23

Ни одно злое дело не остается без награды. От нового Папы Римского я за «героическую борьбу с сарацинами» получил бенефиций — апельсиновый сад в две тысячи двести деревьев, расположенный западнее Рима, неподалеку от моих виноградников. В течение всей моей жизни буду получать с него доходы, то есть весь урожай станет сырьем для моей кондитерской фабрики, Вдобавок на нужды понтифика каждый месяц будет закупаться один чентинаё (сто фунтов или почти тридцать четыре килограмма) мармелада по цене на двадцать пять процентов выше оптовой. Дополнительным бонусом шла новость, что я в фаворе у Павла, Папы Римского. Со мной теперь раскланивались даже бродячие собаки. В это трудно поверить, но я не возгордился, продолжил жить, как и раньше. Чего не скажешь о моей жене и теще. Вот кто выжал всё из нового социального статуса.

Бенефиций пришлось подтверждать. Весной Карл, правитель Священной Римской империи, решил разделаться с пашой Хайр ад-Дином Барбарусом, более известным, как Хайреддин Барбаросса или Хизир Рейс — османским пиратом, корабли которого мешали торговому судоходству в западной части Средиземного моря и нападали на испанские города и который, что немаловажно, был союзником французов. Османское посольство полгода проторчало в Париже и, видимо, не напрасно. Незадолго до этого пираты захватили порт Тунис и превратились в бедствие для Сицилии и Сардинии. Приходилось постоянно держать в Тунисском проливе несколько боевых кораблей. Вот император Карл и решил первым нанести удар по другу своего врага.

Меня вызвали к Марчелло Червини, секретарю Папы Римского, и передали пожелание понтифика собрать Черную банду в количестве не менее трех тысяч пеших аркебузиров и присоединиться к походу против сарацин. Как только будет нанято нужное количество, получу деньги за два месяца вперед. Отсчет кондотты начнется по прибытию в Неаполь, где нас будут ждать испанские корабли, которые переправят в Африку. Новый Папа Римский, в отличие от предыдущего, старался ладить и с французами, и с германцами, и считал своим долгом помогать обоим в борьбе с протестантами, а вторым — еще и с иноверцами.

Я тут же кинул клич через купцов, призывая ландскнехтов прибыть в тот самый монастырь возле Рима, в котором сам когда-то стал членом Черной банды. По договоренности с секретарем Марчелло Червини, там будет обеспечено питание и проживание всем, кто согласится отправиться в поход, который император обозвал крестовым. Пополнение прибывало каждый день и большими группами. Засидевшиеся без дела и денег ландскнехты рвались в бой. Первое время сам ездил в монастырь пару раз в неделю, проверял новобранцев, решал вопросы, потому что монахам вздумалось поиграть в инквизиторов, образумить лютеран. Вправил им мозги, объяснив, что мешают крестовому походу, а ландскнехтам посоветовал держаться подальше от святош. Потом из Сиены прибыл Георг Бирхалс, которому я и передоверил проверку новичков и решение вопросов. Он это любит.

У меня было много других дел. Надо было заготовить желатина, как минимум, на год. Кто его знает, когда я вернусь⁈ Проинструктировать управляющего Готлиба Модрова, на все случаи жизни, которые не предусмотришь. Изготовить сразу сотню ульев, в надежде, что они потребуются правильным пчелам, которые соберут правильный мед для правильной кондитерской фабрики. Объяснить жене, чего не надо делать ни в коем случае, даже если очень захочется. Может, что-то из перечисленного и не сделает. Она опять беременная и капризная.

К концу мая количество ландскнехтов перевалило планку в три тысячи. В монастырь приехал один из помощников секретаря Марчелло Червини, который был далек от военного дела, поэтому просто пересчитал ландскнехтов и убедился, что у каждого есть аркебуза, не обязательно стреляющая. Мы с ним вернулись в Рим, где я подписал кондотту на два месяца с возможным продлением и получил вексель на сумму двадцать тысяч дукатов с учетом того, что по пути присоединится еще какое-то количество ландскнехтов. В банке Киджи обменял его на другой, уменьшив на свою долю в три тысячи, которую вложил на год под четыре процента.

Первого июня Черная банда отправилась в Неаполь. На этот раз шли пешком, кроме офицеров и батареи фальконетов. Придется плыть по морю, для лошадей не хватит места. В день проходили миль пятнадцать-семнадцать, отдыхая в сиесту. Сильно доставала жара. Несмотря на нее, одолели путь за девять дней.

Окрестности Неаполя изменились с тех пор, как я защищал город. Акведук отремонтировали. Заболоченные места высохли, превратившись в поля и луга. На одном из последних мы и расположились рядом с лесом, чтобы были дрова для костров. Нам выдали провианта на две недели. Готовим сами.

Я отправился в город. В нем стало больше людей. Вторая половина дня, жара начала спадать, улицы заполнены. Везде идет строительство. Такое впечатление, что Неаполь хочет стать первым в Европе по количеству населения. Уже обогнал Рим.

Вице-король Педро ди Толедо обитал в городской ратуше в том же кабинете, что во время осады Филибер де Шалон, только в приемной три секретаря, а не один. Двое что-то писали, а третий, узнав, кто я такой и зачем прибыл, тут же доложил обо мне и сразу пригласил зайти в кабинет. Вице-королю сорок один год. Среднего нынешнего роста, то есть ниже меня на полголовы, крепок, склонен к полноте. Сравнительно короткие, темные волосы зачесаны назад. Усы без выпендрежа переходят в густую бороду средней длины, в которой уже заметное количество седых волосин. Одет в черное. Может быть, носит траур. На шее двойная, одна короче, толстая, золотая цепь, которая удержала бы собаку среднего размера. На длинной висит странное деревянное распятие в золотой рамке-ромбике. Под стать хозяину и мебель в помещении — крепкая, тяжеловесная, темная.

— Ты говоришь по-испански⁈ — то ли спросил, то ли удивился он, узнав о моих лингвистических способностях от секретаря.

— И не только. Владею дюжиной языков, — сообщил я.

— Завидую! А я никак не могу выучить итальянский, хотя казалось бы, что сложного, похож на испанский⁈ — улыбаясь искренне, признался Педро ди Толедо.

— Родственные языки труднее учить, чем непохожие, постоянно путаешься, — согласился я.

— Именно так! — произнес он и спросил: — Мне говорили, что Черная банда участвовала в защите города от французов…

— Да, под моим командованием, — проинформировал я. — Бывал часто в этом кабинете, когда вызывал Филибер де Шалон. Мебель была другая, полегче.

— Я заменил ее. Люблю крепкую, надежную, — сказал он и продолжил опрос: — Сколько ты привел наемников?

— Три тысячи двадцать восемь аркебузиров и батарею из шести фальконетов, — ответил я. — Большая часть — проверенные в боях воины, в том числе во время защиты Неаполя.

— Это очень хорошо! — обрадовался он. — Нашему императору позарез нужны такие! Он прислал галеры, чтобы перевезти вас сперва на Сардинию, а потом в Африку. К сожалению, на всех не хватит, но послезавтра должны подойти корабли с Мальты. Рыцари-госпитальеры предложили свою помощь. Придется подождать.

Видимо, беспокойные соседи достали последних крестоносцев, изгнанных с Родоса.

— Я обеспечу продовольствием тех, кто останется. Можешь не беспокоиться. — продолжил вице-король.

— Я буду с ними ждать госпитальеров. Фальконеты и лошадей лучше перевозить на круглом корабле, — сообщил я.

— Так еще лучше, — решил он.

Мы обговорили, сколько (две тысячи триста) воинов и когда (погрузка рано утром) отвезут галеры. После чего выпили по стеклянному бокалу чудесной фалангины и расстались, довольные друг другом и самими собой.

24

Каракка «Святая Анна» была построена тринадцать лет назад. Говорят, что это самое большое судно. Действительно, водоизмещение у нее тысячи две с половиной тонн, так что может запросто быть лидером современного флота. Четыре мачты: фок и два грота с прямыми парусами и маленькая бизань с косым. Плюс впереди артемон. Первый грот был толщиной в шесть обхватов. Четыре палубы выше ватерлинии и две ниже. Корпус от киля до третьей верхней палубы оббит тонкими свинцовыми листами. Говорят, что не протекает нигде. Хочется верить. Кроме кубриков для матросов, кают для офицеров и арсенала, имелись церковь, кузница, пекарня, мельница. Вооружение состояло из пятидесяти стволов калибром от трех фунтов и еще десятка два меньшего. Командовал кораблем испанец со странной фамилией Татчбеф. Наверное, отец или дед был англичанином. Именно на «Святую Анну» были погружены наши лошади, фальконеты, телеги с боеприпасами и почти четыре сотни артиллеристов и аркебузиров. Остальных повез португальский галеон меньшего размера под названием «Святой Хуан». Меня и трех командиров рот поселили в четырехместной каюте на второй сверху палубе в кормовой надстройке. Питались мы в кают-компании, расположенной палубой ниже. Каракка оказалась очень быстроходной по нынешним меркам, при свежем попутном, северо-восточном ветре делала узлов восемь, запросто обгоняя галеры. Впрочем, они быстро отделились от нас, рванули напрямую к острову Сардиния, а мы сразу пошли к южной оконечности его, к порту Кальяри.

У меня был праздник души, когда оказался на паруснике. Пусть капитан не я, но лопотание парусов и свист ветра в снастях были самой приятной музыкой. Я облазил каракку, что называется, от киля до клотика, и сделал вывод, что уже до многого додумались и еще есть, куда развиваться. К удивлению матросов запросто поднимался на марсовые площадки и даже давал дельные советы. Глубокие познания в морском деле объяснял службой на кораблях Ганзейского союза. Моряки с северных морей считаются круче южан и не без оснований. У меня даже появилась шальная мысль, а не построить ли парусник и не рвануть ли в Америку? Испанцы там уже орудуют вовсю, а я как бы их союзник. На корабль под флагом Папского государства уж точно не будут наезжать без очень уважительной причины.

В первой половине третьего дня каракка встала на четыре якоря на рейде порта Кальяри. Он был заполнен «круглыми» кораблями и галерами. Как мне сказали, здесь собралось более трех сотен плавсредств разного типа и водоизмещения и около тридцати тысяч воинов. Как обычно в таких случаях, точное количество не знает никто, потому что собрались представители разных государств. Тут и испанцы, и португальцы, и генуэзцы под командованием прославленного Андреа Дориа, и мальтийские рыцари, и паписты, то есть Черная банда. Пираты достали и заставили объединиться всех. Командует флотом лично император Карл, обычно предпочитавший доверять такие мероприятия подчиненным. Тогда автором победы был он, а поражения — они. Не знаю, почему император выбрал точкой сбора армии именно этот порт. Как по мне, с Сицилии и ближе, и удобнее, потому что большую часть пути можно было бы одолеть по суше. Разве что это заняло бы больше времени. Возможно, были и другие причины, о которых мне позабыли доложить.

В поход отправились четырнадцатого июня с попутным северо-западным ветром. Парусники пошли сразу к порту Хальк-эль-Уэд или, как называли европейцы, Ла Гулет, расположенному неподалеку от руин Карфагена, а галеры — к острову Галит, до которого от Сардинии около восьмидесяти морских миль (часов шестнадцать, если на веслах, и меньше под парусами), а потом еще около двадцати до материка и дальше вдоль берега. Мы добрались уже на следующее утро.

Ла Гулет расположена на перешейке, отделяющем Тунисский залив от соленого лагунного Тунисского озера, которое арабы называют Бахира. Крепость сложена из каменных блоков. Стены со стороны залива и суши высотой метров восемь, со стороны озера — раза в два ниже. С южной стороны через перешеек для прохода больших лодок прорыт канал шириной метров семь, который заодно служит рвом. Квадратная башня возле входа в него самая высокая, метров пятнадцать, и со стороной метров семнадцать. В гавани, огражденной деревянными боннами, скрепленными цепями, стояло около сорока пиратских судов, как парусных, так и гребных. Мелкие ушли в озеро. Оттуда наблюдали за нами. Остальные даже не попытались выйти в море, удрать, хотя заметили нас издали, и экипажи были на берегу. Может быть, приняли за французский флот, во что верится с трудом. Португальский галеон «Святой Хуан» с хода прорвал заграждение и из всех орудий обстрелял вражеские корабли и тех, кто был на берегу. С крепостных стен начали с запозданием бить в ответ и довольно прицельно, что на такой короткой дистанции немудрено. Это не понравилось экипажу галеона, который тяжело развернулся и ушел в море.

Капитан «Святой Анны» ввязываться в артиллерийскую дуэль не решился, встал на якоря в пяти милях севернее, ближе к развалинам Карфагена. Тут же началась высадка десанта. Я переправился на первом десятивесельном катере, спустившись в него по толстому тросу из грубой, колючей пеньки. Сидел на носовой банке, поэтому, когда лодка со скрипом вылезла носом на берег, покрытый крупным золотистым песком, я выпрыгнул первым. Где-то неподалеку от этого места находились мои дома, сады, пастбища, и я был в них счастлив. Теперь нет ничего. Только светло-коричневая земля с редкой, пожелтевшей растительностью. От былой красоты и величия остались лишь еле заметные развалины, которым плевать на меня, как и мне на них.

25

На севере, в холодных регионах, лучше быть «жаворонком», просыпаться с восходом солнца и ложиться с заходом, используя по максимуму световой день, более теплую часть суток. На юге рай для «сов», которые «просыпаются» вечером, когда жара начинает спадать. Я отношусь к последним. Провалявшись весь день в тени под навесом из тростника, оживаю после захода солнца. К тому времени наш лагерь засыпает. Темнота и тишина становятся синонимами. Я обхожу его, убеждаюсь, что изменений нет, если не считать сортирную канаву, содержимое которой, несмотря на жару, не успевает высыхать, увеличивается с каждым днем и воняет все резче.

Черная банда расположилась фронтом на запад севернее Ла Гулета на краю Тунисского озера, которое прикрывает наш левый фланг. Уже в первый день я увидел вражескую легкую конницу и, несмотря на ропот подчиненных, заставил вырыть ров шириной метра три с половиной и глубиной около двух с отвесной внутренней стенкой, который заполнился соленой водой, и использовать выбранную землю для вала, на котором расставили во всю ширину через равные промежутки шесть наших фальконетов. Укрепление защищало лагерь не только по фронту, но и немного с флангов, потому что соседи, итальянские и немецкие пикинеры, не пожелали последовать нашему примеру. Не образумили их даже нападения вражеской конницы на лагерь испанцев, расположенный южнее осажденного города.

Утром в нашем лагере и у соседей побывал купец, хотя я запретил впускать аборигенов. Привез на ишаке две корзины. В одной были финики, собранные зимой, в другой свежие абрикосы. С кормежкой у нас не ахти, поэтому раскупили и то, и другое. Я знал, что вслед за купцом рано или поздно приходит воин, поэтому предупредил подчиненных, чтобы ночью были наготове отразить налет, указал, кому и где находиться и за какой участок отвечать, а артиллеристам вечером приказал зарядить фальконеты и расположиться на ночь рядом с ними.

Враги появились с восходом полной луны, которая подсветила, посеребрила землю. То ли не додумались, то ли сочли себя слишком крутыми, но почти все были в светлых бурнусах, заметных издали. Сперва скакали трусцой. Неподкованные копыта негромко и гулко стучали по сухой земле. Одна часть двигалась по берегу Тунисского озера, собираясь, наверное, прорваться по мелководью в объезд нашего рва, вторая намеривалась обогнуть его с другой стороны. Первый вариант я не учел, приказав днем приготовиться к отражению только второго. Хорошо, что фальконеты были заряжены заранее. Разбуженным артиллеристам оставалось подвернуть три ближние к соленому озеру и подождать, когда оба отряда окажутся в зоне поражения.

— Залпом, пли! — скомандовал я.

Фальконеты громыхнули дружно, наполнив красным светом всё вокруг и разбудив воинов по обе стороны осажденного города. Картечь сильно проредила вражеские отряды, в каждом из которых было по две-три тысячи воинов. Ночь заполнилась криками и стонами людей и истеричным, надрывным ржанием лошадей. К валу кинулись аркебузиры, заняли места, так сказать, согласно штатному расписанию, и начали заряжать оружие. Большинству из них пострелять не удалось. Накатывавшая на нас волна всадников в светлых бурнусах резко притормозила, нарвавшись на картечь. Пока они размышляли, не пора ли разворачивать коня и наступать в обратную сторону, расчеты успели перезарядить фальконеты и по готовности, вразнобой, лупануть еще раз. На этот раз били прицельнее и по плотным и почти неподвижным группам. Результат оказался лучше предыдущего. Всадников стало заметно меньше. Уцелевшие решили, что зашли не в ту дверь, и, откланявшись, умчались очень быстро.

— Собирайте трофеи, пока соседи не подсуетились! — крикнул я аркебузирам. — В первую очередь ловите лошадей!

На оружие — копья с короткими железными наконечниками, кинжалы и луки — покупателей здесь вряд ли найдем. Местные купцы к нам за товаром не приезжают, а европейские и подавно. С продажей лошадей тоже могут быть проблемы, но их, на худой конец, можно и на мясо пустить. Хоть какая-то польза будет. Со свежим мясом у нас большая проблема. На охоту ездить опасно, а подвоз минимальный, только для императора и старших командиров.

— Добей какую-нибудь раненую лошадь помоложе и отрежь большой кусок мяса со спины или крупа, — приказал я слуге Гансу Леммелю.

Он уже специалист по разделке лошадей. Правда, не знаю, сумеет ли при свете луны определить возраст животного. Чем старше конь, тем мясо жестче.

Мои слова услышали и другие воины. Вскоре по всему нашему лагерю и в соседних запылали костры и потянуло запахом печеного и вареного мяса. Пиршество затянулось почти до рассвета и продолжилось утром, когда прирезали лошадей, которые из-за ран стали увечными, не продашь. Не зря мы ночью израсходовали порох и свинец. Считай, дичь сама выскочила на охотников и снабдила их продовольствием. Заодно получили благодарность от императора, который жил на галеоне, вытянутом носом на берег с южной стороны Ла Гулета, в испанском лагере. Его слова передал приплывший на лодке сопляк лет четырнадцати, у которого гонора было больше, чем мозгов. Значит, пацана ждет блестящая карьера в армии.

26

К четырнадцатому июля, несмотря на обстрелы из пушек со стен города, вылазки гарнизона и налеты конных отрядов, в рядах которых, по слухам, было около тридцати тысяч всадников, имперские саперы закончили рытье апрошей (зигзагообразных ходов-окопов) к крепостным стенам и оборудование батарей, редутов, флешей. На позиции затащили длинноствольные орудия большого калибра: двойные картауны (от шестидесяти до ста фунтов), обычные (тридцать пять-сорок), полукартауны (двадцать пять-тридцать). Со стороны моря подошли галеры, выстроились в линию, а за ними встали парусники. Утром началась бомбардировка стен и башен с трех сторон. После каждого выстрела артиллеристы делали продолжительный перерыв, чтобы остыл ствол. Пусть и медленно, однако стены постепенно разрушались, оборона слабела. Вражеские орудия, а их, как мне сказали, не меньше трех сотен, были сбиты с позиций, расчеты разбежались. То тут, то там появлялись трещины, а затем отваливались куски, маленькие, средние и большие. Через часов пять появились пробоины, а затем и проходы. Артиллерия вышла на более высокий качественный уровень. Против нее теперь не было надежных укреплений.

Черная банда штурмовала с севера вслед за пикинерами, итальянскими и немецкими, обеспечивала огневое прикрытие. Правда, в бой они, за редким исключением, шли без своих длиннющих дрынов, кто с алебардой, а кто и вовсе с мечом. Шесть дней назад нам подвезли десятка три лестниц с Сицилии, но особой нужды в них не было. Картауны пробили два больших пролома, можно пройти, не сгибаясь, и не меньше пяти, через которые протиснется воин в доспехах.

День жаркий и безветренный. Над стенами все еще висит светло-серая взвесь, припорошившая землю метров на сто перед ними. Я иду в середине первой шеренги аркебузиров. За ней еще три. Сабля закреплена на спине так, что рукоять над правым плечом. Заряженную винтовку держу двумя руками, готовый вскинуть ее к плечу и выстрелить, если замечу цель. Земля, присыпанная светло-серой пылью, кажется мягче, как бы вдавливается под толстыми кожаными подошвами сапог. Одновременно смотрю и под ноги, чтобы не споткнуться об отлетевший кусочек крепостной стены, и на нее. Ла Гулет кажется вымершим, хотя в городском гарнизоне не меньше восьми тысяч пиратов и плюс ополченцы.

Пикинеры подошли ко рву, засыпанному в нескольких местах нашими саперами. Артиллеристы тоже постарались, обсыпав в него обломки крепостной стены. Ров пересекли и направились к проломам. Вот тут и выскочили вражеские лучники, как черти из табакерки, и сверху на стенах, и в проломах. Стреляли быстро и метко, что на короткой дистанции несложно. Стрелы прошивали кожаные, матерчатые и даже кольчужные доспехи пикинеров. Первым я подстрелил облаченного в зеленую чалму хаджи (совершившего хадж). Он если не командир отряда, то духовный лидер. Попал в угол, который образует головной убор на лбу. Рядом загрохотали мои подчиненные, перебив или отогнав других лучников. Пикинеры, понесшие потери и остановившиеся было, опять полезли по грудам камней к проломам. Я перезарядил винтовку и поразил еще одного лучника с длинными черными усами, какие будут в моде у запорожцев, который прятался на стене за уцелевшим зубцом и стрелял вбок, не высовываясь из-за него. Убитый свалился прямо под ноги карабкавшемуся вверх алебардисту. Желтовато-белая чалма слетела, открыв выбритую, синевато-черную голову.

Осторожно ставя ноги между обломками стены, я поднялся к пролому, который был длиной метров пять. Внешняя и внутренняя стенки сложены из каменных блоков, а внутри забутовка из гальки, мелких камней с гашеной известью. Снаружи ширина и высота пролома метра два с половиной, а в дальнем конце около одного и то, и другое. Так что последний отрезок пришлось преодолевать на корточках. До меня протиснулась пара пикинеров. Я видел их, спускавшихся по обломкам внутрь города, поэтому высовывался из пролома без опасений. Выпрямившись, увидел на расстоянии метров ста лучника на плоской крыше, который обстреливал атакующих, пролезших через соседний пролом. Завалил его, попав в голову. Пикинер, спускавшийся впереди меня, вздрогнул, обернулся, посмотрел, куда я стрелял, увидел медленно падающего лучника и потряс в воздухе сжатый левый кулак: молодец!

На улице, идущей вдоль крепостной стены, валялись обломки стены и трупы. Многие убитые были без оружия. Может быть, помогали заделывать проломы и попадали под раздачу. Ядра сильно порушили стены и дувалы крайних одноэтажных домов. Я подождал, когда соберется группа в три десятка человек, одного оставил на роль регулировщика, а с остальными пошел по улице на юг, к центру города. На другом конце ее убегали люди с узлами и налегке.

Добравшись до двухэтажных домов с плоскими крышами, приказал подчиненным:

— Группами по три-пять человек занимайте дома, начинайте сбор трофеев.

Сам прошел до открытых ворот, ведущих в большой двор с домом со стенами, обложенными коричневым кирпичом, и садом за ним. У входа в конюшню стоял пожилой мужчина с длинной, спутанной, темно-русой бородой, облаченный в лохмотья и босой. Завидев нас, бухнулся на колени, сложил ладони перед лицом и забормотал тихо. Наверное, молился. По дряблым щекам текли слезы.

27

Большая часть гарнизона и жителей Ла Гулета ушла в город Тунис, пройдя часть пути по соленому озеру Бахира. Оказывается, оно мелкое во многих местах. Проход отметили вешками. Замыкающие выдергивали их, чтобы оторваться от кинувшихся в погоню испанцев. В городе захватили около трех сотен пушек разного калибра. Среди них были сорок двойных и обычных картаун с клеймом три лилии и девизом «Согреваю и уничтожаю». Это символика французского короля Франциска: цветы с герба, а саламандра в огне и эта фраза — его личная эмблема. Лилии были и на чугунных ядрах. В общем, подсобил союзнику, чем смог. За что был тут же объявлен вероотступником и проклят.

Утром двадцатого июля наша армия, отдохнув и разделив добычу, пошла к Тунису. Надо было преодолеть двенадцать римских миль (восемнадцать километров). Черная банда вместе с ландскнехтами-пикинерами двигалась в авангарде. Мы для имперцев расходный материал. Часа через три пути были колодцы, возле которых нас ждала вражеская армия, довольно внушительная. Хайр ад-Дин Барбарус не терял время зря, созвав всех пиратов и правоверных для защиты Туниса. Кто-то говорил, что врагов в три раза больше, чем нас, кто-то, что в четыре. У страха глаза велики. Только вот на две трети она состояла из легкой конницы, вооруженной луками и короткими копьями.

Имперская армия выстроилась к бою. Ландскнехтов поставили на левом фланге, куда обычно наносят главный удар. За нашими спинами расположился резерв из испанских новобранцев. Их опытные соплеменники стояли в центре. За ними — тяжелая конница. На правом фланге были рыцари-госпитальеры и легкая конница из албанцев и испанских хинетов. Вперед выдвинули фальконеты, которые и начали сражение, обстреляв врага ядрами с дальней дистанции. Горячим африканским парням очень не понравилось погибать, не отвечая. Не знаю, по команде или нет, они дружно поскакали в атаку, поднимая клубы светло-коричневой пыли.

Наши фальконеты тоже отправили подарки вражеской коннице. Успели перезарядиться и влупить залпом с дистанции метров триста картечью. Вражеская конница резко затормозила, потеряв много лошадей, людей и боевой импульс. Образовалась свалка из уцелевших, раненых и мертвых, которая издавала довольно громкие звуки, самые разные. Расчеты фальконетов сразу умотали за спины аркебузиров. Черная банда построена в шесть шеренг по пятьсот человек в каждой. Между рядами проход для караколирования. Я решил использовать эту тактику в сражении со сравнительно слабым, неорганизованным противником. Отряд у меня плохо обучен. Все и так умные и опытные.

Я стою в первой шеренге аркебузиров. За мной командир первой роты Георг Бирхалс, а за ним лейтенанты второй-пятой. Выйдя в первую шеренгу, они должны будут дать команду выстрелить залпом. Когда одновременно стреляют пятьсот стволов, психологический эффект намного мощнее. Я чувствую нервное напряжение стоявших рядом со мной ландскнехтов. Одно дело, когда за спиной пикинеры, за которых можно спрятаться, а другое, когда атакует конница, а у тебя только аркебуза и легкий доспех. Они бы благоразумно отступили под защиту баталии, но я, их командир, стою в первой шеренге и удирать не собираюсь. Им приходится делать то же, иначе будут объявлены трусами и изгнаны из Черной банды. Сейчас информация распространяется медленно, зато ее мало, запоминают всё. Клеймо труса останется с тобой на всю жизнь. Даже если поменяешь имя, и наниматель не будет знать о твоем прошлом, обязательно найдется кто-нибудь, кто подскажет ему, потому что хочет, чтобы в бою рядом с ним был надежный воин. Это вопрос выживания. Больше ни один кондотьер не возьмет в отряд. Иди в крестьяне или ремесленники. Там смелость не нужна. Конная лава справляется с шоком, преодолевает завал из трупов, движется в нашу сторону, медленно набирая скорость.

Я жду, когда дистанция сократится метров до ста, командую:

— Залпом, пли!

Сам стреляю во всадника в остроконечном шлеме с кольчужной бармицей, обмотанном светлой чалмой, и хауберке, скорее всего, трофейном, поверх которого развивающийся на скаку бурнус. Попадаю в усато-бородатое лицо левее широкого носа. Тут же разворачиваюсь и ухожу в тыл, по пути отмечая, как на шаг передвигаются вперед шеренги. Заняв место в хвосте, быстро перезаряжаю винтовку, делая шаг вперед после каждого залпа аркебуз. Это не очень удобно, сбивает, но успеваю закончить до того, как оказываюсь в первой шеренге. К тому времени перед Черной бандой остались только бесхозные лошади, раненые и невредимые, которые скакали подальше от грохота, и на светло-коричневой земле, голой, ни травинки, валялись человеческие тела. Вражеская конница, собиравшаяся смять левый фланг и зайти в тыл нашей армии, теперь наступала в обратном направлении.

— Расчеты к фальконетам! Зарядить ядрами! — приказываю я.

Между рядами протискиваются артиллеристы, бегут к орудиям. Враг отступает, так что можно погеройствовать. Они заряжают фальконеты, наводятся на удирающую конницу, посылают вдогонку по ядру, придав ей дополнительное ускорение.

Я отправляю аркебузиров из первой шеренги в помощь артиллеристам и приказываю перекатывать фальконеты вперед. За ними рывками, догоняя, движутся остальные стрелки, ландскнехты-пикинеры и испанские новобранцы. После продолжительной паузы, наверное, согласовывали с королем, начинают медленное движение центр и правый фланг в сторону вражеской армии, в которой осталась только пехота. Поравнявшись с нами, больше не отстают.

Когда до первой вражеской шеренги остается метров семьсот, я приказываю артиллеристам остановиться и сделать четыре залпа ядрами. Вскоре подключаются орудия, которые находятся перед центром нашей армии. После первого их залпа и четвертого нашего, пираты разбегаются. Они сильны в коротком ближнем бою с обленившимися охранниками купеческих судов, а против дисциплинированной регулярной армии, оснащенной пушками, ломаного гроша не стоят.

28

Черная банда подошла к стенам Туниса одной из первых. К моему удивлению, город был больше по площади, чем Ла Гулет, и при этом слабее защищен. Разве что цитадель внутри была более-менее. При этом в ней кто-то защищался от кого-то, используя аркебузы и пушки. Стрельба была интенсивная. Я сперва подумал, что это испанская конница зашла с другой стороны и, пользуясь неразберихой, внезапно ворвалась в город. Однако нас обогнал отряд рыцарей и остановился между разрушенных домов предместья напротив закрытых ворот, тоже гадая, кто с кем воюет в Тунисе? Черная банда проследовала к следующим, от которых уходила дорога на северо-запад, и расположилась в миле от них и метрах в трехстах от руин предместья. Горожане позаботились, чтобы нам негде было укрыться во время осады. Я хотел было приказать вырыть ров и насыпать вал на случай вылазки гарнизона, но воины были так измучены переходом и боем под палящим солнцем, что у меня язык не повернулся. Следовавшая за нами колонна тоже встала, словно у нее вдруг сели батарейки, хотя на окружение города потребовалось бы потратить еще от силы часа полтора. Как позже выяснилось, император Карл приказал устанавливать его шатер возле колодцев, которые мы отбили у врага. Значит, и остальным надо обустраиваться на ночь. Осаду начнем утром, когда будет не так жарко. Это ведь надолго, так что спешить незачем.

Мои подчиненные тут же наковыряли досок и бревен в развалинах, начали разводить костры, чтобы приготовить конину. После боя мы запаслись мясом основательно и много трофейных лошадей привели с собой. Заодно набрали всякого оружия, доспехов. Я отобрал пару хауберков, а остальное приказал поделить: лейтенантам десятую часть, а остальное поровну между рядовыми.

Мы уже налопались мяса до отвала и приготовились ложиться спать, потому что солнце зашло, как вдруг открылись ворота в юго-западной части города. Из них начали выезжать всадники, за которыми шли навьюченные лошади, верблюды, мулы, ослы и катили арбы и телеги. Увидев конницу, я решил, что это вылазка, приказал трубить тревогу, а после выхода обоза догадался, что нам сдают Тунис без боя. Длинная колонна в несколько тысяч человек торопливо удалялась на запад.

— Снимаемся, идем в город! — приказал яподчиненным.

Мы приблизились к открытым воротам буквально минут через десять после выхода последних беглецов, пеших и нагруженных узлами. Велел не догонять их. С бедняков много не возьмешь. Надвратная башня и улицы возле нее были пусты. Такое впечатление, что ушли все. Я повел Черную банду в противоположный конец, к берегу соленого озера. Там должны быть торговые склады с товарами, которые при всем желании не увезешь за один раз. Так оно и оказалось. Склады заполнены зерном этого урожая, соломой, вяленой рыбой, пиломатериалами, грубыми тканями, глиняной посудой… Товары дешевые, но было их много. Мы заняли весь квартал складов. Я лично расставил караулы и фальконеты, чтобы понятнее было, что свое не отдадим, и отправил воинов за нашими лошадьми. Что жевать сухую траву, что солому, разница небольшая, зато здесь животные будут стоять в конюшнях, а не на солнцепеке, и есть, сколько захотят. Не думаю, что мы найдем покупателей на солому. Скорее всего, у нас отберут ее для лошадей свиты императора и рыцарей.

Ночь была беспокойной. По всему городу слышались вопли, стоны, рыдания, проклятия. Это бывшие рабы, которых, как позже выяснилось, было в городе примерно столько же, сколько свободных, вместе с нашей армией вырезали мусульман. Кто мог, убегал от них. Я приказал своим караулам пропускать беглецов внутрь и не трогать их. Продадим в рабство. Предполагаю, что завтра-послезавтра появятся купцы, местные, которые уже поняли, что власть поменялась, что надо не упустить такой шанс крупно навариться на чужом горе, и христианские. Несколько групп вояк из других подразделений пытались прорваться внутрь захваченного нами района. Одного из них, слишком резкого, я располовинил саблей. Его труп до утра лежал на дороге, как предупреждение остальным. Впрочем, больше с той стороны к нам не совались.

Утром в Тунис торжественно въехал Карл, правитель Священной Римской империи. Его сопровождал халиф Абу аль-Хасан, предыдущий правитель, которого изгнал Хайр ад-Дин Барбарус. Так сказать, вернулась старая власть. Наверняка отныне халиф будет вассалом христианского правителя. Они проследовали в цитадель, которая стала штаб-квартирой оккупационной армии.

Ближе к вечеру меня вызвали к императору. Отправился в цитадель с большой охраной. Возможно, возвращаться буду в потемках, а в городе все еще шла резня, несмотря на строгий приказ Карла не убивать его подданных. Двор цитадели был загроможден пушками. Наверное, свезли со всего города и добавили ла-гулетские, но ни одной французской. Я специально прошелся, осмотрел их.

Правитель Священной Римской империи принял меня в тронном зале, но сидя в компании придворных за длинным столом, заставленным яствами и винами в серебряной посуде. Судя по барельефам с собаками, изготовлены в Европе. Правоверному мусульманину негоже есть из посуды с фигурами животных, тем более таких «грязных». Халиф Абу аль-Хасан и не ел, а перекладывал куски в глубокую стеклянную темно-зеленую чашу без узоров, запивая их вином из фарфоровой пиалы, судя по цветочному узору, китайской. Меня за стол не пригласили, вином не угостили. Мое самолюбие все еще фиксирует такие моменты, хотя пора бы привыкнуть, не обращать внимания. Императору Карлу тридцать пять лет. Стрижется коротко, усы и борода средние. Длинные только нос и уши. Такое впечатление, что в детстве его, схватив за уши, тыкали носом во что-то, стесняюсь предположить, во что именно. Одет в черное джуббоне поверх чистой белой рубахи. Что там ниже пояса, скрыто под столом. Вырос он в Нидерландах, поэтому на кастильском диалекте испанского языка, да и на немецком и итальянском говорит с заметным акцентом.

— Ты не похож на итальянца, — сделал он вывод на немецком языке, осмотрев меня, как барана перед покупкой.

— Родился и вырос на земле Ливонского ордена, который сейчас герцогство Пруссия, — соврал я, зато на голландском языке.

Император улыбнулся, услышав родной язык, и сделал еще один вывод:

— Сбежал от еретиков к Папе Римскому.

— Можно и так сказать, — согласился я.

— Я видел, как здорово ты командовал своим отрядом во время нападения сарацинов. Мне сказали, что ты хорошо проявил себя при снятии осады Павии, Неаполя и помог освободить Гюнс, — перечислил он часть моих заслуг перед ним. — Хочу взять тебя к себе на службу.

Я заметил, как напряглись придворные. Новый фаворит может отобрать у них часть, а то и всё внимание патрона. Я сделал вид, что неправильно понял предложение, потому что не собирался становиться придворным полководцем.

— Моя Черная банда всегда к твоим услугам. Теперь у тебя не будет проблем с деньгами, а именно о таком нанимателе мечтает каждый ландскнехт, — произнес я.

— Откуда ты знаешь, что у меня не будет проблем с деньгами⁈ — удивился он.

Оттуда, что эту экспедицию, по слухам, он смог осуществить на средства, присланные Франсиско Писарро из Южной Америки, заграбастовавшего золото инков. Говорят, что подогнал миллион дукатов. В чужом кармане всегда миллионы, но тысяч триста наверняка было.

— Слышал, что Новый свет богат драгоценными металлами и камнями, — ответил я.

— Твои бы слова да богу в уши! — искренне пожелал он и пообещал: — Ты будешь щедро награжден!

«Твои бы слова, да твоему казначею в уши!» — пожелал я про себя.