16

Акынджи — это турецкая нерегулярная легкая конница, используемая для рейдов по тылам противника, разорения территорий, грабежа, захвата рабов. Крымские татары, занимавшиеся тем же, к ним не относятся. В этот род войск набирают добровольцев по рекомендации уважаемого человека, обычно имама, и зачисляют в отряд какого-нибудь бея с записью в реестровую книгу. Никакой зарплаты или содержания, только захваченная добыча, с которой не платят налоги. Жить может, где пожелает, но по первому зову обязан прибыть конно и оружно к своему командиру. Доспехи, за редчайшим исключением, имеют кожаные. Вооружены копьями, луками, арканами, саблями. Кстати, любят одеваться ярко, втыкать разноцветные павлиньи и фазаньи перья в самые неожиданные места, из-за чего напоминают мне ландскнехтов. Каждый ведет несколько лошадей, привязанных цепочкой к хвосту предыдущей, для вывоза добычи. Акынджи не участвуют в сражениях, разве что преследуют побежавшего врага, не опасны для укрепленных населенных пунктов, не способны захватить и удержать территорию, но наносят большой урон сельской местности, уводят тысячи пленных в рабство. Бороться с ними тяжело, потому что быстры и мобильны. До захвата добычи могут за день преодолеть около пятидесяти миль, внезапно появиться глубоко в тылу, где население уверено, что война далеко, что до них не доберется. Зато обратно движутся медленно, со скоростью полона, и сами становятся легкой добычей. Особо за пленных не держатся, удирают с нагруженными лошадьми, а то и без них.

Впереди проскакал неторопливо передовой дозор — десяток всадников в кожаных и матерчатых доспехах и с круглыми щитами, закинутыми за спину и разрисованными на зависть абстракционистам. По сторонам не смотрят, едут полусонными. Даже в тени на лесной дороге жарковато и достают оводы. Отставая метров на двести, движется передовой отряд около тысячи сабель. На некоторых кольчуга и даже с частями латного доспеха. Наверное, сняли с убитого рыцаря, поделили по-братски, и каждый присобачил тот кусок, который ему достался. Эти тоже разморенные, невнимательные. Для многих из них лес — среда чужеродная. Чего в нее всматриваться⁈ За ними плотно идут вереницы вьючных лошадей, нагруженных и связанных цепочкой. Дальше пленники, за которыми по бокам присматривают всадники, готовые убить пикой или из лука того, кто попытается убежать. По большей части это молодые женщины и подростки. Замыкает арьергард сотен из пяти-семи. Этим повезет, потому что колонна оказалась длиннее, чем я предполагал.

Я машу рукой артиллеристам — и первые четыре фальконета с грохотом и дымом выплевывают заряды отменной картечи. Продырявленные ею турки, как переспелые абрикосы, шмякаются со своих лошадей на землю. Животные с истеричным ржанием шарахаются назад. Палит вторая четверка фальконетов, третья, добивая передовой отряд. Уцелевшие, расталкивая вьючных лошадей и пленников, пытаются вырваться из засады. Ни один не захотел выстрелить в ответ, хотя бы ради понтов голимых. Акынджи — это не воины, а грабители и мародеры, готовые воевать только с беззащитными. По ним стреляют из аркебуз, перебегая по склонам обоих холмов к хвосту колонны на помощь соратникам, которые громят переднюю часть арьергарда, разворачивавшего лошадей. Им лупят в спины с короткой дистанции.

Часть аркебузиров спускается на дорогу, добивает раненых врагов. Выкуп за них не получишь, так что пусть удобрят лес, хоть какую-то пользу принесут. С трупов стягивают всё, вплоть до грязных, вонючих, нижних рубах. На любой товар есть покупатель, дело только в цене.

Бывшие пленники вместо того, чтобы разбежаться, спрятаться в лесу, стоят на коленях на дороге, крестятся и молятся. Наверное, никак не могут поверить, что избежали ужасной участи. На аркебузиров смотрят, как на ангелов, хотя они больше похожи на чертей. Женщины целуют им руки, плача и бормоча слова благодарности. Бравых вояк распирает от важности, раздувшейся самооценки. Они что-то говорят, снисходительно глядя на бедолаг. Вот она — минута славы! Кто-то именно ради таких моментов подался в ландскнехты.

— Собирайте трофеи! Пора уходить! — кричу я.

Не думаю, что в этом районе есть еще один отряд акынджи, но нам еще добираться десятка полтора миль до своего лагеря неподалеку от Граца. Желательно прибыть туда засветло и поделить добычу. Утром она будет продана, вечером пропита в городских тавернах. Через день отправимся ловить следующих акынджи. Мы ведь сюда прибыли не только перед бабами выпендриваться, но и перед мужиками, а лучшего места для этого, чем пирушка в переполненной таверне, пока не придумали.

17

Война Священной Римской империи с Османской показалась мне, мягко выражаясь, странной. Первая делала все, чтобы избежать генерального сражения, а вторая упрямо ждала, захватывая замки и небольшие города. Видимо, турки никак не могли понять, почему их не атакуют, не пытаются освободить свою землю. Да потому, что императору Карлу важнее было не проиграть. Победа ничего не изменила бы. Да, получил бы прозвище защитника христиан, причем очень неблагодарных. Это никак не помогло бы ему в решении двух главных проблем — противостоянии с Францией и лютеранами. Зато поражение оставило бы без армии и с клеймом неудачника, бездарного полководца. На него сразу бы налетели со всех сторон и добили. Вот он и маневрировал в районе Вены, изображая намерение собрать побольше армию и наконец-то дать генеральное сражение сарацинам. Султану Сулейману это надоело, приказал возвращаться в Стамбул, оставив на захваченных территориях небольшие гарнизоны. Император тут же объявил себя победителем. Холуи подкинули ему красивую байку, что вторжение нехристей не состоялось, благодаря отважной защите городка Гюнс, который сдался только через три недели. Умолчали о том, что османам он был просто не нужен, даже осадную артиллерию не подвезли. Просто подождали, когда гарнизон убедится, что помощи не будет, и согласится на почетную капитуляцию, что и случилось.

Еще одним поводом считать себя победителем стало избиение отряда акынджи бея Казима, под командованием которого было тысяч пять сабель. Превосходящая по численности более, чем в четыре раза, армия имперцев встретила налетчиков, медленно отступавших с богатыми трофеями и большим полоном, в долине возле городка Леоберсдорф. Другие короткие пути отхода были перекрыты засеками, так что османам пришлось прорываться. Мне кажется, бей Кизим не ожидал, что на пути его отряда будут стоять такие большие силы, иначе бы бросил полон и рванул в обход.

Формально избиением командовали несколько представителей австро-венгерской знати, а фактически — Себастьян Шертлин, выслужившийся ландскнехт. Сын управляющего лесным хозяйством небольшого германского городка решил попытать счастья на войне и подался в наемники. Начал под командованием знаменитого кондотьера Георга фон Фрундсберга и со временем дорос до должности мэра вольного имперского города Аугсбурга. Мы с ним встречались под Павией и во время разграбления Рима. Отношения были рабочие при взаимном уважении.

Узнав, что акынджи загоняют в эту долину, на нас, я предложил:

— Давай устрою засаду на дороге, перестреляю их.

— Я тоже предлагал так сделать. Не согласились. Им надо, — показал он оттопыренным, большим пальцем вверх, имея в виду свое начальство, — победное сражение. Придется выполнять.

Черной банде отвели место на левом фланге. Впереди встали две батареи фальконетов, за ними аркебузиры в четыре шеренги и сзади пикинеры, выделенные Себастьяном Шертлиным. Ждать пришлось до второй половины дня, а мне хотелось закончить по-быстрому и заняться приготовлением к пиру. У меня был день рождения, который начал отмечать, когда добрался до эпох с христианским календарем. Больше никто так не делает. Празднуют именины. Для моего имени в этом году их выпало сто пять, но обычно отмечают в ближние ко дню рождения или крещения.

Выехав в долину, акынджи поняли, что влипли. Они-то думали, что основные имперские силы идут по пятам, а оказалось, что ждут впереди. Деваться было некуда. Османы бросили пленных, развязали вереницы навьюченных лошадей и погнали плотным табуном на нас, собираясь прорваться за ними. Большую часть разумно направили на наш правый фланг, где стояла рыцарская конница. На левый — немного, чисто для отвлечения внимания. Я приказал лупануть по ним картечью из двух крайних фальконетов. Этого хватило, чтобы убить или ранить пару десятков животных, а остальные развернулись и рванули в обратную сторону, не обращая внимания на всадников, подгонявших их уколами копья.

Зато на правом фланге вьючные лошади внесли сумятицу в построение рыцарей. Те кинулись в атаку на акынджи, до которых добраться в сутолоке было трудно. Легкому всаднику не тягаться в стычке с тяжелым, зато нетрудно удрать от него, что часть османов и проделала. Они прорвались в наш тыл и понеслись дальше. Не знаю, кто поставил нашу легкую конницу за левым флангом. Явно не Себастьян Шертлин, который невысокого мнения о рыцарях. Наверное, кто-то из благородных командиров, уверенный, что у османов ни за что не получится проломить строй тяжелой конницы, а вот наш — запросто. Пока она получила приказ, пока начала преследование, почти все, кто сумел проскользнуть между рыцарями, унеслись по дороге на юг, в сторону Османской империи. Потеряли всю добычу и вьючных лошадей, но остались живы.

Стоит признать, что большая часть акынджи все-таки полегла. В том числе и бей Кизим. Его роскошную шелковую чалму, украшенную золотыми бляшками с драгоценными камнями, долго возили, насадив на копье, по нашему лагерю, а потом подарили императору Карлу.

У нас трофеи были скромнее. Поняв, что сражение закончилось, толком не начавшись, я сразу отправил половину аркебузиров ловить вьючных лошадей. В итоге по полдуката упало в карман каждого члена Черной банды. Остальным и этого не досталось. Зато многих знатных император Карл, впечатленный грандиозной победой над сравнительно малочисленной бандой грабителей, наградил щедро, а Себастьяна Шертлина возвел в рыцари — предел мечтаний для сына лесничего.

18

У нас оплаченная кондотта заканчивается семнадцатого октября. Осталось два дня. Воевать по большому счету не с кем, но и отпустить нас не позволяет германская расчетливость. Мы осаждаем тот самый городок Гюнс, который якобы спас Вену от осады. Теперь в нем сидит османский гарнизон в четыреста азапов. Это тоже нерегулярные войска, но используемые для гарнизонной, охранной службы. Вооружены луками и ятаганами. Набирают их в Анатолии в приграничных районах. Во время несения службы получают жалованье, довольно большое по меркам тех территорий, откуда нанялись, поэтому добровольцев хватает.

Мы ждем третью неделю, когда из Вены прибудут осадные бомбарды. У меня появилось подозрение, что командиры артиллерийских батарей понятия не имеют о нашей заявке. Чему рад. Желания идти на штурм Гюнса у меня нет. Стены крепкие, недавно подновленные. Мы, конечно, захватим город, но угробим много людей, а это один из главных показателей фартовости кондотьера. Большие потери могут быть только в одном случае — захват фантастических трофеев. В Гюнсе их не может быть в принципе, потому что османы ограбили город всего пару месяцев назад. За такой короткий срок жирком не обрастешь. Поэтому собирался досидеть до конца кондотты и со спокойной совестью отправиться домой, но вчера перед сном мне пришла в голову идея. Обычно толковые наведываются утром, когда, проснувшись, лежу и думаю, чем бы заняться⁈ А тут вне графика и, вроде бы, неплохая. Решил проверить.

Я иду без оружия и доспехов к городским воротам. Меня видят с надвратной башни, не стреляют. Если не считать попытку штурмануть Гюнс в первый день осады хорватским отрядом, который придан Черной банде, но считает, что все наоборот, мы не беспокоили азапов, а они нас. Причин пулять стрелы в безоружного человека, вроде бы, нет, что не гарантирует, что не найдется какой-нибудь придурок, желающий выслужиться.

Дойдя до сухого рва шириной метра три с половиной и примерно такой же глубины, мост через который поднят, закрывает ворота, я здороваюсь и громко требую на тюркском языке:

— Позовите бея!

— Зачем он тебе? — слышится голос сверху.

— Это я ему скажу, а твое дело выполнить мой приказ! — резко бросаю я.

С тюрками и не только надо сразу и четко обозначать свое место в социальной иерархии. Ждать пришлось всего минут пять. Видимо, бею заранее доложили, что к воротам идет безоружный человек, а это может быть только парламентер, который предложит что-нибудь интереснее, чем погибнуть в бою. Все это время я изображал, как мне скучно.

В центральной амбразуре нижнего ряда надвратной башни появился человек в зеленой чалме и с длинными острыми усами, торчавшими почти горизонтально. Без клея такой результат не получишь, и каждое утро надо подновлять. Значит, понторез, для которого жить — это хвастаться, в том числе военными подвигами, а мертвым такое не дано. К тому же, в хадж отправляются люди, склонные договариваться, хотя в семье не без урода.

— Я командир Черной банды. Слышал о такой? — представился я.

Наверняка понятия не имеет, но раз должен был слышать, значит, имеет дело со знаменитостью.

— Для меня честь общаться с таким уважаемым человеком! — произнес он таким тоном, что можно принять и за издевку.

Я сделал вид, что не понял двусмысленность, продолжил:

— Мы из Рима, подданные Папы Римского Климента, а не императора Карла. Воюем за деньги. Завтра у нас заканчивается договор. Нас сменят хорваты, которые вас не выпустят отсюда живыми.

— Наш султан — долгих лет ему жизни! — вызволит нас! — как-то слишком эмоционально перебил меня бей.

— Ваш султан уже в Стамбуле. Прислал оттуда послание императору Карлу с предложением мира. О вас уже все забыли, — произнес я то, о чем они и сами догадывались. — Завтра могу вывести вас отсюда в безопасное место. За это отдадите половину лошадей и награбленного.

— Почему я должен верить тебе⁈ — резонно воскликнул он.

— Потому что другого варианта выбраться отсюда живым у тебя все равно нет, — ответил я. — Хорваты уж точно пообещают вам золотые горы и потом убьют. Их командир рассказывал мне, что будет делать с вами, когда попадете в его руки. Лучше в бою погибнуть

Так оно и было. Хорватским отрядом командует Никола Джуришич, бывший комендант Гюнса, сдавший город османам и, благодаря этому подвигу, ставший вдруг героем. Видимо, его отправили отработать аванс и убрать нелогичность из красивой легенды. Он со смаком рассказывал мне, что сделает с азапами, если любым способом захватит живыми. Я заметил, что славяне, принявшие католицизм, превращаются в манкуртов, злобных, подлых, причем по отношению ко всем, даже друг к другу. Больших говнюков, чем хорваты, поляки, чехи, трудно найти. Гаже них только греко-католические западенцы — передолбанные православные и недодолбанные католики — квинтэссенция морального уродства.

Предполагаю, что такое происходит и с другими племенами, исповедующими религию, чуждую их суперэтносу. Католицизм — это рациональность (договор с богом) и помпезность обрядов. Протестантизм — рациональность и аскетизм. Православие — иррациональность (бескорыстная вера) и помпезность. Ислам — иррациональность и аскетизм. Так что выбор религии не случаен, если не навязан силой. Местные славяне иррациональны и любят пышную обрядность, то есть наполовину не совпадают с католиками, отсюда и моральная деформация, а соседей-протестантов отвергают напрочь, хотя это избавило бы от многих проблем.

Командир азапов не хуже меня знает, что с ними сделают хорваты. Османы воюют с ними уже более века.

— Половина — это много, — после продолжительной паузы сказал бей.

— Походи по базару, поспрашивай, может, кто дешевле предложит, — иронично предлагаю я и отчеканиваю серьезно: — Время у тебя до завтрашнего утра. Мы соберемся в дорогу, подъедем к этим воротам. Или вы выходите, захватив побольше провианта, и мы вместе едем на юг до Вараждина, а дальше каждый в свою сторону, или отправимся без вас. Тогда будете договариваться с хорватами.

19

Я не сомневался, что выберут азапы, поэтому вечером собрал командиров рот и сообщил, что завтра заканчивается кондотта. Утром раздам деньги за последний месяц. Других предложений нет, так что дальше каждый волен делать то, что хочет, наниматься на службу к кому угодно. Я предпочитаю провести зиму дома у горящего камина с кубком теплого вина в руке. Судя по улыбкам на лицах лейтенантов, они за такой же вариант.

— Кто поедет в сторону Рима, у того будет возможность подзаработать немного. В течение трех дней будем охранять сдавшийся гарнизон Гюнса. За это получим половину их лошадей и захваченных ими трофеев. Не много, конечно, однако хватит отбить расходы на дорогу домой, — закончил я.

— Так они еще не сдались, — возразил кто-то из лейтенантов.

— Сделают это утром, чтобы никто не смог помешать нам, — объяснил я.

— Именно охранять? — с намеком задал вопрос Георг Бирхалс.

— Да, — подтвердил я. — Мое слово дорого. Не собираюсь разменять его на дешевые трофеи.

— Тоже верно, — согласился он.

Утром после завтрака я выдал лейтенантам деньги на каждую роту и вздохнул с облегчением. Держать такую крупную сумму налички в шалаше, пусть и в закрытом сундуке — то еще приключение. Народ в Черной банде бедовый. Ради таких денег мать родную грохнут, не говоря уже о любимом капитане. Моя доля и еще нескольких человек из Рима, Сиены и городков рядом с ними в векселях банка Киджи.

Пока шла раздача денег, я съездил к капитану Николе Джуришичу, который жил в деревеньке в миле от города. Ему сорок два года. Среднего роста и сложения. Темно-русые волосы зачесаны назад и, благодаря этому и залысинам, лоб кажется непропорционально высоким. В светло-карих глазах вечное недовольство, а в искривленных губах — презрение. Нос под стать вытянутому лицу. Концы длинных темно-русых усов загнуты вверх. Борода коротенькая, ровно подстриженная снизу. Постоянно ходит без головного убора и в недорогом вороненом латном доспехе. Мне иногда кажется, что и спит в нем.

Меня встретил набыченным, стоя на пороге каменного дома, лучшего в деревне, расположенного в центре напротив церкви, и начал с претензий:

— Мне доложили, что ты без меня договорился о сдаче с сарацинами!

— Чтобы избавить тебя от неприятностей, — спокойно сказал я.

— От каких⁈ — удивленно спросил он.

— Я пообещал им защиту, а мало ли что случится в дороге⁈ Ты переговоров с ними не вел, ничего не обещал, спроса с тебя никакого. Зато город будет в твоей власти без штурма и потерь. Уверен, что император по достоинству оценит это, — объяснил я.

Он задумался, покивал головой, соглашаясь со мной, а потом хитровато улыбнулся и сделал вывод:

— И все трофеи достанутся тебе!

— Давай поменяемся. Тебе трофеи, а я захвачу город, — предложил я и высказал догадку: — Или ты хочешь сразу все? Тогда без нас. Черная банда сегодня уезжает, кондотта закончилась.

Именно так он и хотел, но без моего отряда быстро не сможет. Придется сидеть под стенами города еще черт знает сколько времени, ждать прибытия пушек и подкреплений. Это при условии, что их пришлют.

— Хорошо, пусть будет по-твоему, — согласился Никола Джуришич.

— Отведи своих людей от дороги, чтобы случайно чего не вышло, — попросил я.

— Сделаю, — пообещал он.

Когда я вернулся в наш лагерь, там уже заканчивали приготовления к путешествию. В Черной банде все конные или на телегах, нагруженных легко. В день будем делать два караванных перехода, около тридцати-тридцати пяти миль, если погода не помешает. Путь до Рима займет не меньше трех недель.

Я построил колонну, выделил передовой и замыкающий дозоры, остальных разделил на авангард, за которым будут ехать азапы, основные силы и арьергард. В таком порядке и выдвинулись к городским воротам. В это время от Гюнса отходили хорватские подразделения, блокировавшие его. Судя по радостным лицам, многие довольны, что осада закончилась без штурма и кровопролития, что до холодов вернутся домой.

Азапы тоже были довольны, что вырвутся из ловушки. Когда я подъехал к воротам, сразу начали опускать подъемный мост через сухой ров. Первым выехал на красивом рыжем жеребце с бурыми гривой и хвостом бей, представившийся Тургутом Чакыром. Он в островерхом шлеме с оловянным шишаком, в который вставлено обрезанное, сине-зеленое перо павлина, и длинной кольчуге с разрезами сбоку. За спиной висит круглый кожаный щит. Лук с натянутой тетивой надет через голову и правую руку. Рукоять пересекает грудь по диагонали. Он остановился возле меня, поприветствовал. Старался казаться спокойным, но заметно было, что нервничает, боится.

— Пусть твои люди пристраиваются за тем отрядом, — показал я на авангард своей колонны, — а обоз — за моим, и предупреди, чтобы не реагировали на нападки хорватов, если таковые будут. Мои люди сами урезонят их.

Нападок не было. Хорватам было не до азапов. Они ждали, когда выедет последняя телега из городских ворот, чтобы сразу зайти внутрь. Я глянул на часы на каменной колокольне собора. Они показывали ровно одиннадцать часов. Впрочем, минутных стрелок пока нет, так что часовая по несколько минут показывает точное время.

Первый день и особенно ночь азапы были начеку, готовились дать отпор или удрать, если начнется избиение. Начиная со второго расслабились, повеселели, хотя и дальше держались наособицу, не контачили с ландскнехтами. Впрочем, причина могла быть в незнании чужого языка. Только бей Тургут Чакыр часто скакал со мной рядом, болтал за жизнь.

— Откуда ты знаешь наш язык? — поинтересовался он в первый день.

— Рабыня была из тюрок с реки Итиль, — соврал я и добавил немного правды: — После служил командиром охраны венецианской галеры, часто бывал в Стамбуле, вел там дела с купцом Сахином Биниджи.

— Когда буду в нашей столице, передам от тебя привет этому купцу, — пообещал бей и задал следующий вопрос: — Ты служишь любому, кто тебя наймет? Воюешь с единоверцами?

— Да, — подтвердил я. — Вы ведь тоже воюете с единоверцами.

— Бывает, — согласился он и спросил: — А если бы султан нанял тебя, воевал бы с единоверцами?

Поскольку я знал, что против православных султан сейчас не воюет, ответил:

— Конечно. Только мой отряд стоит дорого и в долг не воюет.

— Если позволишь, я расскажу о тебе нашему повелителю, тени Аллаха на земле. Может быть, он наймет твою Черную банду, — предложил Тургут Чакыр.

— Не возражаю, — разрешил я.

Расскажу об этом в Риме. Глядишь, начнут платить пусть и не больше, но хотя бы вовремя.

Вечером третьего дня мы забрали у азапов половину лошадей и больше половины трофеев и попрощались. Дальше им на юго-восток, а нам на юго-запад. Как ни странно, мероприятие прошло без эксцессов и даже громкой ругани. Уверен, нам отдали бы всё из благодарности за спасение. Азапы в ближайшие дни награбят больше. Им ехать через вражескую территорию, а для этих краев отряд в четыреста ятаганов — значительная сила.

20

До Рима добрались четырнадцатого ноября. Моя семья уже перебралась в городской дом. Жена не любит жить в латифундии. Удерживает ее там только мои слова, что богатым пристало в жару жить за городом в своей вилле, а у нас целая латифундия. Пусть беднота завидует.

На следующий день я проверил, как вел дела нанятый перед отъездом управляющий Готлиб Модров. Он бывший ландскнехт. Во время разграбления Рима женился на итальянке и остался в нем жить. Я нанял его, вспомнив русскую дворянскую традицию, что управляющим должен быть немец, а гувернером — француз. Главное — не перепутать. Готлиб Модров не подвел, то есть воровал в меру. Кондитерская фабрика работала без сбоев, делая меня богаче. Арендаторы домов вносили свою посильную лепту.

Убедившись в этом, отправился в латифундию. Там меня тоже порадовали. Все новые ульи оказались заселенными. Так понимаю, в окрестностях Рима даже у пчел остро стоит квартирный вопрос. Последняя откачка уже была сделана, ульи приготовлены к зиме. За лето собрали с каждого в среднем около пятидесяти килограмм. Для стационарных это хороший результат. Малая часть меда пошла на питание моей семьи, а большую потратили на изготовления мармелада высшего качества, который продавался дороже, чем изготовленный из сахара.

На поле собрали большой урожай гороха, заодно подкормив его. Осенью посадили озимый ячмень, который уже взошел. Листья темно-зеленые с легкой синевой, упругие. Значит, азота хватает, подкормлены хорошо. Если ничего не случится, урожай должен быть хорошим. В Риме несколько немецких пивоварен, которые закупают ячмень по достойной цене. Итальянцы считают пиво презренным напитком для ландскнехтов. Тех, кто его любит, именно так и обзывают.

Летом распродали вино прошлогоднего урожая, оставив немного себе. В этом году урожай винограда собрали средний. Вино, скорее всего, получится тоже среднее. Залили его на выдержку в дубовые бочки, окуренные серой. Получаемый при горении диоксид серы послужит хорошим консервантом, подавит уксуснокислые бактерии и дикие дрожжи, поможет стабилизировать вкус и сохранить чистый цвет вина. Покупатели уже отметили, что мои вина дольше хранятся и вкуснее.

Порадовали меня цитрусовые сады. Ранней весной под моим руководством была сделана правильная обрезка. Это дало результат. Плодов стало меньше, зато они были намного крупнее. Кондитерской фабрике надолго хватит сырья.

Разобравшись со своими делами, я наведался к кардиналу Алессандро Фарнезе, который принял меня сразу же. Наверное, догадывался, что приду не с пустыми руками. Увидев в моей руке корзиночку, плотоядно заулыбался. Я представил, как он глотает мармелад, не пережевывая.

— Нам сообщили, что твоя Черная банда хорошо проявила себя в войне с сарацинами, что вы разгромили большой отряд и помогли отбить захваченный город. Папа Климент доволен тобой. Твои действия помогли ему улучшить отношения с императором, — сообщил кардинал.

— Уверен, что благодарность его будет безмерна! — иронично произнес я.

Алессандро Фарнезе улыбнулся и сказал:

— Что поделаешь, такой он человек. Но если твое имя будет упоминаться часто, он сделает правильный вывод.

— Говорят, Климент болеет? — задал я вопрос.

— Да, чувствует себя неважно, — подтвердил он.

— Кто заменит его? — поинтересовался я.

— На кого укажет бог, — ответил кардинал, перекрестившись и потупив глаза.

— На бога надейся, да сам не плошай, — подсказал я. — Если кто-нибудь из членов конклава не сразу определится с правильным выбором, есть люди, которые мягко, но убедительно, подскажут, за кого надо проголосовать.

Алессандро Фарнезе посмотрел мне в глаза, опять потупился, затем покосился на своего секретаря Марчелло Червини, который, сидя за маленьким столиком для письма, старательно выводил гусиным пером черные буквы на белом листе плотной, дорогой бумаги при свете масляной лампы и делал вид, что не подслушивает, и произнес тихо:

— Ты делаешь очень вкусное лакомство. Никогда раньше не пробовал такое.

21

Следующий год выдался спокойным для жителей Апеннинского полуострова и соседних территорий. Священная Римская империя заключила мир с Османской, получив назад кусок королевства Венгрия, отобранный у нее, за что будет платить дань. Ландскнехты никому не были нужны, если не считать мелкие германские княжества, постоянно воюющие друг с другом, которым Черная банда не по карману. Проблемы были только у Климента, папы Римского. Удивительный неудачник, умудряющийся создавать проблемы на ровном месте. Мало того, что становилось все больше германских и скандинавских городов, которые переходили в протестантизм, уже получивший это имя, так еще и умудрился поругаться с Генрихом, королем Англии, отказавшись расторгнуть его брак с Екатериной Арагонской. Это все равно произошло. Папа отлучил короля от церкви. Тот в свою очередь отлучил Климента от Англии и пообещал отменить всех святых, закрыть монастыри и отобрать церковные земли. Я знаю, что он не подведет.

Я занимался сельским хозяйством и кондитерской фабрикой. За начало лета удвоил количество ульев и, как следствие, получение меда и достроил еще один цех. Все равно спрос опережал предложение. Я тупо не успевал изготавливать желатин, а доверить было некому. Не помогало и повышение цены. Отсеивалась местная беднота, которую замещали богачи из других городов, расположенных порой за сотни километров от Рима. Слух о невероятно вкусном лакомстве разлетелся по всей Европе. Я реально сделал лучше жизнь многим людям. По крайней мере, слаще. Такое вот у меня оригинальное прогрессорство в этой эпохе.

Зима тысяча пятьсот тридцать четвертого года была очень холодной. Когда я учился на втором курсе мореходки, такая была в Одессе. Море покрылось льдом метров на двести от берега. Для средней полосы России ее бы посчитали теплой, а римские старики, как тогда одесские, говорили, что такой холодрыги никогда не было на их памяти. Сразу пошли предсказания, что это не к добру. Они всегда сбываются, потому что каждый год что-нибудь плохое да случается. В этом году оно тянуло до осени.

Двадцать пятого сентября, как написали бы в газете «Правда» по поводу смерти очередного Папы Советского, после продолжительной болезни скончался Климент, Папа Римский. Как по мне, это была хорошая новость. Похоронили его в базилике Святой Марии, построенной на фундаменте храма Минервы, богини мудрости и войны. Наверное, в насмешку, потому что не блистал ни умом, ни воинскими талантами. Обычно на такие похороны народ валит толпой, а на эти собрались только римские нищие, близкие родственники и те, кому, так сказать, положено по протоколу,

Не раньше, чем на пятнадцатый день, и не позже, чем на восемнадцатый, должны собраться кардиналы для выбора нового понтифика. Их помещают в конклав, что переводится с латыни, как запертая комната. Будут сидеть там, есть, пить, спать, вести задушевные беседы и полемизировать на религиозные темы, пока не изберут нового и из печной трубы над Сикстинской капеллой не пойдет белый дым. Дважды в день должны голосовать, пока за какого-нибудь кандидата не наберутся две трети плюс один голос. Прямо, как полный контроль над акционерным обществом, которым, по моему мнению, и является католическая церковь. Разница только в том, что держателями акций являются топ-менеджеры и владеют ими, пока занимают должность.

На восьмой день меня пригласил Алессандро Фарнезе. По слухам, он один из фаворитов гонки в запертом помещении. Главный недостаток или достоинство — слишком стар. Ему почти шестьдесят семь лет, долго не протянет. Предыдущий завернул ласты в пятьдесят шесть. Принял меня в саду, который рядом с Бельведерским дворцом. Меня встретил секретарь Марчелло Червини и проводил туда. Старик, оперевшись на посох, сидел на деревянной скамье. Увидев меня, жестом показал секретарю, чтобы свалил, после чего довольно бодренько зашагал по выложенной каменными плитами аллее. Видимо, здесь уши есть не только у стен.

— Твой гороскоп сбывается. Екатерина Медичи теперь жена Генриха, второго сына французского короля Франциска. Если со старшим сыном что-нибудь случится… — начал кардинал.

— Обязательно случится, и со временем престол получат ее сыновья, — поделился я знаниями из учебника по истории.

— На то воля божья, — перекрестившись, произнес он и перешел к делу: — Как ты знаешь, скоро конклав. На святое место претендует кардинал Агостино Тривульцио. Его поддерживают французский король и Ипполито ди Медичи, — тихо произнес кардинал.

— Он живет во дворце? — спросил я.

— Нет, на своей вилле милях в пятидесяти восточнее Рима, на дороге в город Сульмон. — ответил он. — Там родился поэт Овидий. Слышал о таком?

— «Измена в любви ляжет на душу пятном», — процитировал я на латыни строку из стихотворения «Сновидение».

В свое время пришел к выводу, что для того, чтобы слыть образованным и культурным человеком, достаточно знать по две-три строки известных поэтов и философов и одну фразу действующего правителя. Я даже пошел дальше — выучил по три-четыре.

Алессандро Фарнезе дернулся, словно я шлепнул его по заднице, как девицу, и произнес иронично:

— Ты образованней большинства кардиналов. Тебе надо было пойти по церковной линии.

— Я, конечно, грешен, но не настолько, — в тон ему ответил я и спросил: — Есть у Агостино Тривульцио какие-нибудь привычки, привязанности?

— Каждый день принимает ванну в источнике Аква Адриа, возле которого и построил виллу. У него проблемы с ногами, — ответил кардинал.

— Это хорошо, — произнес я для себя, а собеседнику пообещал: — Если он и прибудет на конклав, то проголосует, за кого надо.

22

В путь отправился со слугой Гансом Леммелем, не дожидаясь торгового каравана, хотя это было рискованно. Крупных банд в окрестностях Рима нет, зато хватает мелких, три-пять человек, для которых мы идеальная добыча. Положился на скорость. Рядом с населенными пунктами ехали шагом, давали лошадям отдохнуть, а между ними переходили на рысь. Вдобавок желательно было добраться до темноты, осмотреть объект, пути подхода и отхода, наличие охраны и собак. Не успели. Пришлось переночевать на постоялом дворе. Хозяину, суетливому худому типу с бегающими глазами, сказал, что хочу проверить, помогут мне ванны с минеральной водой или нет. Ноги у меня болят. Ломят так, что прям не могу.

— Наши воды помогают всем. Я сам здесь поселился из-за распухших суставов. Теперь постоянно их лечу, — затараторил он, не врубаясь, что противоречит себе: выздоровевшему лечение не нужно.

Утром я наведался к источнику Аква Адриа, который находился в центре деревеньки с таким же названием. Предполагаю, что все ее население составляли те, кто прямо или косвенно обслуживал лечебное заведение. Это были перестроенные римские термы. Кто-то разрушил их, а потом восстановили, как сумели. Заведение было для клиентов трех социальных слоев: бедных, среднего класса и богатых. Первые плескались в общей купальне. Вторым предлагались отдельные ванны — углубления в полу, в которые вода подавалась с помощью примитивного поворотного бронзового крана. Третьим — отдельные комнаты с ванной. Я выбрал последний вариант, потому что кардинала уж точно не будет в первых двух. По пути увидел их и сделал вывод, что поступил правильно. Комнаты для богатых закрывались шторами из грубой красной ткани. Занята была одна, в которой прислужник, крепкий мужик, ему бы землю пахать или мечом махать, помогал забраться в мраморную ванну старику с обвисшей, густо пигментированной кожей. Это был явно не Агостино Тривульцио. Затем он перешел ко мне, открыл бронзовый кран и предложил раздеться и повесить одежду на колышки, вбитые в стену.

— Не беспокойся, здесь не воруют, — успокоил он. — Мы обслуживаем приличных людей и следим за порядком.

Значит, в купальне для бедняков воровство процветает.

— Говорят, у вас кардинал лечится, — закинул я.

— Да, но в отдельной купальне на втором этаже, — с гордым видом, словно сам там плескается, подтвердил прислужник и спросил: — Сколько часов будешь лежать?

— Полчаса, может, час, — ответил я.

— Всего-то⁈ — удивился он. — Надо не меньше десяти, а лучше двенадцать. Наш кардинал именно столько и лежит.

— Из-за долгого пребывания в минеральной воде начнутся проблемы с кожей, — предупредил я.

— Да, кожа трескается, но именно через трещины и выходит болезнь, — с умным видом поведал он.

Наверное, за местными врачами повторяет. Я уже убедился, что нынешние — члены секты садистов, но среди них попадаются гуманные люди, которые убивают сразу.

Прислужник принес большое полотенце и песочные часы, разделенные черными отметками на шесть уровней — шесть часов. Меня хватило на половину первого. Кожу начало пощипывать, и я решил, что не стоит совсем уж вживаться в роль больного. Всё, что надо, я узнал. Вытерся, оделся и позвал прислужника. Видимо, зарплата у него от дохода, потому что посмотрел на меня, как жулик на лоха, которого не сумел развести.

Виллу Агостино Тривульцио найти было просто. Она поднималась по пологому склону неподалеку от источника и была самой большой по площади и самой дорогой. Обнесена высокой каменной стеной. На воротах из толстых дубовых досок, покрашенных в желтый цвет, стояли два охранника в матерчатых доспехах, вооруженные копьями и мечами, но без щитов. На обочинах дороги, выложенной каменными плитами и ведущей к большому двухэтажному жилому дому, стояли на пьедесталах мраморные статуи. Наверное, известных скульпторов. Лет через пятьсот каждая потянет на целое состояние, если сохранится так долго. Скорее всего, спальня кардинала в одной из комнат на втором этаже с видом на любимую купальню. Окна в них, всего шесть, были прямоугольные гильотинного типа. Деревянные ставни-жалюзи открыты. Собак не заметил, что облегчало задачу. Я собирался утопить кардинала в ванне, но, полюбовавшись виллой, придумал вариант полегче и поспокойнее.

После обеда я сказал хозяину постоялого двора, что местная вода мне не зашла, слишком кожа от нее зудит, терпеть больно, так что уеду.

Он важно заявил:

— Если больно, значит болезнь выходит.

Я был уверен в обратном, однако спорить не рискнул. Не Одесса все-таки, где каждый остается при своем мнении и доволен собеседником. В Италии спор — это обмен оскорблениями, если оппонента по какой-то причине нельзя грохнуть, и она должна быть очень уважительной.

Сразу после обеда мы отправились в сторону Рима. Выехав за пределы деревни, на первом же перекрестке повернули направо, а потом еще раз направо и оказались на противоположном конце длинного пологого холма, на котором находилась вилла Агостино Тривульцио. Там был лес с плешинами порубок, как догадываюсь, браконьерских. На одной из них и расположились. Небо хмурилось, но моросить пока не собиралось. Я прошелся к вершине холма, осмотрел с него территорию виллы, прикинул маршруты захода и отхода. Вернувшись на полянку, приказал Гансу Леммелю развести небольшой костерок и окурить мой черный комбинезон диоксидом серы, как бочку для вина. Не для того, чтобы хранился дольше. Люди во все времена суеверны, склонны к предрассудкам. Сейчас они точно знают, как выглядит дьявол. Визуальный образ может отличаться, так как нечистая сила имеет способность перевоплощаться, но сильный запах серы — обязательный признак ее.

Ночь выдалась темная, хоть глаза выколи. У меня пару раз чуть не получилось, когда продирался через кусты к стене, ограждавшей виллу. Дальше было легче. С этой стороны был сад, по которому проложили извилистые дорожки, вымощенные маленькими каменными плитами. Видимо, это была схема жизненного пути кардинала Агостино Тривульцио, восьмого ребенка из знатной миланской семьи. На втором этаже жилого дома находилась крытая терраса, на которой стояли большой и маленький столы, шесть стульев с высокими спинками и что-то типа дивана с низкой деревянной спинкой. Дверь в дом была не заперта. Грабителей не опасаются. Да и кто полезет в охраняемый дом кардинала⁈

В длинном коридоре было темно и стоял легкий запах ладана и корицы. Странное сочетание. Я дошел до конца коридора и уткнулся в единственную дверь, которая открылась бесшумно. За ней была комната, освещаемая лампадой, висевшей на простенке между двумя окнами под иконой какого-то святого. Судя по запаху, заправлена буковым маслом. На четырех топчанах, по два у стен слева и справа от входа, спали слуги. Две двери вели в соседние комнаты. Я сперва открыл правую. За ней был темный кабинет такого же размера, как проходная комната. Противоположная дверь вела в большую спальню с высокой кроватью под темным балдахином. И ее освещала лампада под иконой с бородатым мужиком. Я задул ее. Для рыцаря тьмы она будет помехой.

Агостино Тривульцио спал, лежа на спине и с открытым ртом, из-за чего негромко сопел. Толстое одеяло закрывало тело до подбородка. Длинная жесткая борода покоилась сверху. Наверное, подражал почившему Папе Римскому. Рожа широкая, поросят можно бить. Кардинал долго не хотел просыпаться, а когда сподобился, замычал. Я закрыл ему рот левой ладонью, надавив шипами сюко на шею, и звук получился глухой. Правой рукой придавил тело, чтобы не попытался встать. Представляю, что сейчас творится в голове Агостино Тривульцио, который чувствует когтистую лапу на своем лице и чует запах серы.

— Лежи тихо, ничего тебе не сделаю, — прошептал я. — Ты понял меня?

Он легонько дернул головой.

— В конклаве проголосуешь вместе со своими за Алессандро Фарнезе. Скажешь, что он старый, долго не протянет. Если не сделаешь так, приду еще раз, — продолжил я и повторил вопрос: — Ты понял меня?

Кардинал еще раз дернул головой.

— А сейчас укройся с головой и посчитай до ста. Если увидишь, как я ухожу, улетишь вслед за мной, а ты мне еще нужен на земле, — приказал я и натянул толстое одеяло выше.

Дверь спальни открылась и закрылась бесшумно, как и ведущая из проходной комнаты в коридор. Только выходящая на террасу скрипнула тихо, но это уже было неважно.

Конклав начался одиннадцатого октября, но первое собрание состоялось на следующее утро. Кардинал Жан де Лоррен от имени Франциска, короля Франции, выдвинул кандидатуру Алессандро Фарнезе. Ее тут же поддержали все остальные. В кои-то веки в конклаве случилось прямо таки советское единомыслие. Декан коллегии кардиналов согласился с выбором и принял имя Павел. Третьего ноября на его голову была водружена папская тиара.