10

Черная банда стоит лагерем западнее Флоренции, на левом, южном берегу реки Арно, где находится меньшая, сравнительно новая часть города. Нас разделяют холмы, на которых расположились испанцы. Городские стены выше двадцати метров, семьдесят башен, шестнадцать ворот. Если штурмовать, поляжет много воинов. Я даже рад, что подходит к концу срок кондотты. Пусть погибают другие. Я известил Папу Римского, что распущу отряд и вернусь в Рим, если до двадцать девятого июня не получу деньги. Ответа пока нет. Надеюсь, и не будет.

Утром я пошел порыбачить на реке. У меня с собой спиннинг и разные блесны. Здесь хорошо берет судак, изредка попадается сом. Сейчас Арно сильно обмелела из-за жары. Приходится искать ямы, в которых стоит хищная рыба. Я знаю несколько, обхожу их, облавливая. Дно здесь галечное, коряги попадаются редко. Обычно опускаю узкую блесну на дно, «постукиваю» о гальку или кладу секунд на десять-пятнадцать, а потом продолжаю проводку — и в этот момент следует поклевка. Вываживается судак тяжело. Крупные экземпляры, а попадаются более десяти килограмм, часто рвут снасть из конского волоса. Зато мясо вкусное и, в сравнение с другими речными рыбами, можно сказать, что бескостное.

Стоило мне закинуть блесну один раз, как на противоположном берегу реки в районе монастыря святого Доната начали стрелять фальконеты. Там позиции испанцев: две линии рвов-окопов, а за ними редуты с почти четырьмя десятками артиллерийских стволов разного калибра. Загрохотало там знатно. Тут у меня клюнул судак и дернул так, что снасть порвалась. Я решил, что это знак судьбы, пошел в лагерь, чтобы приготовиться к бою. Обычно флорентийцы нападают сразу в нескольких местах, не давая нам объединиться и контратаковать крупным отрядом. Я бы на их месте произвел на севере отвлекающий маневр, а напал на юге, где осаждавших меньше и находятся не самые боеспособные и мотивированные подразделения, уже несколько месяцев не получавшие жалованье. Река Арно обмелела, появилось много бродов, так что можно ударить в неожиданном месте.

Вся Черная банда была уже наготове, хотя доспехи никто не надел. Жара стоит испепеляющая. В этом году будет неурожай. Надеюсь, озимую пшеницу на моем поле успели скосить. Я приказал не продавать ее до моего возвращения.

Время шло, бой продолжался, но пушки замолкли. Видимо, флорентинцы захватили редуты. Бабахала изредка только их бомбарда калибром сто фунтов. Сами отлили, сами стреляют, сами радуются. Шума от нее много, но пока не нанесла никакого ущерба. В сиесту и она заткнулась. Вечером прискакал гонец от Филибера де Шалона с приказом рано утром переправиться на противоположный берег реки и ударить в тыл прорвавшимся флорентинцам, отрезать им пути отхода в город. Не знаю, почему нельзя было сделать это раньше. Злые языки утверждают, что у фюрста Оранжа договорняк с кондотьером Малатестой Бальони, графом Спело и Бетоны, который командует обороной города. Предполагаю, что кто-то кого-то кинул или их обоих развели. Скорее всего, главнокомандующему сказали, что это отвлекающий удар, а оказалось, что главный. По слухам, армия имперцев понесла из-за этого немалые потери.

Черная банда снялась на рассвете, по холодку. Было тихо, даже птиц не слышно. Видимо, вчерашняя канонада распугала их. Брод находился неподалеку. Уровень воды на нем — немного выше пояса взрослому человеку. Переходили голяком. Было бы забавно, если бы в этот момент на нас напали. Дно твердое, так что перетащили и пушки, заодно смыв с них пыль. Пороховые заряды перенесли, держа над головой, хотя они в мешочках из навощенной ткани. На северном берегу, одевшись, построились. Впереди аркебузиры в колонне по четыре, за ними пикинеры и алебардисты плотной толпой. Фальконеты замыкали шествие. Следом за нами переправилась легкая испанская конница, но опережать не спешила.

Нас заметили с городских башен, предупредили своих, которые все еще удерживали монастырь святого Доната. Мы зашли между ним и бастионом, сооруженным, как мне сказали, под руководством Микеланджело ди Буонарроти. Этот вид пятисторонних защитных укреплений — люнет с двумя передними фланками, двумя боковыми фасами и открытой тыльной горжей — появился недавно и быстро распространился по Европе. Черная банда встала за развалинами, прикрывавшими от обстрела с него. Перед началом осады флорентинцы разрушили все строения в пригородных слободах, включая церкви. Впрочем, у осажденных проблемы с поставками пороха, который расходуют в первую очередь на пальбу из своей крутой бомбарды. Перед строем Черной банды встала батарея фальконетов, за ней — аркебузиры, далее — пикинеры и в тылу — легкая испанская кавалерия, командир которой, как я понял, считает, что, прибыв сюда, они уже сделали больше, чем обязаны.

Флорентинцев сперва не шибко обеспокоил вражеский отряд тысячи в полторы воинов, появившийся в их тылу. Из города вышли несколько рот пехоты, чтобы отогнать нас, построились в баталию, перед которой бодро и без строя шагали аркебузиры. Они добрались до дороги между развалинами, оказавшись на прямой наводке моей батареи. Шли смело, не боясь ядер, уверенные, что разминутся с ними, и готовые после залпа фальконетов броситься вперед и с короткой дистанции расстрелять расчеты. Три последовательных двухорудийных залпа картечью с дистанции метров двести оказались для наступавших роковым нежданчиком. После того, как отгремел последний, в строю осталась всего половина тех, кто шагал в атаку. Они замерли, уставившись со смесью ужаса и удивления на дорогу, на которой местами в два-три слоя лежали убитые и раненые. Последние шевелились, стонали, звали на помощь. Следующий залп первых двух фальконетов, успевших перезарядиться, скосил еще несколько десятков человек, а остальные, побросав пики и алебарды, рванули в сторону городских ворот, из которых вышли.

— Догоняйте, если не страшно! — насмешливо предложил я испанским кавалеристам, стоявшим в нашем тылу.

У них уже включился инстинкт гончей, поэтому рванули сразу, огибая наш строй с двух сторон. По пути добили раненых, которые попытались, у кого как получалось, добраться до ворот. Мимо бастиона проскочили без проблем, потому что там не ждали их атаки, и повеселились, уничтожая удирающих врагов, пока не нарвались на залп аркебуз с крепостной стены. После чего повернули и еще быстрее поскакали в обратную сторону. На обратном пути им все-таки прилетело малость с бастиона, но размен был явно в пользу испанской легкой конницы.

В это время с севера в сторону монастыря святого Доната пошли в атаку германские ландскнехты. Засевшие в обороне флорентинцы начали было выстраиваться для боя с ними, но им с тыла прилетели шесть ядер из фальконета. Попали всего два, зато каждый убил или ранил по несколько человек. Командир там был толковый. Он сразу увел подчиненных из зоны обстрела, спрятав за развалинами. Какое-то время их не было видно, а потом появились шагающими к городским воротам, расположенным по ту сторону бастиона. При этом держали строй, пусть и кривой, выставив пики в нашу сторону, чтобы не смогла атаковать конница. Для картечи дистанция была великовата. Мои фальконеты успели пальнуть четырежды ядрами, проредив немного баталии, которые вскоре скрылись за бастионом. Последней жирной кляксой в этом мини-сражении стал выстрел из стофунтовой бомбарды, названной горожанами аркебузой Малатесты в честь командующего обороной. Каменное ядро пролетело со специфичным, шуршащим звуком над нашими головами и упало где-то вдалеке, вне зоны видимости.

Мы простояли еще часа два. За это время ландскнехты заняли позиции в монастыре, приготовились защищать его. Правда, больше никто не нападал. Туда приехал с большой свитой сотни в две всадников Филибер де Шалон, провел инспекцию и направился к нам, стараясь держаться за развалинами, потому что по ним несколько раз пальнули из фальконетов и один раз из любимой аркебузы Малатесты.

Я ждал его возле батареи фальконетов. Пусть посмотрит на нашу работу. Мои люди перебили всех раненых и собрали трофеи до последней грязной тряпки. Других ведь нет, и не предвидятся. Теперь дорога была выстелена голыми трупами с пятнами засохшей крови.

Фюрст Оранжа с коня полюбовался ими и пообещал:

— Сегодня же отправлю гонца к Клименту, чтобы вам срочно заплатили, продлили кондотту. Или пусть сам осаждает город.

Видимо, Филибера де Шалона порядком достали низкий боевой дух и дезертирство из-за задержек жалованья. Именно это и станет одной из причин создания регулярных армий. Впрочем, указанные недостатки все равно не исчезнут, но сильно уменьшатся.

11

Первого августа после сиесты мне поступил приказ фюрста Оранжа незаметно сняться в вечерние сумерки и проследовать на соединение с экспедиционным корпусом в деревне Перетола, через которую идут дороги на Прато и Пистою. Все воины Черной банды знали, благодаря кому мы получили деньги за вторую кондотту, поэтому сборы были быстрыми и уклонистов не нашлось. К тому же, наверняка будут трофеи, без которых жить трудно и скучно. Мы переправились по броду через реку Арно и легкой рысью доскакали до указанной деревни. Там пока никого не было, мы разместились за ней на лугу рядом с маленькой часовней с восьмиугольным куполом по образцу флорентийского собора. Минут через сорок появился передовой разъезд, а затем и главная часть армии из тысячи всадников, в основном легких, и трех тысяч пехоты. По словам Филибера де Шалона, скоро их должны были догнать еще два отряда ландскнехтов в полторы тысячи воинов. Ждать их не стали, двинулись дальше, причем Черная банда сразу за конницей.

Я скакал рядом с главнокомандующим, вызывая недобрые чувства у его свиты, большая часть которой не знала французский язык и не понимала, о чем мы беседуем. Зря переживали, потому что я не жаловался на них. Речь шла о предстоящей операции.

— Мне донесли, что Франческо Феруччи, набрав в Пизе армию из четырех тысяч воинов, сейчас движется во Флоренцию по дороге, идущей через Пистою. Хочу перехватить его, — поделился планом фюрст Оранжа.

Я помню этого кондотьера по Черной банде, так сказать, первого созыва. Отчаянный был чувак. Мы начали в одно время, но в разных ротах, и я при Джованни ди Медичи дослужился до лейтенанта, а он ушел рядовым и организовал свой отряд. Сперва подвизался на вторых ролях, а потом подписал кондотту с Флоренцией и неплохо показал себя. В том, что город до сих пор не захвачен, немалая его заслуга.

— А это проверенная информация? — усомнился я. — Вдруг тебя специально выманили, чтобы разбить осадную армию?

— Надежная. Если Малатеста Бальони подведет меня и на этот раз, не видать ему Перуджи, — ответил он. — Папа Климентий пообещал, что лишит его всех владений и отлучит от церкви.

Малатеста Бальони получил Перуджу и графства Спелло и Боттона от Папы Римского. Город сдал без боя в прошлом году Филиберу де Шалону по приказу понтифика. Назад получит только после захвата Флоренции. Самое забавное, что флорентинцы знали об этом, но все равно доверили ему командование гарнизоном.

Мы двигались примерно до полуночи, после чего встали на ночлег возле деревни Форнелло. Фюрст Оранжа расположился в доме священника, его свита — в крестьянских, а я с Черной бандой — на поле, с которого скосили ячмень. Спутанные лошади, презрительно фыркая, до утра жевали неубранные соломины.

Дальше шли днем и медленнее. Никто не знал, где именно Франческо Феруччи. В этих местах имперская армия, скажем так, не пользовалась популярностью. Аборигены были за республику. Я с одной стороны понимал их, а с другой знал, что в таком случае войны здесь будут без конца. На данном историческом этапе только абсолютная монархия могла положить конец феодальным междоусобицам. Да и рядом был сильный враг — Османская империя, совладать с которой мелким республикам не по силам. Филибер де Шалон надеялся, что Франческо Феруччи движется по главным дорогам, и мы обязательно встретимся. Я добавлял: если ему это будет выгодно. Иначе обойдет нас по второстепенным и окажется во Флоренции, когда там не будет основных сил. Тогда даже помощь перевертыша Малатесты Бальони не поможет.

В середине второго дня, на подходе к Пистое, фюрст Оранжа все-таки получил, не знаю от кого, информацию, что вражеская армия находится севернее города. Ни у кого не возник вопрос, зачем она туда подалась? Предполагаю, что решили, что враг струсил и начал отступление. Нас ведь в два с лишним раза больше. Высланная в том направлении разведка нашла следы, которые могут оставить только несколько тысяч человек, какими бы аккуратными они ни были.

Мы переночевали севернее Пистои и утром двинулись в погоню. Походная колонна была такой же, как в предыдущие дни: впереди разведка, за ней конница, потом Черная банда и следом испанская пехота, обоз и отряды итальянских кондотьеров, которые постоянно отставали. У меня даже появилось подозрение, что имеют дополнительную информацию и хотят повторить то, что я проделал с испанцами после первого ограбления Рима.

День выдался жаркий и безветренный. Уже часам к девяти температура была за тридцать градусов. Мне в такой зной кажется, что воздух звенит, как гитарная струна, натянутая до предела. Я повесил шлем на переднюю луку и надел соломенную шляпу с широкими полями. Голове теперь легче. Зато ногам в сапогах всё тяжелее. Когда остановимся на привал, придется сушить мокрые от пота портянки. Произойдет это быстро. Мягкая плотная ткань немного задубеет и, когда опять обуюсь, первые пару минут будет раздражать ступни.

Мы выехали в неширокую и длинную долину между высокими холмами, разделенную на поля и огороды. На пологих склонах разбиты виноградники и оливковые сады. В начале долины на северном была небольшая деревенька, а в конце ее дорога уходила в лес между холмами повыше и покруче. Подумал, что, будь я на месте Франческо Феруччи, устроил бы там засаду. Перед этим несколько раз предупреждал Филибера де Шалона о таких местах. Сначала он высылал дополнительные разъезды, чтобы проверили склоны. Засад не находили, поэтому начали забивать на мои предупреждения, и я перестал напрягать, а принимал меры. Вот и в данном случае придержал коня, чтобы увеличить отрыв от скакавшей впереди конницы. К тому моменту, когда она вся въехала в лес, нас разделяли метров триста.

Тут-то и загрохотали залпом аркебузы с крутых склонов холмов. Были с короткой дистанции и очень точно. Я видел, как падали задние наездники, в том числе и облаченные в латные доспехи.

— Поворачиваем направо! — скомандовал я и первым выполнил маневр, свернув на огород, на котором росли фиолетовые баклажаны, пора собирать.

Не знаю, кто и зачем их выращивал. Может быть, переселенец из Азии. Этот овощ еще со времен древних римлян называют в Европе бешеными яблоками, потому что считают, что при употреблении их может поехать кукуха.

Черная банда последовала за мной, а вот испанская пехота быстро зашагала по дороге, намериваясь помочь коннице. Не понимают, что скоро не останется живых наездников, после чего аркебузиры переключатся на пехоту, и им будет легко отстреливать пикинеров и алебардистов, карабкающихся со своим длинным оружием по крутым склонам.

Я остановился между баклажанами метрах в трехстах от леса, показал, где расположиться фальконетам, где аркебузирам, где пикинерам. Лошадей отвели в тыл, на поле, где росла поздняя репа. Она еще не дозрела, но должна им понравиться.

Испанская пехота своей атакой дала нам время приготовиться к бою. В какой-то момент испанцы сломались, начали выбегать в долину. Многие мчались без оружия, проносясь мимо нас без остановки, но один отряд человек в двести вышел организованно, насколько это возможно под обстрелом из аркебуз, и без моего приказа расположился на нашем левом фланге.

Следом за ними в долину вышли враги. Первыми — аркебузиры, а за ними алебардисты, пикинеры, мечники. Судя по лихости, с какой перли на нас, по тому, что не подождали соратников и даже не сочли нужным построиться в баталию, легкая победа вскружила им головы, решили, что победа уже в кармане. Их встретили три двухорудийных залпа картечью: первый и четвертый фальконеты, второй и пятый, третий и шестой. Так больше урона нанесешь, потому что основная часть пуль достается передним. Да и короче перерыв между предыдущей тройкой и следующей. Перед батареей сразу образовалось свободное пространство. Я тоже завалил несколько человек. Выбирал командиров и тех, кто горланил громче остальных. Их эмоциональный напор подзаряжал соратников.

Наступающие сместились на фланги. Пришлось подворачивать фальконеты и помогать нашим аркебузирам, которые вступили в бой с вражескими, поэтому дальше стреляли вразнобой. На смену погибшим из леса выходили новые. Фальконеты опять подворачивали и встречали их. Казалось, что враги никогда не закончатся. Вскоре на флангах завязалась рукопашная. Еще немного — и нас бы смяли.

В этот момент и подтянулись итальянские отряды. Они обогнули сражавшихся с двух сторон и ударили во фланги наступавшим, и те не выдержали, побежали к лесу. За ними погнались все, кто до этого защищался. Я попробовал остановить Черную банду, опасаясь, что на лесной дороге попадут в засаду. Куда там! Только артиллеристы были возле фальконетов, банили и чистили стволы.

Засады на дороге не оказалось. Шум погони начал смещаться все глубже в лес. Я крикнул Гансу Леммелю, чтобы привел моего коня, и поехал посмотреть на засаду, так сказать, с другой стороны. На лесной дороге лежали трупы в самых разных позах, иногда невероятных. Живой так не изогнется, даже если сильно захочет. С некоторых уже сняли доспехи и сложили на обочине. Поработали для нас. Среди убитых я разглядел Филибера де Шалона, вытряхнутого из латного доспеха. Он лежал, раскинув руки, в окровавленной нижней рубахе, довольно несвежей. У рыцарей, даже богатых и знаменитых, поверхностное отношение к гигиене. В фюрста Оранжа попали две пули: одна в левый бок, вторая справа в шею немного ниже черепа. Обе смертельные. Жаль! Хороший был собеседник.

12

Через неделю Флоренция начала переговоры и еще через два дня, двенадцатого августа, капитулировала. К глубочайшему сожалению для ландскнехтов, разграбление города не состоялось. Многие из тех, кто надеялся таким способом поправить свои дела, компенсировать невыплаченное жалованье, а некоторым задолжали почти за год, были сильно разочарованы. Они ограбили окрестности Флоренции, хотя, по большому счету, брать там было нечего, и разошлись, кто куда, проклиная своих кондотьеров, из-за которых потеряли бестолку столько времени и боеприпасов.

Мои подчиненные тоже обругали этот пункт мирного договора с республикой, но на своего капитана зла не затаили. Каждый получил жалованье за четыре месяца службы и захватил какие-никакие трофеи при осаде Эмполи и в двух сражениях. Мы простояли под городом до двадцать девятого августа, дослуживая кондотту и как бы обеспечивая порядок в нем. Я приказал без надобности во Флоренцию не заходить и во внутренние дела не лезть ни в коем случае. Проигравшим обязательно надо свалить вину на кого-нибудь другого, а Черная банда была очень даже подходящим кандидатом. Повесить на нас не получилось, поэтому виновными назначали несколько десятков состоятельных горожан. Богачи без вины не ходят. Их казнили, имущество конфисковали. Тех, кто победнее, выслали. Две такие семьи пристали к Черной банде, которая утром тридцатого августа отправилась в Рим. Точнее, каждый поехал, куда хотел, но большая часть проживала в столице Папского государства и ее окрестностях, чтобы быть рядом, когда наши услуги опять потребуются. Да и цены на недвижимость в Риме ниже, чем в той же Флоренции, несмотря на то, что была около года в осаде.

В семье было ожидаемое пополнение. За восемь дней до моего приезда Адалина, перебравшаяся на лето в латифундию, родила сына. Он был белобрыс и светлокож, как типичный богатый житель Апеннинского полуострова. Бедняки по большей части смуглокожие брюнеты. Нарекли его Джованни в честь основателя Черной банды — источника нашего богатства. Теща зафиксировала примерное время рождения мальчика и потребовала, чтобы я составил гороскоп. Выполнил, чтобы не скандалить. Примерное предсказание гласило, что кондотьером точно не станет, что жизненный путь будет продолжительный и без феерических взлетов и падений.

— Вот и хорошо! Не погибнет, как его дед! — обрадовалась теща и посмотрела на меня, как бы выражая недосказанное.

Как и предполагал, урожай озимой пшеницы оказался не ахти, но из-за роста цен остались с прибылью. Я приказал вспахать поле. Пусть отдохнет до весны. Посмотрю, какой будет зима, и решу, что посадить в следующем году. Зато виноград порадовал, набрав сладости, благодаря жаркому лету. Вино этого года будет отменным.

Ульи так и остались лежать в сарае. Уже потемнели. Толкового бортника я не смог найти в окрестностях Рима, а самому некогда было. Из-за этого откладывал другой проект, который пришел мне в голову зимой после сбора урожая апельсинов. Он удался, но цены были низкие. Я думал, год неудачный. Поспрашивал соседей, у которых были такие же сады. Оказалось, что раньше, до разграбления Рима, апельсины продавались хорошо, а после жителей стало намного меньше, вот и результат. Я подумал, а почему бы не использовать эти фрукты, как сырье для производства сладостей, допустим мармелада? Я иногда покупал рахат-лукум, который изготавливал из разных фруктов и продавал в своей лавке араб из Дамаска, каким-то чудом оказавшийся, так сказать, в сердце враждебной религии. Дела у него шли хорошо. Может быть, поэтому и не хотел уезжать. Сахара в Европе уже много. Цена на него все еще высоковата, вот я и хотел использовать собственный мед. Решил не ждать. Куплю чужой, добавлю сахар.

У меня конкурентное преимущество. Я знаю, как с помощью гидроксида кальция (известкового молока) изготовить желатин на роль загустителя, стабилизатора, текстуратора, удержателя аромата. Видел установки и производственный процесс. В латифундии в пустующем хлеву создал линию по щелочной переработке (золению) костей домашних животных — голов, лопаток, тазов, ребер — которые покупал по дешевке на скотобойне. Из них получается самый высококачественный продукт. Процесс трудоемкий, нужно постоянно перемешивать, и занимает от одного до двух месяцев, но рабочих рук сейчас много и стоят они недорого. Полученное сырье нейтрализовал соляной кислотой, промывал. Затем несколько, до пяти, экстракций продолжительностью от четырех до восьми часов с использованием большого количества горячей воды, температура которой с каждым разом все выше. Дальше очистка, фильтрация, сушка и измельчение. В результате на выходе прекрасный желатин, который, кстати, можно есть прямо в таком виде, если уж очень голоден, потому что вкус не ахти.

Полученный продукт уложили в бочки и отвезли в городскую мастерскую, оборудованную в заброшенном доме, который я купил и отремонтировал за гроши. Там он лежал, пока не начался сбор апельсин и лимонов. Фрукты перемалывали в пюре вместе с кожурой, но без косточек, добавляли мед, сахар, желатин и уваривали, перемешивая, до нужной густоты, а затем раскладывали по формам и ждали, когда застынет. Готовые сладости продавались в небольшой лавке на рыночной площади, сперва арендованной, а потом и выкупленной, когда стало ясно, что товар зашел, появилось много постоянных покупателей, среди которых были, как богатые, так и бедные. Разница только в количестве, какое могли себе позволить. Удовольствие не из дешевых. Люди сейчас не избалованы конфетами. Я тщательно не подсчитывал, но навскидку прибыль получил раз в пять выше, чем при продаже свежих фруктов.

После сбора урожая я купил недорого еще два апельсиновых сада с общим количеством деревьев тысяча триста сорок и один лимонный на двести семьдесят шесть. Летом займусь изготовлением мармелада из других фруктов, если налажу поставку. Возле Рима их не выращивают в товарных объемах, только для себя. Теперь у меня появился источник дохода сопоставимый, а то и превышающий, Черную банду. Другой на моем месте угомонился бы, зажил тихо и сыто.

13

В конце весны и начале лета я таки выставил ульи и заманил в них пчел. Первые два роя залетели через день. Затем была пауза почти на три недели. Я переставлял ульи, натирал их мятой, добавлял вощину — никого. Плюнул и оставил их в покое на неделю — и все оказались заняты. Ульи перенесли на пасеку возле подсобных строений. Я нанял работника, спокойного и несуетливого. Пчелы не любят эмоциональных и психованных. Не знаю, как, но запросто отличают от нормальных людей. Обучать, по большому счету, было нечему. Показал пару раз, что и как делать, а дальше сам. Работник оказался способным. Получал он больше остальных, так что не тупил.

К первому сбору меда я уже наладил изготовление мармелада из шелковицы и абрикос. Десерт уходил не хуже апельсинового. С добавлением меда и вовсе превратился в деликатес, который не всем по карману. Понравился покупателям и вишневый, а вот яблочный, грушевый и айвовый не нашли яркого отклика в их душах, но бедные покупали, потому что был дешевле. С виноградом даже не стал экспериментировать. Кстати, айва раньше была главным компонентом рахат-лукума, родственника и конкурента мармелада. Для богатых клиентов я придумал деревянные пеналы на два и четыре десятка кубиков разного цвета, посыпанных сахарной пудрой, каждый в отдельной ячейке. За тару платили один раз, а потом приходили с ней за новой порцией. Это оказалось удачным маркетинговым ходом, как сказали бы в двадцать первом веке.

Однажды в начале декабря я пришел в лавку, чтобы посмотреть, как продается мармелад из нового урожая апельсинов. Можно сказать, улетал. Продавец похвастался, что партию, прибывавшую рано утром из мастерской, распродает до обеда, редко когда дольше. Намекнул, что надо бы расширить производство. Он получал от продаж. Я и сам уже думал об этом. Рядом с мастерской свободного места не было, а выкупать задорого занятые соседние строения не хотелось. Решил основать на новом месте кондитерскую фабрику с десятками рабочих. На меня начали выходить оптовые покупатели из других городов. Сырья много, поэтому пообещал им, что скоро увеличу выход продукции в разы.

Я собирался уже уходить, когда увидел знакомое лицо. Это был Марчелло Червини, секретарь кардинала Алессандро Фарнезе. За то время, что мы не виделись, он поднаел личико, потерявшее аскетизм, благодаря которому ранее казался праведнее своего босса. В руках у него было два больших пенала.

— Для себя покупаешь или кардинала? — полюбопытствовал я.

— Для обоих, — почему-то смутившись, будто ел в пост скоромное, ответил секретарь.

Желатин по строгому канону относится к скоромным блюдам, но никто ведь, кроме меня, не знает, что он есть в мармеладе и из чего изготовлен. Все покупают постный, фруктовый десерт.

— Наполни оба бесплатно, — приказал я торговцу и объяснил покупателю: — В знак благодарности за наше взаимовыгодное сотрудничество.

— Так это твоя лавка⁈ — удивился Марчелло Червини. — Вот уж никогда бы не подумал! Кардинал предположил, что это божественное угощение делает какой-нибудь сарацин, чтобы совращать души христиан!

— Все мы немного сарацины! — пошутил я.

Секретарь улыбнулся и пообещал:

— Так ему и передам.

Через день продавец, реализовав товар, зашел ко мне домой и передал приглашение кардинала Аллесандро Фарнезе как-нибудь утром навестить его в Бельведерском дворце. Я не стал откладывать в долгий ящик, отправился на следующее, прихватив корзиночку, наполненную мармеладом из разных фруктов. Был уверен, что у меня захотят выведать секрет изготовления этого десерта. Они будут не первыми. И возле мастерской по изготовлению желатина, и в той, где с его помощью делают мармелад, постоянно вертятся подозрительные типы, охмуряют моих работников, пытаясь выведать секрет производства. Думаю, что о процессах уже знают всё. Осталось научиться делать серную кислоту для получения соляной для очистки желатина, иначе получается паршивый, а ее производством занимаюсь только я. К тому же, хлороводород довольно токсичен, о чем похитители идей наверняка не догадываются. Сожгут легкие — их проблемы.

Кардинал Алессандро Фарнезе принял меня в том же помещении, что и в прошлый раз, и сидел так же рядом со столом, положив на него правую руку. Такое впечатление, что все это время, что я здесь не был — больше двух лет — он не вставал. На этот раз мне сразу предложили мягкую табуреточку и угостили отменным белым вином. Хозяин первым делом отведал мармелад, блаженно мыча от удовольствия.

— Пища ангелов! — оценил он. — Только бы ее и ел!

— Она вредна для зубов, и организму нужны разные вещества, иначе умрешь, — предостерег я.

— Бог именно так и задумал, чтобы мы метались между раем и адом, и там, и там вспоминая его, — отодвигая корзиночку с мармеладом, сокрушенно молвил кардинал и перешел к делу: — Можно нанять твою Черную банду, но не всю, а сотню воинов, чтобы уничтожить одного человека?

— Конечно, можно, — без раздумий согласился я. — Кого именно?

— Малатесту Бальони, — ответил Алессандро Фарнезе.

— Предатели долго не живут, — поддержал я эту идею. — Цена вопроса?

— Тысяча дукатов, — ответил он.

На сотню человек маловато, а вот одному будет в самый раз.

— Какие-нибудь пожелания будут? — спросил я и объяснил: — Чтобы все подумали, что сделано это по приказу определенного человека, или города, или чтобы выглядело, как случайность?

— Чтобы не подумали на нас, а все остальное не важно, — ответил он и сразу поправился: — Нет, пусть выглядит постыдно, как наказание презренного человека.

Я кивнул и произнес:

— Деньги вперед.

Кардинал тоже кивнул своему секретарю, который отправился в соседнее помещение.

— Где он сейчас обитает? — задал я вопрос.

— В Беттоне, — сообщил Алессандро Фарнезе. — В Перудже он не пользуется популярностью.

Через месяц с небольшим после сдачи Флоренции предателю был возвращен этот город и добавлены на кормление три викариата. Интересно, что он натворил за год, что милость понтифика сменилась на гнев?

— Есть у него какие-нибудь увлечения, привязанности? — поинтересовался я.

— Волочится за всеми бабами подряд. Из-за этого постоянно влипает в истории, — проинформировал он.

Так понимаю, одна скандальная история требует логичного завершения.

Вернулся Марчелло Червини с матерчатой сумкой, в которой лежали десять кожаных кошелей, набитых туго, завязанных и скрепленных зеленым сургучом с папской печатью. Пересчитывать я не стал. Банк Киджи забирает их без проверки и по возможности возвращает папскому казначейству. Если внутри недостача или другой металл, пусть разбираются между собой.

14

На Апеннинском полуострове много красивых мест. Одно из них — Беттона и окрестности. Городок расположен неподалеку от Перуджи на вершине длинного холма. Эдакий красно-коричневый нарост на южном конце его, видимый издали. По нижней части городка генеральным курсом запад-восток петляла грунтовая дорога. Слева и справа стороны от нее, там, где была удобная площадка, находились небольшие оливковые сады и виноградники. Мы с Гансом Леммелем на скромных верховых лошадях заехали с востока.

День был солнечный, теплый, совсем не зимний. Два дня назад выпал снег, но уже растаял. Только влага на камнях, стволах деревьев и не опавших, желтых и красных листьях напоминала о нем. Справа от дороги на пологом склоне рос оливковый сад. Деревья были очень старые, словно бы слепленные из нескольких тонких стволов, образовывавших один толстый. Оливы живут несколько тысяч лет. Может быть, этот сад был посажен еще умбрами, или покорившими их этрусками, или древними римлянами, или лангобардами. Менялись племена, народы, а деревья продолжали расти, снисходительно наблюдая за суетой подле своих корней.

Старый крестьянин, под стать саду, возился с каменной оградой, отделявшей от дороги. Обтесав обушком на короткой рукоятке кусок известняка весом килограмм десять, вставил на сухую в образовавшийся пролом в верхней части. Тот прилег неплотно. Крестьянин, кряхтя, вынул его и собрался было стесать неровность, но заметил нас и замер, глядя неотрывно и не мигая. В глазах не было ни страха, ни удивления. Чисто контроль за движущимся объектом. На мое приветствие ответил коротко и без эмоций.

— Проеду так на Перуджу? — спросил я.

— Можно и так, но там, — показал он западнее, — было бы короче.

— Да захотел вина выпить, отдохнуть. Смотрю, городок симпатичный, дай, думаю, заеду, — соврал я.

— У Бруно хорошее красное вино, — произнес крестьянин, не уточнив, кто это такой и как его найти.

Видимо, Бруно должны знать все. Скорее всего, местный трактирщик.

— Обязательно попробую, — пообещал я и задал следующий вопрос: — Чья это синьория?

— Графа Бальони, — коротко ответил он.

— Ему не нужны ландскнехты? — поинтересовался я.

— Кто его знает, — пожал плечами крестьянин.

— А где его найти? — продолжил я доставать.

— В Перудже сейчас. Завтра приедет. Всегда отмечает у нас Рождество, — выдал старик таким тоном, словно говорить о своем синьоре ему тяжелей, чем поднимать кусок известняка.

Я узнал всё, что требовалось, поэтому поблагодарил и поехал дальше, еще минут пять чувствуя спиной неотрывный взгляд крестьянина. Само собой, искать Бруно и пить вино не стал. У нас есть с собой полный бурдюк своего, получше. Спустившись по противоположному склону холма, проехали в сторону Перуджи до реки, через которую сновал по толстому канату паром, рассчитанный на арбу, запряженную парой волов. Я собирался переправиться на противоположный берег, но увидел перекресток — влево вдоль реки уходила лесная дорога. Мы проехали по ней метров триста, после чего углубились в чащу, расположились на ночевку на лужайке с зеленой травой, выросшей благодаря осенним дождям.

Солнце уже зашло. Ганс Леммель наломал веток, сложил их двумя кучками под широкой кроной каменного дуба. После чего достал наши спальные мешки на завязках, сшитые по моей инструкции еще в первую зимовку в Венеции. Они из слоя кожи, просмоленной снаружи, и двух слоев грубой ткани, между которыми вата. Дешево и сердито. Свертываются плохо и места занимают много, зато в дождь не промокают и в здешние морозы не задубеешь, если залезешь одетым и обутым. Мы перекусили хлебом с копченым окороком, запивая красным вином. Ганс Леммель повел лошадей к реке, чтобы напоить, а я сразу залез в спальный мешок. Лежал и думал, зачем я сюда поперся? Явно не из-за тысячи дукатов. И с кардиналом Алессандро Фарнезе у меня и так хорошие отношения, выслуживаться не надо. Для римского бизнесмена их бы хватило с лихвой. Оставалась скука. Впрочем, не исключаю и желание блеснуть перед трусливыми святошами.

Утро выдалось серым, хмурым, вот-вот задождит или снег повалит. Мы сытно позавтракали, уравновешивая плохую погоду. Слуга упаковал спальные мешки и повел лошадей к реке. Я показал ему место, где должен будет ждать меня. Сам отправился к переправе. Лодка уже везла на наш берег большую группу крестьян. Они плотной толпой пошагали в сторону Беттоны. На ту сторону пассажиров, видимо, в ближайшее время не предвиделось, поэтому паром отправился туда порожнем. Оба паромщика сразу пошли к большому шалашу у дороги, перед которым горел костерок. Над пламенем висел черный, закопченный котелок. Тот, что постарше, помешал в нем большой деревянной ложкой, снял пробу. Что-то его не устроило, потому что тряхнул ложкой, освобождая от остатков пищи, и зашел в шалаш.

Я выбрал место метрах в ста от берега реки и десяти-двенадцати вглубь леса. Расчистил сектор обстрела и устроился возле молодого деревца, нижняя ветка которого служила опорой для ствола винтовки при стрельбе с колена. Мне хорошо был виден весь участок реки, по которому двигался паром, и то место, где он приставал к берегу.

Ждать пришлось часа два. За это время паром перевез еще одну группу крестьян на мой берег и четыре арбы на противоположный. Малатеста Бальони прискакал на сивом жеребце в сопровождении свиты из не менее сотни всадников и трех нагруженных с горкой телег, запряженных парами лошадей. Я видел его несколько раз во Флоренции после сдачи города. Отличим издали, потому что, несмотря на возраст всего под сорок, уже имеет наполовину седую бороду, причем черные волосы растут по бокам и посередине, а светлые идут двумя широкими полосами от подбородка. Такое впечатление, что пил молоко из кринки взахлеб, и из уголков рта потекло, испачкав. На нем была черная шапка, напоминающая пухлый блин с узенькими полями по ободу и тремя небольшими широкими белыми перьями над правым ухом, и вороненый латный доспех. На берегу реки он слез с коня, отдав повод побежавшему слуге, и сразу взошел на паром. Вместе с ним набилось еще человек двадцать благородных, которые закрыли его от меня. Убить во время переправы было бы самое то. Слуги тем временем расседлывали лошадей, чтобы переправить их вплавь.

Добравшись до противоположного берега, Малатеста Бальони резво спрыгнул на берег и сразу направился к кусту, росшему на ближней ко мне обочине. Я не сразу понял, зачем, пока не увидел, что запускает руку в гульфик. Встав лицом ко мне и отклонившись назад, чтобы задрался низ панциря, начал мощно отливать, направляя струю влево-вправо. Опрыскиватель, мать твою! Я собирался выстрелить ему в спину, что для рыцаря как бы обвинение в трусости, бегстве с поля боя, но появилась более интересная возможность опозорить. Пуля попала ему в пах. Жертва дернулась то ли от звука выстрела, то ли от боли, и резко присела, прижав обе ладони к хозяйству, как обычно делают, получив ногой по яйцам. Я решил не рисковать, не добивать вторым выстрелом. Пора уносить ноги, потому что свита уже пыталась определить, где находится стрелок. Если Малатеста Бальони выживет, приеду еще раз и влеплю пулю в лоб чуть выше переносицы.

Я, стараясь шуметь поменьше, побежал к тому месту, где ждал Ганс Леммель с лошадьми. Погони, вроде бы, не было. Мы неспешно поскакали по дороге вдоль реки на запад, а за поворотом подогнали лошадей и примерно через полчаса выехали на старую римскую Америниеву дорогу, ведущую из Вечного города в Перуджу. Во время ночевки на постоялом дворе в городе Тоди нас догнало известие, что какой-то ревнивый муж, которого усиленно ищут, но пока не нашли, отстрелил из аркебузы Малатесте Бальони все первичные половые признаки, и бедолага от горя и позора умер на следующий день. Я знал, что пуля попала выше, но решил не разрушать эту красивую версию, которая, уверен, понравится и кардиналу Алессандро Фарнезе, и Клименту, Папе Римскому, и всем рогоносцам в Перудже и не только.

15

Остаток зимы я провел спокойно. Делал слаще жизнь римлянам. К весне выпуском мармелада занималась целая кондитерская фабрика с тремя цехами, в каждом из которых делали свой сорт. Использовал свои фрукты и закупал на стороне. Количество продукции выросло в разы, а спрос не уменьшался. Весть о необычном десерте расползалась по Апеннинскому полуострову. Приезжали купцы из Венеции и даже Сицилии. Я собирался завести собственную сеть магазинчиков в Риме, но вовремя одумался. Слишком много мороки. Оставил только первую лавку, чтобы точно знать, что идет лучше, что хуже, и по какой цене готовы покупать. Появилось много подражателей, которые каким-то образом что-то узнали у моих рабочих. Обеспечить качество никто так и не смог. Для этого нужен был хороший желатин, а где его взять⁈

В марте, как только сошел снег и подсохла земля, посеяли на поле горох. Культура холодостойкая, поэтому взошла без проблем. Когда зацветет, поставлю рядом с полем ульи. За зиму сделал еще тридцать штук. Собираюсь довести до пары сотен. Кондитерская фабрика потребляет меда немерено. Покупаю и у местных бортников, но их возле Рима мало. Приходится заменять сахаром, который дороже и не такой вкусный и полезный.

В апреле пришла новость, что Флорентийской республике пришел конец. Теперь это герцогство в составе Священной Римской империи. Первым главой его стал Алессандро ди Медичи, до этого исполнявший роль гонфалоньера справедливости (командира ополчения), то есть неофициального правителя. По слухам, он внебрачный сын Климента, папы Римского, от служанки-негритянки. То, что он мулат, было видно сразу: смуглокожий, волосы черные курчавые, глаза карие, губы пухлые. Только длинным широким носом пошел в отца. С детства имел погоняло Мавр. Опять же по слухам, сексуальный разбойник, склонный к извращениям и садизму, но это не он по версии Шекспира сделал свое дело и смог уйти.

Второй новостью, затронувшей и меня, был поход султана Сулеймана на Вену. По всей Священной Римской империи пронесся призыв ландскнехтов под знамена императора Карла. Правда, об оплате ничего не сообщалось. Наоборот, все только и говорили о том, что денег в казне нет. Мне пришла весточка из Сиены от Георга Бирхалса с вопросом, собираюсь ли в поход? Ответил английской поговоркой «Нет денег — нет меда».

Оказалось, что они есть у другого заинтересованного лица — Климента, Папы Римского. Добившись титула герцога Флоренции для своего сына Алессандро ди Медичи, он теперь оказался в долгу у императора Карла. Вдобавок шли разговоры, что герцогиней может стать, когда подрастет, внебрачная дочь правителя Священной Римской империи. Да и вторжение мусульман грозило уменьшением паствы и, как следствие, доходов. Видимо, в Ватикане, почесав репы, решили вложиться в защиту христианского мира — выставить пять тысяч ландскнехтов. Из них две тысячи аркебузиров при двенадцати фальконетах (еще шесть возьму у римского гарнизона) предложили собрать мне. Оплата стандартная. Отсчет двухмесячной кондотты начнется по прибытию в Вену. Там я смогу обналичить вексель в местном отделении банка Киджи. По пути туда нас будут снабжать провиантом монастыри, список которых мне передали. Типа весь христианский мир поможет отразить нашествие сарацин.

Занимался организацией этого мероприятия кардинал Алессандро Фарнезе, который в последнее время набирал все больше силы в Папском государстве. Это предполагало, что со мной обязательно расплатятся, даже в ущерб другим, поэтому я согласился без раздумий. Огорчало только то, что опять не смогу проконтролировать заселение ульев. Видимо, в этой эпохе мне следует выбрать другие промыслы для личного обогащения.

Второй причиной для беспокойства была кондитерская фабрика. Я изготовил желатина на полгода вперед, но мог ведь и задержаться. Выдавать секрет кому-либо не хотел, даже Адалине. На следующий день его будет знать весь Рим, а через неделю — вся Западная Европа. Да и работа с хлором — та еще разновидность суицида. Зато, как менеджеры, жена и теща были вполне себе толковые. Им не хватало стратегического мышления, но на тактическом уровне справлялись неплохо. Поставив обеим конкретные цели, я был уверен, что все выполнят, пусть и не в те сроки, которые указал. Жена и теща плохо дружат со временем. Оно постоянно сбегает от них

Я разослал сообщение о сборе Черной банды во все города, где обитали мои подчиненные. Те, кто жил южнее, севернее или восточнее, прибыли в Рим к пятнадцатому мая, а остальные присоединятся по пути. В этот день, в воскресенье, состоялась торжественная месса, которую провел сам Папа Римский, все еще носивший траур по разграбленному Риму, в базилике святого Иоанна на Латеранском холме. Сейчас это главный кафедральный собор Папского государства и — скромняги! — всей нынешней ойкумены. Между порталами так и написано на латыни: «Святейшая Латеранская церковь, мать и глава всех церквей города и мира». Собор святого Петра все еще возводят. Руководят работами лучшие архитекторы, но конца и края не видно. Злые языки утверждают, что строительство никогда не закончится, потому что средства разворовывают. Я знаю, что они клевещут, что храм будет сооружен за какие-то несчастные сто двадцать лет. Сущий пустяк по историческим меркам.

Папа Римский, сильно сдавший, с трудом провел службу, благословив новых крестоносцев, которые отправлялись защищать и распространять католическую веру с помощью аркебуз. Иначе у нее получалось очень плохо. При этом многие члены Черной банды были скрытыми или явными лютеранами. Как бы там ни было, служба им понравилась, как и римским зевакам, у которых в Вечном городе вечные проблемы с хлебом и зрелищами.