5

В Италии много красивых мест вдали от будущих туристических троп. Сворачиваешь в глухие места и натыкаешься на такие дивные пейзажи, что дух захватывает. Особенно хороши весной, когда все цветет. Начинаешь понимать, почему Возрождение началось именно здесь, откуда взялись десятки гениальных художников, скульпторов, архитекторов, поэтов…Они всего лишь подражали природе, в которой выросли.

Именно в таком месте я и устроил засаду. Почти шесть сотен аркебузиров расположились между цветущими деревьями на склонах холмов у дороги, идущей из Пьяченцы. Я сижу на стволе упавшего пробкового дуба, еще живого. Склон подмыло дождями, дерево легло, но толстые корни держатся цепко. Ветки, оказавшиеся сверху, продолжили тянуться к солнцу, выровнялись. В итоге дерево стало похоже на поставленную на бок расческу. Внизу по дороге медленно скачет отряд французских жандармов численностью сотни в полторы. Франсуа де Бурбон, граф Сен-Поль, главнокомандующий союзными силами в Ломбардии, послал его на поиски испанского отряда в тысячу двести пехотинцев, который прорывается из Генуи на помощь Милану. Жандармы на правильном пути, но есть нюанс.

Я кладу ствол винтовки на одну из боковых веток ближней, растущей из упавшего ствола, прицеливаюсь в командира на гнедом дестриэ в кольчужном барде. На голове рыцаря черный гибрид салада с шапелем и добавлена кольчужная бармица. При такой заботе о себе лицо, черноусое и хмурое, оставил открытым. Доспех латный. По терминологии из будущего — белый, по цвету — черный. Курок негромко щелкает, высекая искры. Резкий хлопок выстрела взрывает идиллию. Командир отряда дергается всем телом и плавно падает влево, от меня, на дорогу. Грохочут залпом аркебузы, сметая наездников с лошадей. Я наблюдаю за этим, быстро, на автомате, заряжая винтовку. Замечаю жандарма, который умудрился уцелеть, развернулся и поскакал, подгоняя саврасого дестриэ. Из засады никто не должен вырваться, иначе у нас будут дополнительные проблемы. По нему стреляют сидевшие в начале засады аркебузиры, специально оставленные там на такой случай, но мажут. Движущаяся цель для них пока запредельна, разве что случайно попадут. Моя пуля догоняет жандарма, попадает в спину. Он сразу сникает, и саврасый конь, которого перестали пришпоривать, замедляется. Грохочет с пяток аркебуз. Одна или две пули попадают в наездника, вышибают из седла на каменистую светло-коричневую дорогу.

— Добиваем раненых, собираем трофеи! — командую я.

За пленников можно было бы получить выкуп, но у меня нет ни времени, ни возможности заниматься этим сейчас, и не знаю, кому в этих краях можно было бы доверить их, а таскать с собой обременительно. У меня и так мало воинов, чтобы выделять десяток в охранники.

Мои подчиненные ловко вытряхивают трупы из доспехов, одежды и обуви, распределяя трофеи по кучкам, и потом пакуют и грузят на уцелевших трофейных лошадей. Латные доспехи складывают аккуратно, связывая комплекты, чтобы не возиться при продаже, определяя, какая деталь от какого. Сегодня у нас не самый плохой день. Каждому воину отряда достанется, как минимум, пара золотых монет. Тяжело раненых дестриэ расседлывают и добивают на обочинах, чтобы не загромождали дорогу.

К концу этого процесса из-за поворота со стороны Пьяченцы появляется моя батарея из шести фальконетов, за которой бодро шагают налегке отдохнувшие испанские пехотинцы. Их оружие, пики и алебарды, везут на арбах, бесплатно и добровольно-принудительно арендованных у крестьян, которые «согласились» стать возницами. Только аркебузиры и родельерос при штатном оружии. Впереди скачет на красивом игреневом жеребце без барда капитан отряда Игнасио Рохас, кряжистый бородач в шлеме, похожем на морион и украшенном травленым растительным орнаментом, и хауберке, усиленном на ключицах и груди овальными пластинами. С довольной улыбкой он, поворачивая голову то влево, то вправо, разглядывает трупы врагов, обсыпанные облетевшими, бело-розовыми лепестками цветов, не пропуская ни один. Иногда притормаживает, чтобы насладиться, что ли.

— Славно ты поработал! — хвалит Игнасио Рохас и обещает: — Передам синьору Лейве, что ты стоишь своих денег!

Не стал ему говорить, что мне недоплачивают, причем в разы.

Идущие за ним пехотинцы устремляются к лошадиным трупам, начинают отрубать куски, чтобы на привале испечь мясо на костре. С провиантом у испанцев туго. Грабят по пути деревни, но на всю ораву не хватает. Крестьяне уже знают о них, прячутся в лесу, унося все ценное и съедобное.

Во второй половине дня мы вышли к реке По у городка Арена. Он стоит на правом берегу возле брода, который сейчас из-за паводка глубоковат. На противоположном берегу начинается Ломбардия. Жители узнали о приближении отряда и закрылись. Стоят на хилых крепостных стенах и башнях, думают, наверное, уже пора сдаваться или можно малость повыпендриваться? Я подъехал к воротам, ведущим к реке. Напротив них на противоположном, левом берегу несколько лодок, больших, средних и маленьких, хозяева которых пытаются понять, кто мы, зачем пожаловали? Они не прочь заработать, но, если что, тут же умотают вниз по реке и там переждут.

Сложив руки у рта, я кричу им:

— Надо переправить пехотинцев на ваш берег! Получите два золотых флорина!

Это двойная, а то и тройная цена, поэтому с того берега кричат:

— Сперва заплати, а потом повезем!

— Оставлю деньги горожанам! — кричу я и подъезжаю к башне.

Наверху стоят несколько человек с оружием.

— Кто из вас самый уважаемый в Арене? — спросил я, заметил, на кого покосилось большинство — седобородого крепыша в старом шлеме-шапеле, предложил ему: — Лови! — и закинул наверх по одной две золотые монеты.

Их поймали, проверили, с улыбками слушая звон, помахали лодочникам, прокричав, что плата получена.

Через несколько минут к правому берегу подошли все лодки, в которые, разобрав с арб свое оружие, начали грузиться испанские пехотинцы. Как потом поделят деньги, это их проблемы. Уверен, что без драк не обойдется. Испанцам до Милана останется пройти миль тридцать пять, два перехода. Больших вражеских отрядов там нет. К тому же, навстречу уже должна двигаться помощь. По крайней мере, именно так было договорено с Антонио ди Лейва.

6

Купец Марко Конти предельно любезен и обходителен. Он никогда не спорит, не повышает голос, не ругается. Одевается скромно, как мелкий торговец, хотя, скорее всего, один из самых богатых среди коллег. Он делает деньги на всем, в том числе скупает трофеи у обеих враждующих сторон. Попутно информирует, где их можно достать. Я уверен, что Марко Конти сдаст меня, если это будет выгодно. Пока больше пользы приношу я, поэтому сообщает мне о передвижениях французов.

— Граф Сен-Поль собирается завтра утром выйти со всем своим войском из Ландриано в Лардираго. Авангард будет из двух тысяч жандармов. За ними поедут артиллерия и обоз, а в арьергарде будет пехота, тысячи две-три, — сообщил купец и добавил: — У меня есть богатый покупатель на пушки, порох и ядра. Всё остальное тоже возьму.

— Попробую захватить их, — согласился я.

Такая армия не по зубам моему отряду, в котором на данный момент почти тысяча воинов, из которых три сотни пикинеры и алебардисты. Слухи о богатых трофеях, которые захватывает Черная банда, понеслись во все стороны, постучались в сердца многих ландскнехтов. Каждый день прибывает пополнение. Все равно этого мало для такой операции, поэтому послал гонца к Антонио ди Лейве в Милан, от которого до Ландриано миль двенадцать. Я указал место, где неплохо было бы сделать засаду. Если не рискнет, попробую сам захватить пушки и обоз. Там есть развилка, на которой можно попробовать отсечь и увести часть походной колонны. Пока сообщат конному авангарду, пока он вернется, успеем уйти далеко и устроить еще одну засаду.

Гонец вернулся поздно ночью и сообщил, что к утру отряд под командованием лично Антонио ди Лейвы будет в условленном месте. Нам ехать намного ближе, поэтому отправились перед рассветом. Все передвигались верхом. К моменту прибытия в заданную точку, взошло яркое солнце. День обещал быть жарким во всех смыслах слова.

Антонио ди Лейву несли на сидячем портшезе. У него подагра, ходить трудно. Облачен в латные доспехи, но сражаться вряд ли сможет, даже если сильно припечет. Увидев меня, справился с болью, улыбнулся.

— Где ты отвел нам место? — спросил он на полном серьезе, хотя по статусу я подчиняюсь ему.

— Нападете на бомбарды и обоз и перекроете дорогу конному авангарду, если решит вернуться и помочь своим, — ответил я. — Мы займемся вражеской пехотой, а потом поможем вам.

— Или мы вам, — возразил он.

— Может и такое случиться, — согласился я, после чего показал, где именно встать аркебузирам, где пикинерам, где родельерос.

Первые и две трети вторых должны будут отсечь обоз от конного авангарда и отбить его атаку, а третья треть — от арьергарда. Родельерос займутся обозом, а после разделятся напополам и помогут и тем, и другим или будут действовать по обстановке. Командир у них с виду толковый, сам оценит ситуацию. Мои артиллеристы установили на позициях и замаскировали фальконеты, аркебузиры разошлись по склонам оборудовать индивидуальные стрелковые ячейки, а пикинеры и алебардисты — укрытия ближе к дороге. Работали быстро, умело. Мы уже столько раз устраивали засады, что никому не надо объяснять, что должен делать. Я дважды проехал по дороге вдоль всей засады, сделав несколько замечаний испанцам, которые более привычны к бою в чистом поле.

Французы появились часа через два. Впереди расслабленно скакали жандармы. На многих дорогие доспехи. Я пожалел, что придется пропустить их. Нам важнее захватить пушки и сократить пехоту. Именно они будут на главных ролях в случае осады Милана, к которой готовится Франсуа де Бурбон, граф Сен-Поль. Со дня на день к нему должно подойти подкрепление. Венецианцы пообещали выставить восемь тысяч воинов. С конца зимы идет вербовка ландскнехтов по всем германским княжествам. Многие мои подчиненные шли наниматься к венецианцам, но вовремя узнали о Черной банде и приняли верное решение.

Сразу за обозом скакали на отменных дестриэ сотни две всадников в дорогих латных доспехах. Так понимаю это отцы-командиры и их холуи. Наверняка среди них Франсуа де Бурбон, граф Сен-Поль. Я никогда не видел его. Скорее всего, длинноносый с короткой темно-русой бородкой и еле заметными усиками, из-за чего похож на моджахеда, который ехал на великолепном кауром дестриэ. Он постоянно говорит, однако никто не перебивает. Жаль, что сражение начинать не нам. Этот бы стал моей первой жертвой.

За всадниками топала пехота с пиками и алебардами. Много рослых и белобрысых германцев. Французы начали нанимать их вместо швейцарцев. До горных тугодумов начало доходить, что война поменялась, что длинные острые дрыны и плотные шеренги больше не гарантируют победу, а погибать не хотелось.

В этот момент и загрохотало там, где сидели в засаде испанцы. Тут же их поддержали фальконеты, ударив вразнобой картечью. Пока что используют ее редко. Обычно бой идет на дальней дистанции, где она бесполезна. Зато для засады самое то. Первые же выстрелы буквально выкосили три пехотные роты на дороге. Следом загрохотали аркебузы, добивая уцелевших. Я пристрелил долговязого капитана, ехавшего на чалом мерине без доспехов во главе четвертой роты. Когда перезаряжал винтовку, увидел краем глаза, что мимо проносятся всадники, скакавшие сразу за обозом. Видимо, впереди дорогу перекрыли пикинеры. Я быстро запыжевал заряд и выстрелил по предполагаемому главнокомандующему вражеской армией. Сперва хотел убить, а потом решил, что за него заплатят щедрый выкуп, и всадил пулю каурому коню в круп сверху под углом, чтобы вошла в живот. Дестриэ пролетел вперед еще метров двадцать и кувыркнулся через голову, выкинув из седла наездника, который спикировал на дорогу, грохнувшись так, что поднялось облачко серо-коричневой пыли. На его счастье позади никто не скакал, иначе бы еще и копытами получил.

Артиллеристы лупанули еще раз по пехоте, перебив немало, после чего на дорогу выскочили пикинеры и алебардисты, принялись добивать раненых, а аркебузиры начали по склону двигаться к задним вражеским ротам, постреливая время от времени. Там уже все всё поняли и, бросая оружие, рванули наперегонки в сторону Ландриано. В противоположной части засады тоже бой перешел в вялую фазу. Выстрелы из аркебуз слышались изредка. Обычно так делают, когда надо добить сопротивлявшегося латника. Ему под панцирь засовывают ствол и выстрелом в упор заталкивают образовавшуюся яичницу в живот и даже глубже.

Я спустился на дорогу, направился к сбитому с коня рыцарю. Его, еще не оклемавшегося после феерического полета и падения, бесцеремонно вытряхивали из латного доспеха.

— Поосторожнее с ним! Получим выкуп! — крикнул я издали.

У ландскнехтов абсолютный слух на слова, связанные с деньгами, добычей. Рыцаря ту же посадили на задницу и придержали за плечи, чтобы не упал. Ему было под сорок. Волосы на бороде оказались курчавыми. Мне показалось, что завиты. В серых глазах пустота, как сразу после нокдауна. Наверное, до сих пор не оклемался после падения с лошади.

— Александр Гофман, капитан Черной банды, — представился я.

Пленник тряхнул головой, будто хотел отогнать наваждение, и назвался:

— Франсуа, граф Шомон и Сен-Поль.

— Для меня большая честь взять в плен такого знатного человека, — искренне произнес я, потому что сумма выкупа напрямую зависела от родословной. — Тебе придется снять доспехи и поклясться, что не сбежишь. Иначе будешь связан, а позже закован в цепи. Я не хочу остаться без выкупа, как мой предшественник после сражения у Павии.

Тогда его, израненного, нашел на поле боя испанский воин и захотел отрезать палец, чтобы снять золотой перстень. Обнаружив, что рыцарь жив, объявил его своим пленником и продал за десять золотых командиру, который решил получить много и не уследил. Через несколько дней граф, казавшийся еле живым, сбежал ночью.

— Клянусь! — перекрестившись, произнес он, достал из под панциря немаленький золотой крестик на ажурной цепочке и поцеловал.

Последнее, как мне показалось, было не дополнением к клятве, а благодарностью за то, что опять остался жив.

7

Остатки французской армии сбежали на родину. Венецианцы, узнав о разгроме союзника, сразу растеряли воинственность, расторгли кондотты с ландскнехтами и начали обхаживать правителя Священной Римской империи. Воевать больше не с кем. Точнее, в некоторых городишках еще сидели французские и венецианские гарнизоны, с которыми Антонио ди Лейва справится сам. Денег на Черную банду у него все равно нет. Мы пришли вместе с испанцами в Милан, чтобы получить расчет. Нас поселили в городской осадной казарме. Я был уверен, что император от радости щедро отблагодарит, деньги получим быстро, поэтому не стал подыскивать жилье поудобней, занял одну из комнат. В ней двухъярусные нары, застеленные старой соломой. Хочу, сплю на одном их краю, хочу — на другом. Прихожу туда только ночевать, а день провожу в таверне неподалеку, или в прогулках по городу, или на охоте за его пределами. Франсуа де Бурбон, граф Сен-Поль, пожил недолго в палаццо Антонио ди Лейва на правах почетного гостя и поехал с большим эскортом в Вену. Пленник был куплен императором Карлом за двадцать пять тысяч дукатов. Кроме меня, никому и в голову не пришло оспорить эту цифру, поторговаться.

— Тебя ждет награда за его поимку и проявленную доблесть в сражении, — пообещал комендант Милана в порядке компенсации за упущенную выгоду.

Время шло. Ни оплаты за выслуженный срок, ни за пленника так и не поступало. Мы, конечно, не бедствовали, потому что трофеи взяли знатные, но торчать в Милане порядком надоело. Только через полтора месяца появилось решение в виде банка Киджи. Не знаю, как и на каких условиях договорились с императором Священной Римской империи, но в начале августа в Милан приехал с солидным запасом золотых монет и многочисленным конным конвоем мой старый знакомый Франческо Манчини. Еще у него было право выписывать векселя на сумму до десяти тысяч. Ландскнехты клочкам бумаги не верят, берут только наличкой, так что векселя потребовались всего двоим, мне и Георгу Бирхалсу, который обосновался в Сиене, завел там жену и большой участок земли неподалеку от города, который сдал в аренду. Мне отстегнули пятую часть за кондотту и пленника и добавили тысячу наградных. Скажу честно, ждал больше. Правитель Священной Римской империи оказался тем еще жмотом. Я принес ему окончание войны на блюдечке с голубой каемочкой, а он кинул взамен маленький кусочек сахара. Кстати, Антонио ди Лейву он тоже наградил, так сказать, по-императорски — поблагодарил за верную службу.

В конце августа я вернулся в Рим вместе с Франческо Манчини и членами Черной банды, которые жили в нем или неподалеку. Фальконеты оставил в своем имении. Не сомневался, что скоро пригодятся. В этих местах собралось слишком много авантюристов, которые не дадут остальным жить спокойно.

Жена на лето перебралась туда. В загородном доме после ремонта такие же удобства, как в городском. Вдобавок крестьяне с бо́льшим почтением относятся к состоятельным людям, чем горожане. Да и планка богатства там намного ниже. Мне обрадовалась, а узнав, сколько заработал за такой короткий срок, жена возгордилась собой, так удачно вышедшей замуж. Я тоже соскучился по ней. В итоге у нас случился второй медовый месяц.

Собирать виноград и делать вино было рано. Я поездил по окрестностям, посмотрел, что интересного есть в тех краях. Летом эти места выглядят не так уныло, как зимой. Полезных ископаемых не нашел, даже неведомых аборигенам. Главный источник богатства здесь — близость к столице, которая жрет и пьет сутки напролет. Все, что выращивается на полях, виноградниках и в садах скупается быстро и сравнительно дорого. Я подумал и вложил часть заработанного в сельское хозяйство: купил расположенные неподалеку от латифундии три небольших виноградника общей площадью восемьдесят девять аров, апельсиновый сад в двадцать семь аров или, как здесь считают, восемьсот деревьев и пахотное поле в сто девяносто два ара, чтобы проводить агрономические эксперименты. Виноградники обошлись мне очень дешево, по цене земли, потому что были старые, за сотню лет. Такие лозы более устойчивы к засухе, благодаря глубоким корням, и болезням, созревание на них равномерное и аромат у вина ярче, насыщеннее, но урожайность всего две-три тонны с гектара, в разы ниже, чем с молодых. Для себя я куплю хорошее вино, а эти виноградники будут работать на ненасытный и неразборчивый городской рынок, приносить прибыль, поэтому после сбора урожая проведу раскорчевку и на зиму посажу чубуки. Сад был плохо обрезан, плоды обещали быть средние. Займусь им весной. На поле вырастили ячмень. Решил засеять его озимой пшеницей. Сейчас зимы здесь холодные, снежные, поэтому дает хорошие урожаи, а пшеничная мука пользуется повышенным спросом у церковных иерархов, далеких от мирских благ. Почва была бедная и предшественник зерновой, поэтому перед посадкой озимой пшеницы приказал знатно удобрить навозом, добавить карналлит (двойная соль калия и магния) и глубоко перепахать поле. На минерал наткнулся случайно во время охоты. Увидел впадину с жидкой растительностью, взял пробы в нескольких местах. Видимо, ранее там было соленое озеро. Предположил, что должен быть сильвинит. Дома сделал анализ и выяснил, что есть и он, но преобладает карналлит. Оба хороши, как калийное удобрение. Заодно использовал их на виноградниках и в саду.

Другую часть денег использовал для обзаведения городской недвижимостью. Скупив брошенные дома и участки, начал перестраивать и строить дома для ремесленников в два-три этажа с мастерской на первом. В Рим возвращаются жители. Как-никак это столица государства, немалого по местным меркам. Пусть правит сейчас беспринципный придурок, но он ведь не вечен. Да и Климент, Папа Римский, начал налаживать отношения с императором Карлом. Правда, одновременно рассорился с английским королем. Наверное, чтобы восстановить отрицательный баланс своего правления.

8

Когда я сидел в Милане, Филибер де Шалон по приказу императора Карла прибыл в Рим к Папе Римскому и получил от него тридцать тысяч дукатов на вербовку армии для захвата Флоренции, которая входила в Коньякскую лигу. Интересы двух правителей совпали. Первому надо было уничтожить врага, второму — вернуть город под власть семьи Медичи. Фюрст Оранжа набрал ландскнехтов. Меня не позвал. Я сперва обиделся, а потом предположил, что Филибер де Шалон знает что-то, что не положено знать мне, поэтому и не беспокоит. Набранная им армия медленно двинулась к Флоренции Задерживало ее отсутствие бомбард. Обещала дать Сиена отбитые в папистов, но петляла по каким-то причинам. Может быть, просто не хотела помогать Клименту. В итоге армия добралась до Флоренции в конце октября и обложила кое-как. Подозреваю, что никто никуда не спешил. Император ждал, когда понтифик выполнит свои обещания. К тому времени пошли слухи, что деньги закончились, так что я решил не навязываться. Не хотелось торчать в холода вдали от дома.

Двадцать второго февраля тысяча пятьсот тридцатого года в капелле городского совета Болоньи был коронован железной короной Ломбардии император Карл, а двадцать четвертого, в день своего рождения, в кафедральном соборе города — императорской короной Священной Римской империи. Видимо, до этого был самозванцем.

Через две недели мне прислал весточку Филибер де Шалон, предложивший собрать Черную банду и присоединиться к осаде Флоренции. Заключить кондотту и получить деньги за первые два месяца я должен был с Папой Римским, который больше, чем император, заинтересован в захвате этого города. Помня, с каким прохиндеем придется иметь дело, я решил сперва получить деньги, а уже потом заниматься набором отряда, отправился с письмом фюрста Оранжа в Бельведерский дворец. Заодно хотелось посмотреть поближе Климентия. Я уже видел его издали. Удивился, что понтифик был с бородой вопреки канону, предписывавшему священникам брить лицо. Оказалось, что он дал зарок носить траур по разграблению Рима ровно столько дней, сколько оно продолжалось. Не знаю точно, когда он начал, но с тех пор, как я первый раз видел его с бородой, прошло больше времени, а она все еще не сбрита. Так понимаю, у Климента хроническое недержание своего слова.

Меня принял кардинал-епископ и декан (первый среди равных) коллегии кардиналов Алессандро Фарнезе — шестидесятидвухлетний старик с густой седой бородой. Видимо, тоже всё еще носит траур по захвату Рима. На голове маленькая круглая красная кардинальская шапочка. Лицо узкое, темно-карие глаза цепкие, нос длинный хрящеватый. Алая сутана из шелка, а пуговки на стоячем воротнике золотые. Сидел в мягком кожаном кресле не за столом, а рядом, положив на него правую руку. За соседним столом правее сидел секретарь лет тридцати, которого кардинал называл Марчелло, тоже узколицый и бородатый. Он встретил меня за дверью и проводил в кабинет. Сесть мне не предложили, вином не угостили, то есть разговор предполагался короткий.

— Так это ты теперь командир Черной банды? — то ли спросил, то ли идентифицировал Алессандро Фарнезе.

— Да, так сложились звезды, — произнес я, потому что слышал, что кардинал обожает астрологов.

— Она была создана на деньги Церкви… — зашел он с туза.

— … которые до сих пор не получила, — перебив, накрыл я козырной шестеркой.

Алессандро Фарнезе хмыкнул и молвил нравоучительно:

— Ты дерзок не по годам.

— Профессия обязывает, — сказал я и добавил на латыни древнегреческую, а позже древнеримскую поговорку: — Фортуна помогает дерзким.

Услышав латынь, кардинал удивленно вскинул седые брови на морщинистый лоб и спросил:

— Это не о тебе рассказывали мне монахи из скриптория?

— К ним только двое заглядывали: Филибер де Шалон и я. Его ты знаешь, так что отвертеться у меня не получится, — ответил я.

— Надо же! Капитан Черной банды и при этом образованнейший человек! — удивленно воскликнул он.

— Сам удивляюсь, как при таких талантах все еще жив! — продолжил я шутить.

— Действительно, странно! — улыбнувшись, согласился со мной Алессандро Фарнезе и вдруг спросил: — Тебе не бывает страшно?

— Еще и как! — честно признался я. — Но один из моих учителей, халдей-астролог, предсказал, что умру в море. Значит, на суше могу рисковать.

— Ты изучал астрологию? — заинтересованно задал он вопрос.

— И ее тоже, — ответил я и выдал придуманную с ходу байку, которая объясняла мои феноменальные знания: — Когда мне шел тринадцатый год, в нашем городе объявился халдей-астролог по имени Мардук. Он составлял людям гороскопы, получал за это хорошие деньги. Однажды он остановил меня на улице и сказал: «Боги выбрали тебя. Скоро сюда придет Черная смерть. Многие заболеют, многие умрут. Я тоже заболею, а ты нет. Если поможешь мне, когда буду лежать в беспамятстве, я после выздоровления обучу тебя всему, что умею, и ты станешь знаменитым и богатым». Я согласился. Он привел меня в свой дом, показал, где будет лежать, когда болезнь свалит, где будет стоять отвар, которым надо будет поить его три раза в день. И действительно, вскоре в город пришла Черная смерть. Заболели почти все, но не я. Умерла вся моя семья, несмотря на то, что я поил их отваром халдея, и он выжил. После чего три года учил меня всему, что знает, а знал он всё на свете. Как-то Мардук в шутку сказал мне, что живет уже много тысяч лет, что он Вечный халдей. А может, и не в шутку. Когда мне пошел шестнадцатый год, помог продать родительский дом, купить оружие и доспехи и устроиться охранником на купеческий корабль, который шел в испанский порт Кадис. Там он попрощался со мной, посоветовал держаться подальше от моря, сошел на берег — и больше я его не видел и ничего о нем не слышал.

— Да, среди халдеев попадаются удивительные люди, — согласился со мной кардинал и попросил: — Составь для меня гороскоп.

— Я не умею людям. Для этого надо знать место и точное время рождения, — объяснил я, чуть не ляпнув, что с точностью до минуты.

Пока что минуты используются только при измерении углов, а время — часами, для удобства деля их на половины, трети, четверти…

— Тогда составь на Флоренцию, — предложил он. — Сможешь?

— Конечно, — согласился я.

— Марчелло, дай ему стул, бумагу, перо и чернила и принеси нам вина, — распорядился кардинал.

Вино было из погреба для избранных, которое я пил, когда грабил Рим. Всё остальное — обычное. Я быстренько начертил натальную карту Флоренции. К моему удивлению, кое-что совпадало с тем, что я знал. Это помогло мне врать искреннее. Я сообщил, что город будет принадлежать клану Медичи, представители которого станут герцогами, что среди них будет королева Франции, а ее дочь станет королевой Англии. Больше ничего не помнил, поэтому и не углублялся.

— Везет же сукиным детям! — завистливо высказался Алессандро Фарнезе, после чего принял решение: — Ладно, скажу, что ты уперся, ни в какую не соглашаясь набирать Черную банду, пока не получишь деньги. Слову Папы Римского ты не веришь, наверное, лютеранин.

— А что, есть идиоты, которые верят⁈ — удивился я.

— Ты даже не представляешь, как их много! — растянув в улыбке рот до ушей, выдал он, после чего перешел к делу: — Получишь двадцать тысяч дукатов. На эти деньги ты должен нанять на два месяца не меньше тысячи двухсот ландскнехтов, из которых половина — аркебузиры, и батарею из шести фальконетов и прибыть к осажденной Флоренции в распоряжение фюрста Оранжа. Там начнется отсчет вашего срока. Через два месяца, если не успеете захватить город, выдадим еще столько же, или меньше, или больше, в зависимости от того, сколько под твоим командованием будет воинов.

— Уверен, что будет больше, — пообещал я.

Деньги доставили мне домой на следующий день в кожаных мешочках по сто золотых монет в каждом. Я проверил все. С деньгами Папа Римский не жульничал. Наверное, его просто не подпускали к ним.

9

Город Эмполи расположен западнее Флоренции на реке Арно на пути в морской порт Ливорно. Через него везут по воде и суше товары в обе стороны, в том числе провиант и боеприпасы для осажденной столицы республики. Пятнадцатого мая Черная банда в составе экспедиционного корпуса численностью около четырех тысяч бойцов под командованием Альфонсо ди Авалоса начала осаду города. Это было первое боевое задание, полученное нами после заключения кондотты двадцать девятого апреля.

У меня ушло почти два месяца на то, чтобы набрать нужное количество ландскнехтов. К тому времени многие уже были в отрядах других кондотьеров, нанятых фюрстом Оранжа. Кое-кто перебежал ко мне, узнав, что имею деньги на оплату первых двух месяцев. Как обычно, в имперской армии была многомесячная задержка жалованья. С трофеями тоже не складывалось. Инициатива была на стороне флорентийцев, которые сделали несколько удачных вылазок и знатно потрепали осаждавших. К этому надо добавить дизентерию, выводившую из строя сотни воинов. Ситуация стала похожа на осаду Неаполя, только теперь выгребали имперцы.

Шестнадцатого мая начались осадные работы. Северо-восточнее и западнее города делали редуты для двух батарей бомбард по семь орудий разного калибра в каждой. Пока они не были готовы, ночью открыли огонь по плотине, направлявшей воду из реки Арно в ров, защищавший Эмполи. Стреляли ядрами весом от двадцати до пятидесяти пяти фунтов. Наверное, были уверены, что справятся быстро. Результат был несоизмерим с производимым грохотом. Плотина была усилена земляным валом, и многие ядра застревали в нем, не нанося ущерба. Только через неделю пробили первую брешь, а дальше река сама доделала.

Через три дня бомбарды перетащили на заждавшиеся редуты и ночью начали обстреливать городские стены. Во-первых, не так жарко, как днем, люди устают меньше и орудия остывают быстрее. Во-вторых, зрелище красивее для осаждавших и более жуткое для горожан. Языки пламени вспыхивали в темноте, грохот распарывал тишину, невидимое ядро с характерным звуком летело к цели. Поди угадай, куда оно попадет⁈

Черная банда могла наблюдать работу обеих батарей, потому что разместилась напротив южной городской стены. Мы оборудовали флешь, направленную острым углом в ее сторону, установили на ней шесть фальконетов. За укреплением находился лагерь из шалашей и навесов, в котором бездельничали свободные от службы ландскнехты. Ничего не делаем, а деньги капают. Совершать вылазки гарнизон не отваживался. По сведениям перебежчиков, в нем всего-то шестьсот наемников, которые погибать не хотят, но надеются, что подойдет подмога. Плюс ополченцы, тоже не рвущиеся в бой.

Обычно утром обстрел заканчивали, но на этот раз северная батарея молотила до полудня. По лагерю разлетелся слух, что проломили стены. После сиесты в атаку там пошли испанцы. Мы изображали нападение на южную стену, оттягивая на себя часть сил. Аркебузиры подошли к куртинам постреляли почти безрезультатно по защитникам города. Те ответили несколько раз, пока я не застрелил троих самых резвых. Остальные попрятались. Подумал, что можно было бы перебраться через высохший ров и взобраться на стену, если бы были лестницы. Их нет, потому что нам платят поденно, а не за результат. В итоге простояли на жаре часа три, пока возле северо-восточной стены не затихло, и вернулись в лагерь, где все сразу попрятались в тень. Сняв доспехи и оставив оружие, я пошел к реке, чтобы охладиться и заодно помыться.

Вечером мне передали приказ Альфонсо ди Авалоса приготовиться к генеральному штурму на рассвете. Я приказал подчиненным изготовить лестницы. В лесу неподалеку застучали топоры, а несколько всадников поскакали в ближние деревни, чтобы разжиться там брусьями и досками.

Приготовления оказались напрасными. После захода солнца из города вышли парламентеры, направились к шатру командующего корпусом, довольно просторному и желтовато-белого, маркого цвета. Туда подтянулись ландскнехты из всех подразделений. Как мне сказали, испанцы во время дневного штурма понесли большие потери. Никому не хотелось повторить их судьбу. Видимо, Альфонсо ди Авалос знал о не самом высоком боевом духе своих подчиненных, поэтому переговоры закончились быстро. Город сдавался в обмен на пропуск гарнизона с оружием в сторону Флоренции и ненападение на горожан.

Первый пункт был выполнен сразу. Как только парламентеры вернулись в город, открылись двое ворот в восточной части. Две неполные роты с личным оружием и вещами пошли по дороге в сторону столицы республики. Проходили через лагерь германцев, которые в штурме не участвовали, поэтому обошлось без эксцессов. Да и не до них было. К открытым воротам сразу потянулись ландскнехты якобы занять их, чтобы горожане не выкинули какой-нибудь фортель.

Уверенный, что наша миссия закончилась, что завтра запасемся продуктами и пойдем осаждать Флоренцию, я лег спать под двускатным навесом, сооруженным для меня подчиненными. Под ним был толстый слой ячменной соломы, накрытый одеялами, конфискованными в деревнях по соседству. Разбудили меня так быстро, что даже присниться ничего не успело.

— Наши грабят город! — с нотками восторга и легкой обиды, что мы не при делах, сообщил мне Георг Бирхалс.

Я не сразу врубился, спросил:

— Альфонсо ди Авалос приказал?

— Наверно, не знаю, — ответил мой заместитель. — Там уже все!

Значит, приказа не было, но и запрета тоже нет, а в большой семье клювом не щелкают.

— Поднимай отряд, заходим, — скомандовал я, вставая и надевая портупею с саблей и кинжалом.

Доспехи и винтовку решил оставить в лагере. Уверен, что в Эмполи больше некому сражаться.

— Уже пошли, — проинформировал Георг Бирхалс.

У него привычка сперва сделать, а потом спросить разрешение.

Ворота с южной стороны были закрыты, когда я ложился спать. Теперь они нараспашку. Мои подчиненные уже оккупировали ближние улицы и выставили патрули. Каждый развел костер посреди улицы, чтобы их было видно издали. Мол, парни, шагайте дальше, а это наше. Со всех сторон слышались женские крики и плач. Обычные рабочие звуки при захвате города. Я прошел по улице, освещенной яркой полной луной, до перекрестка, где стоял еще один патруль, приказал продвинуться в сторону центра города до следующего. Пришедшие со мной ландскнехты отделялись группами, врываясь в дома слева и справа.

Я выбрал трехэтажный с узкими стрельчатыми окнами. Ганс Леммель, пришедший со мной, лупанул несколько раз ногой по массивной дубовой двери с бронзовой мордой льва, державшего в зубах кольцо.

— Открывайте или вышибу дверь! — грозным голосом на скверном итальянском прокричал мой слуга.

Вскоре послышались торопливые шаркающие шаги. В верхней части двери открылось маленькое зарешеченное окошко, через которое стало видно морщинистое женское лицо, подсвеченное масляной лампой.

— Что вам надо? Здесь нет военных! — продребезжал старческий голос.

— Открывай быстро! Грабители пришли! — проинформировал Ганс Леммель.

Порой он бывает крут.

Щелкнули два засова, дверь отворилась. Мой слуга вошел первым, забрал керамическую утку-лампу у старухи в белом чепце и длинной белой рубахе. На первом этаже были гостиная, кухня и столовая. В последней у стены стояли шкаф и высокий сундук с посудой: серебряной, бронзовой, стеклянной, керамической.

— Забирай серебро, — приказал я слуге и пошел к лестнице на второй этаж.

Там были три комнаты анфиладой. В самой дальней горела масляная лампа на деревянном поставце. Это была спальня с широкой и высокой кроватью с балдахином из плотной темно-красной ткани у дальней стены. Шторы раздвинуты. Возле порожка в три ступеньки стояла женщина лет двадцати пяти с длинными, черными, распущенными, вьющимися волосами и тонким, холеным лицом, которому страх придавал сексуальность. На ней белая шелковая рубаха длиной до середины голени и с короткими рукавами. Крой свободный, но при этом четко просматриваются высокая грудь и стройное тело. Умеют некоторые женщины раздеться, одевшись. Голова опущена, на меня не смотрит, но уверен, что четко отслеживает мои движения и чувства, и при этом прямо таки излучает свои — испуг и желание быть грубо изнасилованной неистовым варваром, извоженной в грязи, опущенной ниже некуда.

Я поддался ее желанию. Расстегнув портупею, скинул ее с оружием на мраморный пол. Женщину схватил за волосы, намотав их на кулак, и, развернув к кровати, бесцеремонно затолкал под балдахин. Не разуваясь, забрался на кровать и сам. Шелковую, скользкую рубаху задрал на голову, обнажив белое, ухоженное тело нерожавшей женщины с темными сосками, набухшими, длинными, и густой черной кудрявой порослью в низу живота. Вошел резко, напористо. К моему удивлению, влагалище было узким, тугим и при этом полное смазки, точно после получасовой прелюдии. Женщина тихо вскрикнула, напрягшись всем телом, а потом расслабилась. Дальше слышал только ее учащенное дыхание, доносящееся из-под подола рубахи, закрывавшего ее голову. От ткани шел возбуждающий запах течной суки. Чем жестче я действовал, тем ярче он становился. Кончил я бурно, яростно, как подросток, дорвавшийся в первый раз, и почувствовал на спине маленькие теплые руки, которые удерживали меня, не давали отлипнуть от горячего женского тела, которое то ли вросло в мое, то ли впитало его.