй.

Тогда придумал бога, милый друг. И, расписавшись в собственном бессильи, вручил ему диковинные крылья, и летний дождь, и завывание вьюг, морской пейзаж и чаек на косе. Старательно, но слишком однобоко. Гордился – наконец придумал бога, в которого поверить смогут все. Опять ошибся, в сотый раз подряд. Бог получился плоским и картонным. Убить его казалось моветоном, раз остальным он был до фонаря.

По улице бродил конфетный Йоль. Я сел к огню и начал жечь страницы, рассчитывая – нет, не застрелиться – скорее, уж рассыпаться, как соль, стать отзвуком грядущей темноты, стать лампочкой подвальных коридоров. Тогда они пришли: конкистадоры, колдуньи, огры, Йольские Коты.

Кто с перебитой лапой, кто в крови, кто из вонючей ямы, кто из штолен.

Кричал на них: вы мазохисты, что ли, чего припёрлись, что у вас за вид?

Они сказали:

– Славный идиот, бардак в квартире, грустно, небогато. На ярмарке орехи и цукаты. Эй, собирайся, автор, и вперёд.

Бери пальто, оденься потеплей. Не нервничай,

не спрашивай, не надо.

И пахло имбирём и шоколадом, гвоздикой, тмином, ветками в смоле. И что я только им не говорил, пока мы гнали по узорам улиц. Переглянулись типы, отмахнулись, купили мне хлопушку и винил. Шкатулку с музыкальным волшебством, открытку, свёрток с земляничным паем.

Пишу другие книги. Покупают. Наверно, в бога верят моего.

А я, пройдоха, склеенный сосуд, постиг искусство правильного вдоха. Однажды мне, конечно, будет плохо. Герои сказок вновь меня спасут.