Я рассказал бы две тысячи разных историй: как загораются искры кошачьих зрачков, бьётся о берег и сильно волнуется море, если подолгу не видит своих моряков. В каждой истории было бы только начало, драматургия, сюжет, поворот или нет – просто волна бы тебя на спине укачала и встрепенулся коралл

на загадочном дне.

Я посвятил бы тебе облака и планеты, ближние, дальние, где не гулял марсоход. Летнее солнце красивого жёлтого цвета. Всех неприкаянных всадников Диких Охот.

В каждой вселенной хватило бы места для чуда. Каждый волшебник укрыл бы чудовищ плащом. И демиург, проявив молодецкую удаль, странных вселенных состряпал ещё и ещё с помощью древней алхимии, магий, красилен. Месяц висел бы в окне, словно сабля, кривой. Сказки бегут от меня, я реально бессилен. Сказкам уже покидать города не впервой.

Тянутся сказки из города траурным маршем, мелкими группками, скарб прижимая к груди. Хочется верить, что кто-то им всё-таки машет. Хочется верить, что я им машу не один.

Вот, – говорят, – надоело, и страшно, и горько. Мы, – говорят, – невозможно хрупки и малы.

Хлопают жёсткими крыльями, катятся с горки. Только сквозняк подметает подолом углы. Сказки садятся в машины, автобусы, дроги и в электрички, однако и пешим с руки.

Я бы наплёл что-нибудь о великой дороге, но не могу. У дороги стоят дураки. Очень серьёзные, сказок они

не читают. У дураков вызывают дороги восторг. Крыши пустеют. Кукушки сбиваются в стаи и улетают

на северо-юго-восток. Скачут кентавры, теряя на счастье подковы.

Тащат атланты слегка покосившийся свод.

Время такое, но мы доживём до другого, или не мы. Всё равно кто-нибудь доживёт.

Кто-то услышит, как шепчутся рыбы в затоне, как позывные по рельсам стучат поезда. Новая сказка ложится ребёнком в ладони. Нужная сказка в ладонях лежит, как звезда, помнит лисичку-сестричку да волчика-братца, помнит, как в мюнхенской башне кричит пустельга.

Сказки, родная, – они умереть не боятся. Сказки боятся хотя бы на йоту солгать.