— Менно! Просыпайся, Менно!

«Я не сплю», — хотел было сказать Менно, но обнаружил, что спит. Что щека его больно упирается в угол аккумуляторной стойки, а сам он лежит навзничь, раскинув руки, прямо на грязном дощатом настиле. Какой-то миг сознание Менно пыталось убедить само себя, что не спит, но тут тело встрепенулось, дернулось, попыталось вскочить, и стало окончательно ясно, что это был сон, тягучий и мутный, как жижа, что собирается в траншеях после дождя.

Менно ошалело озирался. Тусклая лампочка переносного фонаря не могла ослепить, но смотреть на нее было мучительно больно. Как он здесь оказался? Почему так трудно дышать? Что за ужасная темень?

Менно вспомнил.

С испуганным вскриком он приник к стене. Геофон лежал неподалеку, но Менно не стал поднимать его, прикоснулся мгновенно ладонями к отвесной земляной поверхности. Ладони были теплыми после сна и очень чувствительными, а земля — твердой и влажной, как пролежавший сутки в воронке мертвец. Но Менно гладил ее, прикусив губу, гладил неуклюже и судорожно, не обращая внимания на острые каменные выступы, царапающие кожу. Выглядело это, должно быть, забавно, как пародия на любовные ласки, но Менно никогда об этом не задумывался. Во время работы он прикрывал глаза, хоть и в этом и не было никакой необходимости. Вокруг него и так была разлита вечная ночь.

— Менно! — кто-то нетерпеливо похлопал его по плечу, — Заканчивай. Моя смена.

Но Менно не смог сразу оторваться от стены. Ужасное предчувствие терзало его. Ощущение того, что он что-то пропустил, что стоит прикоснуться руками к земной тверди, и он ощутит в нескольких метрах от себя злую и резкую вибрацию, которую производят впивающиеся ножи английских машин, мерно рокочущих чудовищ, ползущих в вечной темноте. Сердце шумно толклось в груди, был бы на нем геофон с его чувствительным механизмом, сейчас удары сердца заглушили бы все прочее. Но Менно не требовалась его помощь.

— Тихо, — пробормотал он с облегчением, не замечая, как его тело дрожит от подземной сырости, как позвякивают собственные зубы, — Легкий шум на двенадцать часов, глубина сорок…

— Бур, что ли?

— Не бур.

— Крот? — спросил Коберт настороженно. В темноте его глаза блестели двумя влажными маслинами. Лампочку он прикрывал перепачканной рукой.

— Не бывает кротов так глубоко. Но это не англичане… Не они. Может, снаряд какой в земле ворочается…

— Как он может ворочаться?

Менно пожал плечами.

— Не знаю. Только ворочаются, пока горячие. Я свежие снаряды еще пару часов слышу… Ворочаются. Не знаю, отчего. К земле привыкают, наверно.

— Вот дела, — в темноте улыбка Коберта обозначилась серым полумесяцем, — Люди, выходит, не ворочаются, они уже привыкши. Где достало осколком, там и упал. Лежи себе в земле, как кусок коровьего дерьма. А снаряды, стало быть, ворочаются… Еще что?

— Три часа, глубина двадцать. Вроде машина. Далеко, не разобрать. Да, машина. Царапает. Наша.

Коберт достал из-за пазухи схему и стал изучать ее в свете электрического фонаря. Лейтенант Цильберг категорически запретил своим «крысам» носить любые карты или схемы, опасаясь, что они попадут к английским саперам, но запрет этот чаще нарушался, чем соблюдался. Даже проведшие здесь последние несколько месяцев не могли на память воссоздать всю гигантскую сеть тоннелей, шурфов, минных галерей, подземных выработок и лазов.

— Это, верно, первый взвод, — сказал наконец Коберт, закончив разбираться со схемой, — работают на «Альфреде» или «Бруно». Им сейчас по графику положено. Только как ты понял, что это не «томми»?

Менно помедлил с ответом. Он знал, что язык у него неуклюжий, и болтать не любил. Даже в родном городе его считали молчуном. Здесь же, в царстве холодного камня и вечной темноты, его с самого начала считали чудаком и ничтожеством. Очень редко кто-то считал нужным задавать ему вопросы, и он никогда точно не знал, как на них отвечать.

— Голос у буров разный, — сказал он кратко.

— У кого?

— У наших буров и у британских. Модели разные.

— Да ну? По мне, так никакой разницы. Скрежещут, как мясорубки, и все.

— У «томми» обычно буры марки «Ферранти» или американские «Купер», — неохотно пояснил Менно, безуспешно пытаясь отряхнуть руки от въевшейся земли, — «Куперы» потяжелее, и голос у них хриплый. Их с нашим «Сименсом» никогда не спутать. Или вот французские «Сервис Электроник» … Вокруг них земля аж кричит. Двадцать метров в час проходят…

Коберт уважительно кивнул.

— Одно слово — слухач. А теперь бери журнал и несись крысой к Цильбергу. Он требует к себе дежурного для доклада. Я на посту.

Коберт сунул в уши наушники геофона и устроился по-турецки на деревянных нарах. Фонарик он выключил, чтоб сэкономить заряд, но зажег перед собой маленькую масляную лампу, чей живой и теплый свет пятнами поплыл по каменным стенам.

Он торчал под землей уже давно, и знал, что человеку, оказавшемуся в подземных чертогах, невозможно обойтись без света, даже если все его задачи — сидеть истуканом и напряженно вслушиваться по нескольку часов подряд.

Если света нет слишком долго, темнота начинает заговаривать с человеком. Сперва осторожно и мягко, как случайный ночной попутчик. Потом настойчивее и громче. А кончается тем, что человек начинает слышать лишь темноту, а потом и видеть лишь ее.

Способность человека выжить здесь, на тридцатиметровой глубине, определяется тем, насколько он хороший собеседник. Сколько времени он сможет провести наедине с темнотой, слушая ее. Некоторые выдерживают долго, по полгода. Иные ломаются сразу же. Не созданы для темноты.

Менно вспомнил Дарендорфа, смешливого новобранца из Дрездена. Удивительно беззаботный был тип. Смеялся и балагурил даже тогда, когда английские орудия перемалывали в кашу блиндажи и ходы сообщения, превращая людей в кровавую накипь на стенах траншей и клочья сукна. И когда на них ползли неуклюжие коробки английских танков, стегающие вокруг себя кипящими свинцовыми плетьми пулеметов, тоже держался лучше многих. А вот темноты не выдержал. В его карбидной лампе кончилось топливо, когда он патрулировал систему старых боковых штреков на «Альфреде». Лейтенанту донесли с опозданием, и он выслал за Дарендорфом поисковые партии. В те времена много было слухов про темнокожих непальских солдат, которых «томми» согнали в туннельные роты, и которые умели бесшумно удавить человека шелковым шнурком…

Дарендорфа отыскали через тридцать часов. Совсем небольшой отрезок времени для человека. Когда сидишь в обычном блиндаже под артобстрелом, а небо над тобой ревет, как огромный смертельно раненный зверь, тридцать часов могут показаться тридцатью днями. Но здесь, где десятки метров земли и камня оберегают человека лучше, чем бетон и многослойные деревянные перекрытия, что может статься плохого?..

Некоторые просто не умеют находить общий язык с темнотой.

Дарендорфа нашли скорчившимся в глухом лазу. Товарищей он не узнавал, дрожал как в лихорадке и негромко стонал. Спустя неделю выяснилось, что полевой госпиталь его случаю помочь бессилен. И трясущегося, непрерывно плачущего двадцатилетнего старика санитарный поезд увез обратно в Дрезден.

Впрочем, таких парней, как Дарендорф, в двадцать второй сапёрной роте было немного. Приличную ее часть составляли рурские шахтеры, немногословные, крепкие, как окаменевший уголь, и такие же черные снаружи. Эти не паниковали, оказавшись стиснутыми камнем со всех сторон, но и они предпочитали не вести разговоров с хозяйкой подземных чертогов.

— Лейтенант ждет, — напомнил Коберт, — Журнал.

Менно затрусил головой. Мысли в ней плавали тяжелые и рыхлые, как комья земли. В ушах стоял тихий комариный звон. Тесное пространство поста прослушки, уже обжитое и знакомое, показалось ему тесным каменным мешком. Сдавило со всех сторон легкие.

— Ты что? — озадаченно спросил Коберт, — Как контуженный.

— Я… Нет.

— Ты сколько тут проторчал, слухач?

— Я? Десять… Двадцать часов, кажется.

— Странно, что не рехнулся еще. Сгноит тебя здесь лейтенант. Иди. А то еще больше достанется.

— Иду.

Менно взял вахтенный журнал подмышку. От постоянной влажности бумажные листы коробились, а кожаный переплет посеребрился плесенью. Этот журнал был похож на мертвое животное, которому всё отказывают в захоронении, хоть и хранят под землей, и пахло от него соответственно.

Здесь все скверно пахло. Собственная одежда, постоянно подгнивающая, источала едкий и прилипчивый запах тлена. Непросыхающие сапоги распространяли вонь брошенной скотобойни. Карбидный фонарь пах едко и распространял металлический привкус. А еще был особенный подземный запах, всепроникающий, давящий и тревожный, сродни запаху свежей могилы, распахнувшей свой зев. Это был запах потревоженной земли. Он кажется почти сладким, когда идешь вдоль распаханного поля. И удушливым до тошноты, когда оказываешься на тридцатиметровой глубине.

Менно оставил Коберта слушать геофон, сам же выбрался с поста прослушки через небольшой лаз с журналом подмышкой, стараясь поменьше стучать подошвами, чтоб не побеспокоить чуткий прибор. К прибору этому Менно относился с уважением, хоть и не использовал. В этом приборе было штейнмейстерское чутье, пусть и послабее его собственного. Прибор был надежен и прост в использовании — в отличие от самого Менно.

— Карабин!

— А?

— Карабин возьми! — крикнул Коберт, — Растяпа.

Ах, карабин. Менно вернулся на пост и неуклюже забросил за спину тяжелую шпалу карабина, тут же повисшую мертвым грузом между лопатками. От оружия пахло тревожным запахом металла и дерева. Карабин свой Менно терпеть не мог, ствол его постоянно задевал потолок или крепь в узких лазах, которые сами по себе были нелегким препятствием. Ремень то и дело сползал на живот, а приклад норовил лягнуть в бедро. Неудивительно, что Менно постоянно забывал его — то в столовой, то в казарме, то здесь, на посту…

Менно несколько раз поскользнулся, пока не выбрался в центральный штрек. Настил здесь был старый, древесина медленно гнила и лопалась. При каждом шаге лужи мутной жижи, разлитые по полу, сыто хлюпали. И то неплохо, подумалось Менно. Пост прослушки, в котором он оставил Коберта, был основным постом второго взвода и располагался в глубине подземной системы, так что за прошедшие полгода здешние штреки успели вполне сносно обустроить. Здесь был свет — вереницы подслеповато-помаргивающих лампочек под потолком, здесь был настил, здесь был воздух. Давление в трубопроводе было низким, но все-таки было. Где-то далеко мощные насосы нагнетали в штреки воздушную смесь, и трубы тихо всхлипывали, распространяя ее и разгоняя удушливый подземный дух.

На передовых постах прослушки было не в пример хуже, Менно это знал. Там, в узких крысиных лазах, среди слизкой глины и осадных пород, приходилось приникать к камню и сидеть почти в полной темноте, обращая внимание на каждый шорох. За любым из них мог последовать взрыв английской контр-мины, поджидающей своего часа. Взрыв, способный обрушить основной штрек, похоронив заживо или разорвав в клочья саперов второго взвода. Напряжение нервов подчас было такое, что Менно, отработав свою смену, до своей койки добредал в беспамятстве, шатаясь, как пьяный, а пальцы дрожали так, что не поджечь и сигареты. Лучше уж в тылу, на основном посту прослушки. Пусть и двадцать часов… Пусть и лейтенант Цильберг под боком…

Туннель с каждым шагом делался шире и просторнее. Деревянная крепь, поддерживающая его, была тут получше, лампы встречались чаще. Все верно, это прокладывали в восемнадцатом году. Тогда саперные части еще не были так истощены и обескровлены, тогда еще, в благословенном восемнадцатом, люди не жили под землей, как крысы в гниющем подполе… Ныне о тех временах напоминали только рельсы узкоколейки, тянущиеся вдоль стены и полузасыпанные. Сейчас трудно поверить, а ведь была узкоколейка, вагонетки которой подтягивались к выходу специальной электрической лебедкой… Месяцев пять назад лебедку накрыло прямым попаданием, а запасную все никак не могли подвезти. Приходилось таскать землю из штреков в носилках, отчего у многих трещали спины. Еще добро, что буровая установка осталась, подумал Менно, держась вдоль старых рельс. В третьем взводе сломался ротор, так они уже месяц работают кайлами и лопатами. Грунт у них заторфованный, сложный, хорошо, если по пять метров в сутки сдают. Да и грохота от этих лопат… Окажется у «томми» хороший слухач, замкнет контакты контрмины…

К казармам Менно выбрался спустя полчаса, с ноющими коленями и одышкой. Пришлось миновать два длинных шурфа, поднимающихся весьма круто, и пройти затопленной по щиколотку галереей. В его возрасте это было непросто. Но зато немного прояснилось в голове, остуженной вечной подземной прохладой. И, вроде бы, даже сон немного отступил.

Трижды он натыкался на охранные посты, замаскированные и хорошо оборудованные. По глазам всякий раз больно хлестало электрическим светом, но черные глаза карабинов, изучив его перепачканную и неловкую фигуру, всякий раз лениво опускались. Ему махали:

— Это ты, нюхач? Проходи.

В казармах дышалось полегче. Они располагались на пятиметровой глубине, так что воздух поступал сюда естественным путем, через замаскированные вентиляционные колодцы, а не прогонялся сквозь изъеденные ржавчиной вены труб. Небо здесь было серым, бетонным, испещренным стальными балками перекрытий. Другого неба здесь не было — в целях маскировки саперам категорически запрещалось подниматься на поверхность. Наблюдательные дирижабли «томми», без сомнения, быстро заметили бы странную активность в траншеях, земляные отвалы и работающие генераторы.

А еще здесь стояла почти полная тишина. Менно приходилось бывать в обычных пехотных казармах, еще до того, как его угораздило попасть под начало лейтенанта Цильберга. В них всегда стоял гомон, этакий постоянный фон ворчащей человеческой биомассы, к которому привыкаешь, как к постоянному гулу подземной реки. Кто-то открывал консервы, кто-то всласть шлепал картами по настилу, кто-то насвистывал под нос или рассказывал по-траншейному скабрезный анекдот. Там чувствовалось дыхание жизни. Уставшей, измученной, бледной, но все-таки жизни.

В казармах «крыс» жизнь была иной. Здесь она почти не издавала звуков. Не гремела голосами, не смеялась, не звякала снаряжением. Здешняя жизнь знала, что залог ее существования — тишина.

Саперы занимались своими делами, на Менно почти не обратили внимания. Ольферс придирчиво изучал запальный кабель, накручивая его на предплечье, бледные пальцы медленно ощупывали изоляцию. Работа ответственная, не терпящая суеты. Если окажется, что жилы кабеля где-то перебиты, вся работа пойдёт насмарку. Взрывная машинка, которую во взводе прозвали «Железным Максом», не в силах будет запустить электрический ток, а значит, взрыва не последует. Запальный кабель можно было проверить и с генератором, но Ольферс всегда проверял каждый миллиметр собственноручно. Среди старых саперов мало отыщется желающих рискнуть лишний раз.

Ефрейтор Пишель бездумно разбирал свой «бергманн». Во влажном воздухе подземелий оружие требовало особого ухода и частой смазки, но Менно готов был поручиться, что Пишель разбирал свою «трещотку» уже не первый раз за сегодня. И не был этому удивлен. Человеку, который спускается в темные недра и бродит там на пару со смертью, иногда надо занять руки каким-то делом.

Моммзен чертил схему, щурясь и почесывая нос кончиком карандаша. Схема получалась сложная, с огромным множеством распростертых во все стороны щупалец, похожая на причудливого океанского кальмара. Здесь были отмечены все штреки, галереи, шурфы, лазы и контрминные отвороты — точно запутанная россыпь шрамов на чьей-то спине после попадания шрапнели. Опытный глаз читал эту схему с легкостью, мгновенно преобразуя ее из отрывистых графитовых линий в язык, более знакомый сапёру.

Вот здесь по направлению «Дитмар», шурф одиннадцать-восемь резко обрывается, образуя что-то вроде аппендикса. Это в июне прошлого года наткнулись буром на закопавшийся в землю снаряд с не сработавшим взрывателем. Теперь уж и не разберешь, чей. Двоих сапёров разорвало на месте, еще трех завалило.

А вот этот драконий язык, тянущийся из «Густава» — это минная галерея третьего взвода. Хорошо проложили, толково. Несколько раз бросали, услышав рядом возню английских саперов, но довели все-таки до конца. В минную камору заложили восемнадцать тонн донарита, затампонировав кирпичом, бревнами и грунтом, чтоб направить взрывную волну вверх. Но где-то ошиблись маркшейдеры. Взрыв, вышвырнув на поверхность исполинский столб земли, почти не повредил английских позиций, лишь разрушил пару траншей. И обернулось все бедой. Пехотные части, устремившиеся на штурм, обнаружили почти неповрежденные укрепления, ощетинившиеся пулеметами, и, умывшись кровью, откатились на прежние позиции.

Косой крест к востоку от «Франца» — крохотная отметина, не сразу и разглядишь на схеме. Только тот, кто служил в сапёрной роте больше года, знает, что она означает. Именно тут Пишель устроил засаду для английских сапёров, ведущих свой ход к германским позициям. Охота была сложной, выматывающей. Пишелю с нижними чинами пришлось сидеть в темноте около десяти часов, не рискуя даже зажечь спички. Но удача в тот раз им улыбнулась. Английские «слухачи» не обнаружили подвоха, и проходчики с бурильным оборудованием угодили аккурат в расставленную западню.

Подземный бой, без сомнения, самый страшный и самый отчаянный. Здесь, на многометровой глубине, не идут в штыковую атаку и не штурмуют траншей. Бой здесь мгновенный, негромкий, ужасный — как смертельная драка голодных крыс в норе. Гранаты, пистолеты, «бергманны», иногда даже траншейные дубинки и пики, все идет в ход. Милосердия в подземном бою нет. Пишель расстрелял англичан в упор, а на месте их гибели оставил несколько мощных пироксилиновых зарядов, которые взорвались несколькими минутами спустя, обвалив весь штрек и отбив у «томми» желание лезть в этом направлении.

Пять коротких отростков, похожих на пятерню, тоже были знакомы Менно, и лучше прочих. Все они были оставлены вторым взводом в попытке добраться до англичан, но все пять раз Менно поднимал тревогу, чувствуя вблизи от ходов подозрительную возню. Опасаясь английской контрмины, лейтенант Цильберг всякий раз приказывал переносить работы. Это злило его. Каждый штрек — это потраченное время, потраченные силы. Если отрываться от работы всякий раз, как проклятый слухач что-то почует, можно провозиться здесь в земле еще лет десять. Благо земли тут много, всем хватит, и живым и мертвым… Впрочем, оставленные штреки еще можно было использовать в отдаленном будущем. Англичане не смогут прослушивать их вечно, а значит, рано или поздно переключатся на другие направления, и сапёры смогут продолжить свою работу.

У штабного блиндажа Менно остановил караульный.

— Куда?

— К лейтенанту. С докладом, — Менно достал журнал.

Караульный глядел на него пренебрежительно. И достаточно долго, чтоб пренебрежение это сделалось совершенно очевидным. Менно беспомощно стоял с вахтенным журналом в руках, заслоняясь им, как щитом. Он знал, что выглядит нелепо и смешно. Он знал, что его невысокое плотное тело на фоне поджарых сапёров кажется раздутым и грузным. Что даже несмотря на перепачканное землей лицо второй подбородок прекрасно заметен.

— У лейтенанта совещание.

— Он вызывал, — пробормотал Менно.

— Заходи, штейнмейстер.

Менно не любил, когда его называли штейнмейстером. Но никогда не возражал и не оскорблялся. Он всегда был слишком мягок характером, совсем не тот материал, из которого природа создает крепких, как гранитные булыжники, штейнмейстеров. И магильером никогда не был. Но так уж повелось, что с первых дней его в сапёрной роте иначе как штейнмейстером Менно не звали. Это насмешливое прозвище он носил со смирением и затаенным отчаяньем, как новобранец носит свой тяжелый вещмешок. Но избавиться от него не представлялось возможным. Окопные прозвища были прилипчивее вшей.

Караульный распахнул дверь в блиндаж, и Менно покорно шагнул в проем.

В блиндаже было сухо и тепло. Настолько, что озябшее тело, пропитанное ледяной водой, мгновенно обмякало. Здесь, в пяти метрах от поверхности, стояла небольшая печка, внутри которой барахтался огненный сполох. Горели электрические лампы, шуршала бумага. Лейтенант Цильберг склонился над картой, не в пример более подробной, чем у Моммзеля. На ней кроме паутины подземных ходов были нанесены и контуры вражеских укреплений — изломанные цепочки траншей и завитки ходов сообщения.

— …в конце августа. К этому моменту мы должны быть готовы. «Альфред» и «Бруно» идут с расчетным темпом, это значит, что осталось выбрать еще двести восемьдесят метров. «Дитмар» отстает, но незначительно.

— Сложный грунт, — вставил командир первого отделения, унтер Шоллингер, — Тратим много времени.

Лейтенант Цильберг нахмурился. Он терпеть не мог, когда его перебивают.

— Копайте, унтер. Хоть зубами грызите. Англичанам тоже непросто.

— У них нет проблем с электричеством. А у нас один едва работающий генератор. И так включаем насосы на три часа в день. Люди начнут задыхаться.

У Шоллингера было перекошенное на одну сторону лицо, вместо одного глаза и части щеки тянулась ужасная багровая полоса, едва скрытая черной повязкой — старый, шестнадцатого года, след французской мотыги.

— Организуйте оптимальным образом рабочие смены. И, Бога ради, обеспечьте постойное акустическое наблюдение за фоном! Один базовый пост прослушки и не менее четырех выносных. Вы меня поняли? Как только «томми» включат хотя бы один бур, я хочу, чтоб мне немедленно об этом доносили. Дрессируйте своих слухачей, господа. Они должны доносить о каждом вражеском вздохе, о каждом шаге. Если «томми» вздумается испортить воздух в туннеле, я хочу, чтоб в ту же минуту в вахтовых журналах появлялась запись.

Командиры отделений сдержанно улыбнулись. На Менно не обращали внимания. Он застыл возле двери, облизывая губы и не зная, как себя вести. Он не сомневался, что лейтенант Цильберг заметил его появление, как не сомневался и в том, что тот намеренно его игнорирует. Это был лишь один из приемов лейтенанта Цильберга. Как и прочие приемы, он действовал безотказно. Менно мялся у входа, не решаясь перебить лейтенанта и доложить о своем прибытии.

— Графики работы и прослушки на следующий день подавать на утверждение лично мне. Помните правило рваного интервала. Десять минут роем, три минуты слушаем, семнадцать минут роем, семь минут слушаем, и так далее. Не считайте англичан за дураков, они не дураки, и уже слишком часто нам это доказывали. Эти подлецы очень быстро учатся на своих ошибках.

Лейтенант Цильберг медленно выдохнул и сделал несколько коротких резких шагов вокруг стола. На Менно, как и прежде, он не смотрел, хотя тот был готов поклясться, что его присутствие не осталось незамеченным. Когда дело касалось присутствия рядового Хупера, лейтенантское чутье могло дать фору самому совершенному геофону.

— Внимание, господа. По поводу наших английских друзей. Из штаба полка донесли агентурную информацию с той стороны, — все присутствующие напряглись, на миг окаменев, как големы, — Они опять ссыпают много грунта в отвалы. Приблизительно по сто-сто сорок кубов в сутки. Первые два — ничего особенного, песчаник с вкраплениями базальта и известняка. В третьем отвале преобладает песчано-глинистая порода со значительным содержанием красного сланца. Кто-то знает, откуда она берется?

Буркхард, командир третьего сапёрного отделения, без колебаний ткнул пальцем в геологическую карту, пестрящую пятнами разных оттенков.

— «Франц». Раз сланец, они нырнули за тридцать пять. Я бы сказал, от тридцати восьми до сорока трех. Может, до сорока восьми, мне надо сверится со своими схемами.

Лейтенант Цильберг испытывающее взглянул на него.

— Хорошо. Немедленно начинайте заглубляться. Помните, всякий раз, когда «томми» копает яму, мы должны быть минимум на три метра глубже него. На время прекратите активные работы во «Франце», но подготовьте контрминные отводы. Четыре здесь, пять здесь. На разной глубине. Прослушку применять постоянно. Заложите сразу взрывчатку. Я думаю, семи-восьми тонн пироксилина хватит. Электрозапалы держать в минутной готовности. Камуфлет должен быть такой, чтоб их стерло в порошок вместе с техникой. Если они, конечно, работают с буром. Я слышал, там опять хозяйничает сто семьдесят пятая туннельная рота, с которой мы уже знакомы по Мессинам. Эти дьяволы горазды копать штрек даже касками и зубочистками.

Менно почувствовал, что внимание лейтенанта сейчас переключится на него. Ощутил, как ощущал едва заметное движение камня в толще породы. Так и вышло. Лейтенант Цильберг вдруг поднял на него глаза и изобразил на лице удивление. Его холодные водянистые глаза прищурились, брови поползли вверх.

— Подумать только, это же наш штейнмейстер! Удивительно тихо он сюда пробрался, верно? Господин штейнмейстер, отчего вы не считаете нужным отрапортовать старшим по званию?

Лейтенант всегда называл его исключительно «господин штейнмейстер», а никак не «рядовой Хупер».

Менно сглотнул комок в горле, большой и твердый, как валун.

— Прошу прощения, господин лейтенант! Виноват, господин лейтенант! Рядовой Хупер прибыл по вашему приказу, господин лейтенант!

Шоллингер хмыкнул в ладонь, скрывая улыбку. Неуклюжесть Менно всегда смешила его. Менно знал, что выглядит нелепо, смешно, даже глупо, но поделать с этим ничего не мог. Форма сидела на нем, как на куле с мукой: рукава слишком коротки, штаны чуть не трещат по швам. Да еще и ужасно перепачкана после подъема по шурфам. Знал Менно и то, что лицо его, даже перемазанное землей, не похоже на лица прочих сапёров, хоть он и провел тут больше двух месяцев. Слишком простодушное, с толстыми щеками и глазами навыкате.

Командир второго отделения, в которое входил Менно, унтер-офицер Шранк, был единственным, кто не улыбнулся. Менно рождал в нем лишь глухое раздражение, но не улыбку. Он был бы не прочь держать Менно в дальнем углу, засунуть в самую глухую и темную щель шахты, убрав подальше от лейтенантских глаз, но знал, что это невозможно.

— Извольте доложить, господин штейнместер, — произнес лейтенант.

Менно стал торопливо листать журнал. На пол блиндажа посыпались струйки земляной пыли. Карабин, только того и ждавший, соскользнул с плеча, сердито грохнул прикладом по настилу. Менно вздрогнул, попытался подтянуть его за узкий ремень и мгновенно уронил журнал.

Лейтенант молча наблюдал за тем, как рядовой Хупер, теряясь и паникуя, пытается подобрать и то и другое. Молчание было тягостное, давящее, страшное. Наконец Менно удалось справиться с карабином и вновь раскрыть журнал. Он торопливо зашуршал страницами.

— Так точно, господин лейтенант!.. Сегодня англичан слышно не было. Один раз были звуки бурения на двадцати семи, но пропали спустя четыре минуты. Наверно, просто отвлекающие фальш-штреки. Или у них вышел из строя бур… Один раз я почувствовал множественные шаги на третьем горизонте, метров примерно триста от поста. Не могу сказать точно, но это могли быть англичане. Человек, я бы сказал, восемь-девять…

Брови лейтенанта поднялись миллиметром выше.

— Это, по-вашему, доклад? Унтер Шранк, отчего ваши подопечные докладывают вышестоящему так, словно повстречали его в пивном баре?

Шранк лишь головой дернул. Досадливо, точно Менно был неисправным электрическим буром, присланным с фабрики. Который решительно невозможно отремонтировать, но, вместе с тем, нельзя и отослать фирме-производителю.

— Он необучаем, господин лейтенант. Зря только бились. Солдат из Хупера как заступ из кочерги.

— Очень странно, даже удивительно, — лейтенант Цильберг и впрямь довольно талантливо изобразил удивление, — Этого можно было бы ждать от обычной деревенщины, которой только вчера выдали форму. Но штейнмейстер!.. Элита армии, опора кайзера! И вдруг такие низменные представления о воинской дисциплине и форме. Удивительно.

Менно потупился. Он боялся встречаться с лейтенантом или унтер-офицерами взглядом. Он чувствовал себя неловко, как чувствует, наверное, камень, оказавшийся среди чужих ему минеральных пород, не на своем месте. Он готов был провалиться сквозь землю, прямиком в расположенную под ногами шахту.

— Он… кхм… хороший слухач, — вставил унтер Шоллингер осторожно, — Чует удар лопатой за сто метров. Наши лучшие слухачи разве что на семидесяти. И он уже не раз предупреждал об английских контрминах. Если бы не наш господин штейнмейстер, половину моего отделения уже можно было бы хоронить.

— Кроме чутких ушей, господин унтер, неплохо бы иметь еще и то, к чему они крепятся. Голову! В этом отношении наш господин штейнмейстер являет собой настоящий природный парадокс. Он неряшлив, глуп, медлителен, неинициативен и ленив. Он худший солдат из всех, что я видел за войну. Зато, извольте видеть, голубая кровь! Штейнмейстер!..

На Менно навалилась усталость. Навалилась так, как наваливается обрушившийся от близкого фугасного взрыва вперемешку с остатками крепи каменный свод. Обмякшее его слабое тело задрожало. Оно не спало последние двадцать часов, оно ныло, оно хотело вздохнуть свежего воздуха вместо здешнего, липкого и сырого. Оно хотело скорчиться и забыться.

— Значит так, господин штейнмейстер, — лейтенант Цильберг развернулся к нему на каблуках, — Уши у вас имеются, осталось приложить их к полезному делу. Ступайте на пост прослушки и заступайте на смену. На три смены, восемнадцать часов. У вас будет время подумать о том, как себя вести. А если это не поможет… Что ж, я думаю, у нас во взводе найдется толковый учитель из фельдфебелей, который вдоволь погоняет вас по шурфу с мешком земли на плечах!

— Разрешите приступить, господин лейтенант.

— Разрешаю. Приступайте.

Отношения с лейтенантом Цильбергом не задались с самого первого дня. Менно помнил этот день во всех мелочах, хоть и предпочел бы забыть, как забыл множество похожих друг на друга дней здесь, в подземелье.

Он помнил, как тяжело пыхтящий грузовик вывалил его и еще несколько новобранцев из лендвера на землю, и как сердитый офицер, накричав на них, загнал в тесный и скверно пахнущий блиндаж с перекрытием из отсыревших бревен. Менно вертел головой на короткой шее, пытаясь сообразить, где очутился. Ему было страшно и неуютно.

Он не знал войны, знал лишь тряску и бензиновый чад, тесную форму и дрянную, без масла, кашу. Он даже не успел свыкнуться с тем, что он и война отныне составляют единое целое. Что та штука, которую называют войной, вырвалась из-за решетки газетных строк и схватила его своей огромной разверзнутой пастью. Что он теперь не дядюшка Менно, как называла его соседская ребятня, а рядовой Хупер.

Шеренга новобранцев оказалась неровна и коротка. И Менно, к собственному смущению, являл собой наиболее непривлекательную ее часть. Он попытался выпрямиться по стойке «смирно», как в учебной части, но неуклюжее тело вновь подвело его. Даже расправленные плечи и выпрямленная спина не спасали, он все равно выглядел бесформенным бурдюком на фоне узких стройных бутылок.

Взглянуть на новобранцев прибыл офицер с лейтенантскими погонами. Он ловко поднялся по сбитой из деревянных балок лестнице, вынырнул, как чертик из табакерки. Лицо его показалось Менно красивым, волевым, но и жестким. От взгляда его черных прищуренных глаз шеренга новобранцев качнулась, точно мелкая волна, налетевшая на гранитный мол.

Менно поежился, когда взгляд офицерских глаз прошел по нему. От этого взгляда его обдало резким и колючим подземным сквознячком.

— Что еще за тюфяк? — процедил офицер, глядевший на Менно, — Какому дураку, хотелось бы мне знать, вздумалось прислать этого оболтуса в сапёрную роту? Да он же застрянет как пробка в первом же лазе!

Адъютант торопливо пробежал глазами бумажный лист, который держал в руках.

— Приказ полкового штаба, господин лейтенант. Дело в том, что…

— Как звать? — коротко спросил лейтенант.

— Менно Хупер! — выпалил Менно, и поспешно исправился, — Рядовой Хупер!

— Рядовой Хупер, откуда вы свалились на мою голову? В ваших краях все говорят так, точно набили рот едой?

— Из Энзе.

— Где это Энзе?

— В Вестфалии, господин лейтенант.

— Сколько вам лет, рядовой Хупер?

— П-пятьдесят один.

Лейтенант досадливо дернул щекой и отвернулся.

— Отвратительно, — сказал он с чувством, — Они серьезно считают, что в сапёрную роту можно сливать всю дрянь, что скопилась в ландвере? Полюбуйтесь на него. Он стар, толст и, пожалуй, глуп. Что мне с ним делать? Отправь его на работу, и все английские слухачи услышат его приближение за двести метров! Я уже не говорю о том, что для него придется расширять половину туннелей!

Солдаты засмеялись. Адъютант кашлянул в кулак.

— Он штейнмейстер.

Лейтенант замер. Повернулся. Медленно, очень осторожно, словно под ногами у него было не бетонное, в грязных разводах, перекрытие, а болотная топь. Лейтенантские глаза, темные, сердитые и прищуренные, несколько раз быстро моргнули. И вновь обратились к Менно.

— Штейнмейстер? Шутить изволите?

— Никак нет, господин лейтенант. Взгляните сами.

— Штейнмейстер! Но это же замечательно. Возможно, это лучшее наше приобретение за последний год. Штейнмейстер!

— Видимо, поэтому его откомандировали в сапёрную роту, господин лейтенант.

— Наконец в чью-то светлую голову пришла мысль отправлять этих ребят под землю, в саперные части, а не сколачивать из них парадные роты и гнать шеренгами прямиком на пулемет! Здесь им самое место!

Лейтенант Цильберг улыбнулся. Он явно был не из тех, кто улыбается по любому поводу. Лицо его, сероватое, грубое, напоминало разглаженную цементную поверхность, покрытую слоем только подсохшего раствора, так что всякая улыбка, казалось, могла привести к трещине.

— Ну, рядовой Хупер, здесь для вас найдется подходящая работа. Штейнмейстер, подумать только… Толковый штейнмейстер может заменить два взвода, если не всю нашу роту. Вы нам пригодитесь, штейнмейстер Хупер. Очень пригодитесь. Вы ведь сможете обрушивать на головы «томми» их минные галереи и туннели, укреплять стены лазов, заглушать вибрацию бура… Господи, да штейнмейстер под землей — это ходячий арсенал на все случаи! Ваша родная стихия, что ни говори.

Лейтенант в порыве чувств хлопнул Менно по спине. Рука у него была худая, но тяжелая, как кайло, Менно едва не закашлялся.

— Г-господин лейтенант, — выдавил он, — Это не…

— Вы, видимо, не служили в линейных частях? Вижу, на вас нет магильерского мундира… Ничего, не переживайте. Опыта здесь много, больше чем грязи под ногами. Материальную часть вы постигнете быстро, я дам вам лучших инструкторов. Думаю, суть нашей работы вы и так прекрасно понимаете. Мы — двадцать седьмая саперная рота. Правильнее было бы сказать подземно-минная, но именуемся, как и прочие, сапёрной. А еще нас зовут крысами. Это потому, что мы не выбираемся на поверхность и роем ходы. А еще за нашу манеру драться. Вы знаете, как дерутся крысы, штейнмейстер? Молча и яростно. Всегда до смерти. Кайзеровские крысы, вот кто мы.

Менно потупился. Он пытался возразить, но слова не лезли из горла, точно там образовался сыпучий завал.

— Мы роем туннели и закладываем в них мины. Скажете, простая работа? Вы даже не представляете, сколько кропотливости, осторожности и отваги она требует. Сколько человек мы теряем каждую неделю в завалах и стычках. Вся поверхность здесь изрыта воронками, но точно то же самое делается и внизу. Там тоже гремят взрывы, только воронки остаются видны немногим. Мы называем их камуфлетами. Наша задача заключается в том, чтобы дотянуть туннель незаметно для англичан и подвести его прямо под передний край их позиций. Несколько раз нам это удавалось, но успех, к сожалению, был лишь тактический, кратковременный. Англичане, хитрые бестии, быстро приходят в себя. Отводят из разрушенных траншей пострадавшие части, перегруппировывают их и отбивают атаки пехоты. Чтобы достичь несомненного успеха, мало взорвать под ними большую бомбу. Надо и расположить ее в правильном месте. А еще контр-минная борьба!.. Вы не поверите, штейнмейстер, как она выматывает нервы. И у нас и у англичан десятки людей днями напролет только тем и занимаются, что слушают землю. Засекают с помощью геофона вибрацию земли. Это наука, это театр, это кровавое соревнование! Тут уж у кого опыта больше и нервы крепче. Подвести к вражеской минной галерее контр-минный ход и погрести под завалом все его труды — что может быть слаще? Впрочем, англичане немногим нам уступают. Они медленно запрягали, но схватывать умеют налету. Уже сформировали особые туннельные роты с пневматическим и электрическим оборудованием, уже используют наши же схемы, а часто и удивляют собственными приемами. Нет, скучать вам тут не придется! Что?..

— Я…

— Да?

— Я не штейнмейстер. Это ошибка, господин офицер.

Лейтенант Цильберг уставился на него, нахмурив брови. Точно пытаясь определить смысл этой глупой шутки.

— Объяснитесь, — потребовал он холодно.

— Я кандидат в Орден Штейнмейстеров второй очереди, — выдавил Менно, не зная, куда деть собственные руки, беспомощно шарящие по скрипучему ремню, — Это написано в моих бумагах. Но я никогда по-настоящему не служил в штейнмейстерах.

— Дайте-ка…

Лейтенант Цильберг вырвал у адъютанта бумаги, взгляд его запрыгал по строчкам.

— Что за чертовщина? И что это, по-вашему, должно обозначать?

Менно хотелось развести руками, но он чувствовал, что лучше сохранять подобие солдатской стойки.

— Меня сочли недостаточно способным для обучения в Ордене.

Лейтенант шагнул к нему. Так стремительно, что Менно чуть не попятился. Он вдруг ощутил, что пахнет от этого человека не табаком и потом, как от прочих на передовой, а иначе. Тяжелым густым запахом земли. В его родном Энзе подобный запах ощущался лишь тогда, когда кто-то рыл колодец, тревожа землю. Менно часто указывал, где следует рыть колодец, в таких вещах он не ошибался. Но в этот раз запах земли показался ему иным, неприятным и пугающим.

— Вы хотите мне сказать, что вы не проходили соответствующего обучения?

— Я был признан негодным для обучения, — пробормотал Менно, — Так что…

— И вы не умеете делать всякие магильерские фокусы? Эрман, дайте-ка мне вот тот булыжник! Нет, поменьше…

Адъютант протянул командиру обломок камня размером с полновесный кулак. Здесь, в блиндаже, хватало подобных обломков. Лейтенант покрутил камень в пальцах и водрузил его на ладонь. По цвету они удивительно подходили друг другу.

— Поднимите его и заставьте пробить вон ту доску. Это умеет каждый штейнмейстер.

— Господин лейтенант!

— Поднимите.

— Слишком… велик. Мне нипочем не справиться. Возможно, если бы поменьше…

— Дайте поменьше, Эрман. Да хотя бы кусок щебня. Быстрее.

Щебень на лейтенантской ладони показался Менно огромной многотонной глыбой. Он знал, что достаточно слабого щелчка, чтоб отбросить его далеко в сторону. Но чтобы собственной силой, не прикасаясь руками… Менно прикрыл глаза и попробовал. Камень был слишком тяжел. Менно даже сквозь плотно сомкнутые веки видел каждую его деталь, вплоть до мельчайших слюдяных вкраплений. Но сдвинуть его с места не мог. Когда он открыл глаза, лейтенант внимательно смотрел на него. Затем он бросил щебенку и нагнулся за следующим камнем. Это был даже на камень, скорее, комочек бетона с ноготь размером. В серой лейтенантской ладони он выглядел одиноким валуном в бескрайней пустыне.

Менно вновь закрыл глаза. Потянулся мысленно к камню. Ощутил его шероховатость, его холод. Коснулся. Налег. Усилие это было отчаянным и безоглядным, рожденным страхом. Так человек без подготовки хватает тяжелый груз, не обращая внимания на скрежещущие суставы и скрипящие сухожилия, черпая силу не в мышцах, но в отчаянье. Он ощутил, как камень движется по лейтенантской ладони. Это требовало ужасно много сил, нутро окатило горячей кровью, ноги стали подкашиваться. Но Менно устоял. Он знал, что подошел к пределу своих сил, знал и то, что за это усилие ему придется весь оставшийся день расплачиваться мучительной головной болью. Он сделал все, что смог.

Всхлипнув, Менно открыл глаза. Ладонь лейтенанта Цильберга осталась на прежнем месте. Но крошечный камешек на ней изменил свое местоположение. Сантиметра на два или три. Лейтенант Цильберг молча стряхнул его в пыль.

— Штейнмейстер, значит, — сказал он голосом, от которого у Менно заныли все кости, — Так вот какого штейнмейстера нам прислали.

— Я не штейнмейстер, — выдавил Менно, едва совладав с голосом, — Я кандидат второй очереди… Но зато я умею слушать!

— Что слушать?

— Землю. Я… — Менно слепо зашарил вокруг себя ладонями, пытаясь изобразить жестами, как надо слушать землю, — Чувствую ее.

— Из него может получиться слухач, — осторожно сказал адъютант, воспользовавшись тем, что лейтенант Цильберг хранил зловещее молчание, — Дежурный на посту прослушки. Говорят, штейнмейстеры мастера по этой части. Улавливают земные вибрации на сотни метров и могут определить состав почвы. Это может быть полезным.

Лейтенант поморщился.

— Слухачей у нас и так хватает. Мне нужен тот, кто умеет работать, а не полоскать уши! Довольно, ступайте прочь, — и только Менно развернулся, как в спину ударило, будто тяжелой винтовочной пулей, — Господин штейнмейстер!

Когда жизнь заканчивается, человек оказывается под землей. Неважно, умер ли он, обливаясь потом, в собственной постели или рухнул с размозженной пулеметной очередью грудной клеткой. Разбился в автомобиле или долго хрипел, скорчившись на дне траншеи. В любом случае, его, уложив в подобающий ситуации футляр или даже без всякого футляра, помещают под землю. Совсем иначе получилось у Менно Хупера, стрелка двадцать седьмой сапёрной роты. Под землей началась его новая жизнь.

Поначалу жизнь эта была так страшна, что вовсе не казалась жизнью, лишь мучениями, которые его душа отбывает авансом, все еще заключенная в капризную человеческую оболочку.

Менно долго не мог привыкнуть к тому, что штреки так узки, и часто надо пригибаться, чтоб не зацепить каской крепь или электрический кабель. Что воздух внизу кажется зловонным и липким — будто его пропустила через себя какая-то подземная тварь. Что от постоянной сырости ломит кости, а выстиранная форма в считанные дни покрывается похожими на изморозь узорами плесени.

Здесь было много вещей, к которым он не мог привыкнуть. И думал даже, что не сможет никогда, даже если ему суждено прожить здесь, под землей, остаток жизни.

Тяжелее всего было отказаться от солнечного света. Менно прожил пятьдесят один год, постоянно ощущая на своем лице этот свет, и даже не задумывался о нем. Только здесь, в подземной крепости, протянувшей свои щупальца на многие километры, он понял, что это такое — быть наказанным отлучением от солнца.

У нового мира, в котором он жил, не было солнца. Он знал только резкий колючий свет электрических фонарей или густой и тяжелый — карбидных ламп. Здесь же жили и порождения этого подземного света, уродливые и кривые тени. Теней было больше, чем людей. Людей насчитывалось менее трех десятков, тени же подкарауливали на каждом углу, царапая душу и выматывая дыхание.

Остальные новобранцы удивительно быстро свыклись с обстановкой. Спустя неделю они уже ловко проскальзывали в лазы, настолько крошечные, что не сразу и заметишь. Наловчились за считанные минуты разбирать оружие, расстелив на голом камне платок. Овладели хитрой и сложной наукой бурения. Грузному и неповоротливому Менно было за ними не угнаться. Он постоянно оступался, не выдерживая равновесия на бревнах, перекинутых через лужи жидкой грязи, терял направление, паниковал. Он был не приспособлен обитать под землей, и дар штейнмейстера все чаще казался ему проклятьем.

Да и какой это дар?.. В первые дни новые сослуживцы часто заставляли Менно показывать «фокус с камешком». Он не отказывал. Отчасти оттого, что боялся этих людей, перемазанных в земле, с пугающими блестящими глазами. Отчасти оттого, что он, подобно ребенку, полагал, будто выполняя их прихоти, будет принят этой новой жизнью, пусть и на правах потешного чучела. «Тяни! — кричали „крысы“ в восторге, наблюдая за тем, как Менно, страдальчески морщась, силой мысли заставляет ползти по ладони крохотный камень, — Франц, ты видал, какой он валун потащил! Тонн пять будет!» «Да этот парень настоящий атлант!» «Все в стороны, парни! Смотри, какой огромный покатился! Зашибёт!..» Все прыскали со смеху, а Менно обессилено улыбался, привалившись к холодной и мокрой стене.

Он не стал здесь своим. Он был слишком простодушен, слишком нескладен, слишком слаб. Не человек, а насмешка над званием штейнмейстера, властителя камня и подземных недр. Быть может, он привлекал их именно тем, что был смешон и жалок. Тем, что был штейнмейстером, только низвергнутым до их уровня, вечно грязных подземных крыс.

Прозвище, данное ему лейтенантом, приклеилось прочнее, чем бинт к засохшей ране. Но едва ли лейтенант предполагал, насколько больно оно может уязвлять.

«Господин штейнмейстер, а ну двинь назад, не видишь, всю дорогу перегородил!» «Господин штейнмейстер, есть ли слухи из офицерского борделя? Говорят, нынче ночью там наблюдались необыкновенные подземные толчки!» «Чей карабин валяется на земле, крысиное отродье? Ах, штейнмейстера?.. Ну тогда понятно».

Унтер-офицер Шранк, который теперь был непосредственным командиром Менно, называл его рядовым Хупером, но глядел на него безо всякой приязни. Болезненно-худой, всегда мрачный, угловатый, он считал ниже своего достоинства смеяться над недотепой. Чувство это, презрения не холодного, а стылого, неизменного, не рассеялось даже после того, как Менно дважды поднимал тревогу, расслышав английский бур. Чувство это было глубоко, как минные штольни под Мессиной, и ничего на свете не могло его поколебать. Даже хорошо тампонированный заряд в сто тонн пироксилина.

— Война, без сомнения, проиграна, — обронил он как-то, распекая Менно за сломанный электрический компрессор, — И вы, рядовой Хупер, лучшее тому подтверждение. Вы столь нелепы, что сам факт вашего здесь присутствия уже демонстрирует абсурдность нашего положения. Мы говорим, что война жестока, когда она сметает со стола шеренги оловянных солдатиков. Но они, по крайней мере, отливались специально для нее. А вы… Вы лучшее подтверждение тому, что война перестала быть жестокой. Она стала бессмысленной.

Менно молчал, уперев взгляд в каменный свод. Он всегда молчал, когда его бранили. Шранк разглядывал его со своим обычным выражением постылого презрения. Иногда Менно хотелось, чтоб Шранк на него разозлился, как иной раз лейтенант. Чтоб закричал. Но Шранк никогда не злился и не кричал. Он медленно курил, заставляя желтоватый дым змеиться по шершавой кладке. Курение было здесь роскошью. Нижним чинам позволялось выкурить три сигареты за день, и то, в специальном блиндаже, откуда дым не проник бы в штольни. Разлитый в каменных норах запах табака мог послужить английским сапёрам лучше путеводной нити. Правда, взводные остряки утверждали, что подобные предосторожности напрасны. Даже если английские саперы почувствуют дым сигарет, которые выдавались в пайке, они подумают, что кто-то жжет лошадиный навоз, только и всего.

— Вы, кажется, из Вестфалии, рядовой Хупер?

— Из Энзо, господин унтер-офицер.

— Маленький, наверно, городок?

— Тысяча человек, господин унтер.

— Неудивительно. Столь большие простофили обычно и расцветают в маленьких городках. Там для них самая плодородная почва… Кем вы были до войны?

— Печником, господин унтер.

— Почему вдруг печником?

— Я всегда отличал, где хороший камень, а где с внутренней червоточиной. Печи у меня хорошие выходят, на века, — с неуместной гордостью сказал Менно. И удивился тому, с какой брезгливой жалостью взглянул на него унтер.

— Семья есть?

— Жена, два сына.

— Сидеть бы вам с ними, рядовой Хупер, — задумчиво произнес Шранк, мусоля в пальцах окурок, — Такие недотепы, как вы, здесь обычно не выживают. И повезет, если смерть окажется легкой. Под землей другие нравы, не такие, как наверху. Иные говорят, что нам, подземным крысам, везет. Нас не гонят шеренгами по нейтральной полосе, нас не поливает днем и ночью свинцовым дождем, не досаждают аэропланы. Только мало кто горит желанием записаться в саперную часть. Никто не хочет оказаться под землей прежде своего времени.

Менно кивал, хоть и не вполне понимал, о чем говорит унтер. Но тот, кажется, и не обращал внимания, понимает ли рядовой Хупер хоть что-то.

— Самая паршивая смерть — здесь, под землей. Не спорю, отвратительно, наверно, умирать с развороченным животом в грязной воронке. Но это солдатская смерть. Уродливая, но вполне солдатская. А здесь… Хуже всего, когда кого-то присыпает в штреке. Сработал раньше времени заряд, или достал английский камуфлет, или просто произошла ошибка в расчете, обвалилась крепь… Далеко не всегда мы можем прийти на помощь. Это значит, что человек обречен на медленную и мучительную смерть, иногда длящуюся многие сутки. Смерть не солдата, а заживо похороненной крысы.

Менно слышал подобные истории. О том, как из-за дефектного детонатора взрыв происходит не вовремя, обваливая десятки тонн земли и камня, отрезая штреки и лазы. Чувствительный геофон может еще долго доносить до слухачей стоны и проклятья умирающих саперов.

Унтер-офицер Шранк молча разглядывал Менно, который скорчился в углу, пытаясь занимать как можно меньше места, точно находился не в относительно просторном штабном блиндаже, а в узкой «лисьей норе».

— Впрочем, есть в нашей работе и положительные стороны. Отсюда нет выдачи в Чумной Легион. Еще не родился тоттмейстер, который заставил бы мертвеца выкопаться с такой глубины. Если кого прикопает, то уж с концами. Вы ведь не писали прошения, рядовой Хупер?

— Никак нет, господин унтер.

— Ну конечно не писали, — унтер-офицер Шранк вдруг остервенело и яростно рванул ворот кителя, — Возвращайтесь на пост, рядовой Хупер. Свободны. И не вздумайте в дальнейшем даже приближаться к компрессору, черт вас возьми.

Но еще больше, чем лейтенант Цильберг, Менно пугала темнота. Он никогда не думал, что боится темноты, и в прежней своей жизни без опаски спускался в темный погреб или выходил ночью во двор, проверить, отчего голосит собака. Но здесь темнота была другая. Не такая, как иной раз бывает на поверхности.

В первый же день «крысы» Цильберга подшутили над Менно, заведя его в боковой штрек и бросив без фонарика. Обычный фокус, отработанный на многих сотнях призывников. Но Менно едва не сошел с ума, как тот парень, Дарендорф. Поначалу он держался, уверяя себя, что темнота не таит в себе ничего страшного, темнота по своей сути есть лишь отсутствие света, а значит, сама по себе опасной быть не может.

Но уже через полчаса его охватила истерия, заставившая Менно панически бежать по штреку, ощупывая стены, и кричать во все горло. Кончилось тем, что он споткнулся и упал, едва не сломав нос, а наблюдавшие за ним «крысы» встретили падение оглушительным хохотом. Были и другие шутки. Его будили, крича в ухо «Обвал! Бежим!» — и Менно, судорожно вскочив, мчался куда глаза глядят, не разбирая дороги. Незаметно касались кабелем от взрывной машинки обнаженной шеи, после чего пускали искру — и Менно от боли едва не лишался чувств. Угощали хлебом, где от хлеба была одна корка, а все остальное — липкая здешняя глина. У сапёров было много испытанных временем способов подшутить над новичком. Но именно темнота пугала его больше всего.

Здесь она была другой. Не бесплотной, как на поверхности. Иной. Она была истинной хозяйкой подземного царства, куда так настойчиво лезли люди, его хранительницей и стражем.

Если долго находиться в темноте, она начинает заговаривать с тобой. Эту шутку Менно слышал с первых же дней, но никогда не видел, чтоб люди, произнося ее, улыбались. Это была шутка «для своих», понятная лишь «крысам». И еще она не была шуткой.

Темнота умеет говорить, Менно выяснил это быстро, едва лишь только его назначили дежурным на пост прослушки. Она не сразу заговаривает с человеком. Она выжидает, а выжидать она умеет превосходно, ведь недаром она появилась за миллиарды лет до того, как зажглись первые звезды. Темнота не сразу заговаривает. Она не любит света и постороннего шума. Некоторое время она изучает человека, присматривается к нему, прежде чем заговорить.

Никто не мог понять, что она говорит. Никто и не пытался. Просто знали, что находиться в одиночестве на протяжении долгого времени нельзя, особенно если рядом нет ярко горящей лампы. Темнота начинает нашептывать что-то на ухо, постепенно гипнотизируя человека, лишая его воли, опутывая липкими, как паутина в заброшенном сарае, сетями.

Каждый спасался от темноты как мог. Сапёры разговаривали друг с другом, используя особенный, «подземный», шепот, звучный и отчетливый. Обсуждали положение на фронте, травили истории, которых у каждой «крысы» имелось неограниченное количество, барабанили по флягам нехитрые мелодии, иногда даже насвистывали под нос во время работы. Что угодно, лишь бы не оказаться со всех сторон окруженным безмолвной подземной темнотой.

Но как спастись тому, кто вынужден слушать ее сутками напролет?

Оказываясь в неизменном одиночестве на посту прослушки, Менно первым делом зажигал керосиновую лампу и ставил ее перед собой. От этого делалось легче, свет отпугивал темноту, пусть и на время. Приложив ладони к камню, Менно слушал. Слушал шорохи подземного мира, пытаясь различить в них тревожные, опасные отзвуки буров или кирок. Слушал скрип земли под чужими ногами и лязганье вагонеток. В мире темноты было не так много звуков, но каждый из них был кратковременным спасением от молчаливой чернильной бездны, сгущающейся за спиной.

Постепенно темнота привыкла к Менно и стала с ним заговаривать. Он ощущал ее присутствие, несмотря на горящую лампу. Темнота говорила. Сперва — осторожно, отрывисто. Потом начинала шептать. Она ощущала ритм колебаний света и мягко под него подстраивалась. Она хотела что-то сказать, но Менно старался ее заглушить, барабаня ногами по настилу или отбивая нехитрый мотив пальцами по каске. Это было нетрудно, если требовалось переждать лишь несколько минут, но на посту прослушки иной раз приходилось находиться сутками.

Во время дежурства Менно приучился оставлять перед собой тускло горящую лампу и маленький теплый огонек бесстрашно пытался разогнать тьму, царящую вокруг. Но и это не было достаточно действенной мерой. Постепенно Менно обнаружил, что хозяйка вечной ночи подбирается к нему все ближе. Во время дежурств он стал проваливаться в полубессознательное состояние, схожее с оцепенением. Он ощущал все происходящее вокруг, но при этом сам делался безвольным и неподвижным, как самая настоящая каменная глыба, холодная и снаружи и в середке. В этот момент его настигала полнейшая апатия, но при этом пропадали все мысли, что обычно вились в голове — о том, как затекли ноги, как хлюпает в сапогах и как протяжно жалуется желудок. Темнота нашептывала ему что-то, гипнотизируя и усыпляя, настолько, что Менно застывал, почти не способный пошевелиться, в такие моменты единственное, что он мог, это слушать. Да и желаний прочих не оставалось. Лишь касаться рукой стылой земли и ощущать мельчайшие шорохи, что доносятся из ее недр.

И он слушал. Одинокий человек в каменном закутке, наедине с вечной ночью.

В конце концов, это было единственное, что он действительно хорошо умел.

Возможно, лейтенант в конце концов забыл бы про него. Менно был нескладен и неумел, но исполнителен, а чуткость его могла дать фору любому ротному геофону. К тому же, он провел в подземелье уже три месяца — тот срок, когда позволительно уже именоваться настоящей «крысой», а не «крысёнком». Возможно, лейтенант проникся бы к нему подобием уважения и прекратил издевательски именовать «господином штейнмейстером». Если бы Менно сам не обратил на себя его гнев.

Случилось это в один непримечательный день, похожий на все прочие как одна земляная песчинка похожа на другую. Менно работал «на ногах», сопровождая одну из проходческих групп. Тяжелая, выматывающая работа. Если на взводной станции прослушки, отнесенной далеко в тыл, можно было расположиться с относительным удобством, пусть даже имея из всей обстановки лишь грубо сколоченные нары и настил, работа «на ногах» никаких удобств не предполагала вовсе. Она означала, что целый день, а то и больше придется провести в темных штреках переднего края, куда не подвели даже электричества, идти по колено в ледяной воде и дышать воздухом, тяжелым и не способным насытить.

Проходческая группа прокладывала фальшь-туннель. Вооружившись заступами и лопатами, саперы вели второстепенную ветку, намеренно не маскируясь и производя больше шума, чем требовалось. Ход этот никогда не окончился бы минной галереей и предназначен был лишь для того, чтоб сбить с толку английскую прослушку. «Пусть понервничают, — посмеивался лейтенант, размечая пунктиры фальшь-туннелей на своей схеме, — Пусть подгонят контрмины и заставляют своих слухачей вслушиваться до крови из ушей. Пусть готовят рубежи и считают, что угадали наше главное направление. Нам это лишь на руку. Пусть не считают себя самыми большими хитрецами на планете!..»

Через неравные промежутки времени саперы, тяжело дыша, откладывали свой инструмент и замирали, превращаясь в зыбкие подземные тени. Тогда наступало время Менно. Он приникал к слизкой и холодной, как змеиная шкура, земляной стене, и пытался ощутить исходящую от нее вибрацию. Не копают ли англичане навстречу? Не готовят ли засаду? Не подводят ли контрмину?

К тому моменту Менно уже умел определять обычные звуки подземелий и отсеивать их, обнаруживая те, что грозят настоящей опасностью. Знал, как сотрясается порода от работающего бура, даже тогда, когда его из предосторожности пускают на малых оборотах. Знал, как ощущаются шаги ног в тяжелых английских ботинках. Мог уловить шорох, который часто возникает, если тащить по земле тяжелый, набитый взрывчаткой, ящик. И еще знал, как воспринимается внутреннее напряжение недр, грозящее обвалом.

Работа была отупляющей, монотонной, и равномерный стук заступов в темноте лишь глубже погружал Менно в подобие тяжелой и мучительной дремы, когда сознание, пытаясь покинуть тело, беспомощной мухой билось о прозрачные, но мутные, как кухонное окно, своды. От постоянного холода сводило ноги, а кости казались хрупкими, способными лопнуть от неосторожного шага. Менно спрятал зябнущие руки за пазуху и, выбрав место посуше, привалился спиной к земле.

— Эй! Штейнмейстер! — окликнул его Кунце, здоровяк из второго отделения, — Послушай-ка землю.

Менно, вытянув из-за пазухи только отогревшиеся было ладони, покорно приложил их к стене, покрытой ледяной испариной, сам при этом едва держась на ногах. Он провел целый день в узких невентилируемых туннелях, к которым, вдобавок, пришлось пробираться через затопленные участки, и был уверен, что с минуты на минуту просто упадет в обморок, обеспечив взвод свежей темой для шуток на следующую неделю.

Земля молчала.

Он ощущал тысячи шорохов в ее огромном теле, но ни один из них не казался опасным. Разве что… Менно попытался сосредоточиться, хоть на секунду выгнав из тела проклятый холод. Вот этот шорох, что ближе прочих, вполне мог быть отзвуком человеческого шага. Или же шорохом крысы в тоннеле. Крысы не любили тоннелей, находя их, видимо, слишком глубокими и холодными, но иногда шли следами саперов, отыскивая следы человеческого пребывания — остатки сухого пайка, свечные огарки и консервные банки с остатками жира.

Звук повторился несколько раз, но чутье Менно, ослабшее и едва ему подвластное, не могло объяснить источника этого звука. Он слишком устал. Порой ему казалось, что если он не найдет в себе сил оторваться от стены, то сам превратиться в камень. Уродливую статую из гранита, навеки прикованную к своду.

Человек? Или крыса?

— Ну же! — поторопил Якоб нетерпеливо. Он был тощий, жилистый и серый, как колючий подземный корень, сразу видно, из шахтеров. Особенная порода, особенная манера, даже взгляд, и тот особенный, отливающий нефтью, — Ты там что, симфонию подземную слушаешь?

Менно молчал. Он догадывался, что произойдет, если он объявит тревогу.

Тревога «на ногах» — это всегда плохо. Придется сразу же останавливать работы, фиксировать в блокноте время и располагаться прямо в штреке с оружием наизготовку. Надолго, может быть, на половину ночи. Ждать, когда с верхнего уровня спустится лейтенант или кто-нибудь из унтеров. Только после этого будет принято решение — вести тоннель дальше, прекратить работы или установить особый режим бурения. И все это время он, штейнмейстер, будет сидеть здесь, вслушиваясь до одурения в мерзлый камень, до тех пор, пока ладони, потеряв чувствительность, не сделаются синевато-багрового оттенка.

Лучше бы тревоги не поднимать. Тогда можно будет вытерпеть еще час или полтора, вернуться на негнущихся скрипящих ногах в казарму и мгновенно выключиться на тюфяке, полном гниющей соломы, наслаждаясь прерывистым гулом вентиляции и тусклым светом ламп. Хорошо бы еще перехватить кружку горячего чая, но это уж как повезет.

— Тихо, — сказал Менно непослушными губами, — Все тихо. Ничего не слышу.

— Тогда отлипни от стены, — буркнул Якоб, перехватывая узловатыми пальцами рукоять заступа, — Работать надо. Четыре метра до смены. А глины столько, что хоть на хлеб мажь вместо варенья…

Менно с облегчением занял свое прежнее место на куче рыхлой земли. Единственное место в тоннеле, где ноги не торчали в воде. От этого было немногим легче — ботинки все равно не сохли, продолжая стискивать щиколотки ледяными кандалами.

Он даже успел немного задремать, когда все случилось. Земляная стена, в которую с глухим скрежетом врезались стальные когти заступов, казавшаяся неприступной и твердой, вдруг стала рассыпаться комьями прямо на глазах. В провалах мелькнули оранжевые сполохи электрических фонарей, такие яркие, что глаза мгновенно усеяло острыми колючими занозами, раздались лающие крики на английском языке.

Перестрелка в подземных норах кажется суетливой и нестрашной. Каменные изгибы быстро гасят звук, превращая выстрелы в глухие хлопки. Менно не сразу сообразил, что происходит даже тогда, когда в земляной стене, на которую он опирался спиной, набухло и мгновенно лопнуло несколько фыркнувших земляным песком язв. Одна из пуль с мягким звоном прошила карбидный фонарь, сбросив его в воду, где тот сердито зашипел, выплевывая на поверхность пузыри. Остались лишь узкие шпаги ручных фонарей, скачущие по стенам, пересекающиеся, выхватывающие из темноты незнакомые перекошенные лица.

Сердито застучали английские револьверы — будто кто-то стал резко бить молоточком по старой закопченной сковороде. Ахнула ручная граната. Так, что штрек крутанулся вокруг своей оси, а с потолка посыпались влажные комья земли. В мир вплелись тончайшие гудящие нити, и за гулом даже перестали быть слышны выстрелы.

Менно попытался сорвать с плеча карабин, но тот уперся в каменный выступ стволом. Кто-то заревел от боли, но сдавленно, приглушенно. Как зритель, сидящий в театре, и не желающий мешать окружающим. Хлопнуло еще несколько выстрелов, Менно видел их короткими белыми и алыми созвездиями, вспыхивающими в темноте.

— Руби его!

Что-то захрустело, сталь проскрежетала о сталь, что-то мягко шлепнулось в воду, что-то задергалось в луже.

— Руби! — орал Кунце хрипло и, кажется, было даже слышно, как скрипят его зубы, — Ну! Еще один где?

Менно справился наконец с карабином. Мышцы мгновенно одеревенели, отчего оружие стало казаться ему то невесомым, то ужасающе тяжелым. Ствол норовил подскочить и упереться в потолок, а рука мучительно долго шарила по влажной стали, пытаясь отыскать затворную рукоять.

Кто-то отрывисто взвыл и мгновенно смолк. С серебристым звоном лопнул чей-то фонарик, плеснула вода.

— Штейнмейстер! — рявкнула темнота, — Держи его! К тебе идет!

Менно обмер, сжимая в руках карабин. Он слышал, как торопливо хлюпает вода в считанных метрах от него, и понимал, что хлюпает она под английскими ботинками, чья поступь так хорошо ему знакома. Хорошие добротные ботинки из толстой кожи с надежными подошвами. Кто-то из англичан, перепутав направление в туннельной схватке и потеряв фонарь, движется прямо на него. Неудивительно, в темноте бывает непросто разобрать, куда бежишь.

— Стой! — закричал Менно темноте, размахивая карабином.

Из темноты на него выскочил человек. Менно видел лишь его контур в свете прыгающих пятен электрического света, но мгновенно понял, что даже контур этот — чужой, неправильный, жуткий. Это был «томми». Если у него и было оружие, он потерял его в схватке и теперь, припадая на одну ногу, бежал вслепую. Так быстро, что едва не налетел грудью на ствол карабина.

— Стреляй! — крикнул кто-то позади, — Стреляй!

Но Менно не мог выстрелить. Пальцы приржавели к карабину, перестали отзываться. «Томми» замер в полутора шагах от него. Менно не мог рассмотреть лица, лишь силуэт головы с «суповой миской», угловатый и чужой даже в мельчайших своих деталях.

Менно попытался спустить курок, но обнаружил, что усилие, которое для этого требуется, слишком велико. Маленькая металлическая деталь, спусковой крючок, оказалась тяжелее двухсоткилограммового валуна. Даже не камешек на ладони…

Они стояли так несколько секунд друг напротив друга — Менно и англичанин. Два кусочка разнородной темноты, разлитой в разные формы. Форма «томми» была угловатой и высокой, форма Менно — приземистой и беспомощной.

А потом кто-то, яростно дыша, навалился на англичанина сзади, пытаясь подмять его под себя. Тот оказался проворен. Мгновенно развернулся, отводя вниз руку с подрагивающим слюдяным бликом узкого штыка. Короткое, на выдохе, движение, и штык с шипением вошел в чей-то живот. Не было даже крика боли, только лишь удивленный всхлип.

Англичанин ловко вытащил штык из раны, и Менно ощутил мелкую частую вибрацию земляной пыли под ногами, какую обычно вызывает течь из проржавевшей трубы. Капли срывались с руки англичанина и падали на пол и, хоть света было недостаточно даже чтоб их разглядеть, Менно знал, что эти капли — темно-красного, винного, цвета. А еще он знал, что спустя секунду сам всхлипнет, прижимая руки к распоротому животу и оседая на внезапно ставших ватными ногах.

По счастью, секунды этой у англичанина не оказалось. Кто-то из саперов почти вслепую ткнул его узким пистолетным стволом под подбородок и спустил курок. Раздался хлопок, как от выскочившей пробки, и голова англичанина подпрыгнула, мышцы шеи мгновенно обмякли, тело стало безвольным и покладистым, выронило штык и мягко осело на чужих руках.

— Ублюдок ты, штейнмейстер, — прошипел сапёр, позволяя телу англичанина скатиться и замереть на полу, — «Томми» пожалел, значит? Такая она, значит, магильерская жалость?

Упершись спиной в стену и прижимая руки к животу, беззвучно корчился Кунце. Взгляд его прыгал из стороны в сторону, как пятно электрического света скачет по каменным сводам на бегу. И взгляд этот медленно затухал.

Лейтенант Цильберг спустился в туннель через несколько минут. Штаны его были перепачканы землей, видно, что спешил, пробираясь узкими проходами. Он был в ярости. В состоянии той ледяной и белой ярости, от которой человек делается похож на управляемую рывками марионетку, а слова клокочут во рту между скрипящими зубами. Страх мгновенно обнял Менно своими колючими лапами, едва лишь только в перекрестье лучей появилась долговязая фигура лейтенанта.

— Сколько? — только и спросил Цильберг.

— Трое, господин лейтенант, — ответил кто-то покорно, — Менцелю киркой голову раскроили, сразу отошел. Эбнер четыре дырки из револьвера заработал. И Кунце… Вот он, извольте взглянуть.

Кунце лежал на груде из солдатских кителей, голова его была запрокинута, а взгляд сделался медленным, тягучим и темным. Люди, глядящие на мир таким взглядом, никогда не возвращаются из лазарета. Они уже увидели нечто такое, что навсегда вычеркнуло их из списка живущих, узнали какую-то важную тайну о сущем мире, которая, укладываясь в сознание, навсегда завладевает им.

Взгляд человека, который уже увидел вечную тьму. И который больше не увидит ничего.

Кунце был одним из старейших сапёров во взводе. Он помнил и Мессины[1], и «Голландскую ферму[2]», и Сен-Элой. Заслуженно считался лучшим проходчиком, не единожды выбирался из-под завалов, иногда по нескольку суток сидел в каменном мешке без света и воды, на его счету было не меньше дюжины удачных подрывов. И теперь Кунце умирал.

Лейтенанту Цильбергу хватило одного взгляда, чтобы понять это. Люди, проведшие много времени под землей, умеют быстро схватывать суть вещей. Лишь взглянув на крепь, определять ее прочность или оценивать глубину штрека по выходам пород и минералов.

— Проклятый штейнмейстер, — бросил кто-то беззлобно, — Застыл как столб вместо того, чтобы в «томми» пулю всадить, вот Кунце из-за него и нанизался на английскую булавку. Магильерское племя, вечно от них одни беды.

Менно захотелось сделаться камешком, маленьким и непримечательным осколком известняка, лежащим в тени. Но белый от ярости взгляд лейтенанта Цильберга нашел его мгновенно и безошибочно.

— Хупер!

— Тут, господин лейтенант!

Легкие, казалось, были набиты колючей каменной пылью, как заброшенная каменоломня. Не только говорить, но и дышать было непросто…

— Это правда? Вы не выстрелили?

— Виноват, господин лейтенант.

— Что?

Менно почувствовал себя так, словно это ему самому в живот вошло ледяное лезвие английского штыка. Вопрос лейтенанта резанул самой настоящей сталью, рывком спутав кровоточащие внутренности.

— Я не выстрелил, господин лейтенант, — горло стало заваленной штольней, удивительно было, как звуки вообще могли подниматься по нему.

— Вы стояли с карабином и не выстрелили? Отвечать!

— Так точно, господин лейтенант. Не выстрелил.

Лейтенант Цильберг оказался вдруг очень близко. Так, что Менно мог заглянуть в его блестящие, влажные и полупрозрачные от ярости, глаза. Отравленные подземные самоцветы.

— Из-за вас погиб Кунце. Вы виновны в его смерти. Быть может, лучший сапёр во взводе. Ваша жизнь против его жизни не стоит и пустой гильзы. Но вы не выстрелили. Я хочу знать, почему.

Другой офицер на месте Цильберга не сдержался бы. Дал волю гневу, может быть, даже потянул бы из кобуры пистолет. Но Цильберг был не такой. Всякий, кто провел под землей достаточно времени, кто обменял свет солнца на расплывчатое и мутное свечение фонарей, умеет держать себя в руках. Тот, кто не умеет, редко задерживается в штреках. Рано или поздно неправильно вставленная запальная трубка, наспех сколоченная крепь или небрежно выбранное направление туннеля становятся закономерным следствием для всякого, кто не способен приучить себя к железной дисциплине. Цильберг командовал взводом уже больше года. Несмотря на свою молодость, он был старой и опытной крысой.

— Разве вы не умеете стрелять? Вас не обучали ведению стрельбы?

— Обучали, господин лейтенант.

— Вы не держали прежде в руках карабина?

— Держал.

— Так отчего вы не выстрелили?

— Я… не смог, господин лейтенант. Не смог…. в человека. Он был так близко. Совсем близко. Я… — самое ужасное было в том, что лейтенант Цильберг не собирался его прерывать. Напротив, он терпеливо ждал, и внутренности Менно медленно скручивались от боли под его взглядом, — Я никого не убивал раньше. Даже куриц в Энзе. Я не солдат, не штейнмейстер, нет у меня такой привычки… Я печник. А тут человек…

— Боитесь спустить курок? — рявкнул вдруг Цильберг, да так, что Менно едва не упал, споткнувшись о приклад собственного карабина, — Трусите, значит? Да курица смелее вас будет!

— Не боюсь, — мотнул головой Менно, — Не могу просто. Я не солдат.

— Тряпка. Сопляк. Куриное дерьмо, — в голосе лейтенанта было столько ненависти, что он гудел, как телеграфный провод на жестоком ветру, и от этого гула у Менно подрагивали коленные суставы, — Из-за вас погиб человек. А вы, значит, решили тут играть в библейского старца? Крови на себя брать не хотите? В чистом, значит, хотите гулять, как у себя в этом вашем Энзе?!

Мертвый Кунце без интереса наблюдал за их разговором. Перед смертью он ощерился, оттого казалось, что на лице его застыла злая, обнажающая серые зубы, улыбка. Остальные сапёры занимались своими делами, стараясь держаться подальше от лейтенанта и от Менно. Вытаскивали бесцеремонно за ноги мертвецов в английской форме, тащили в штрек ящики со взрывчаткой, чтоб завалить камуфлетом опасную червоточину, разматывали провод. Все подземные жители знали свои роли. Один лишь Менно стоял беспомощно перед лейтенантом, как позабытая на сцене декорация.

— Слизняк. У вас в жилах вместо крови, должно быть, магильерская моча! Но вы сильно ошибаетесь, господин штейнмейстер, если полагаете, что я буду терпеть в своем взводе подобную дрянь. Нет, под трибунал я вас не отдам, хотя, видит Бог, это было бы единственно-верным решением. Я даже помогу вам. В конце концов, может быть, что не ваша вина в том, что вы не созданы мужчиной. Но я научу вас, что значит быть солдатом. Вы станете солдатом, штейнмейстер. Я научу вас.

С того дня вся жизнь Менно, и прежде серая, как пропитанная земляной пылью черствая краюха хлеба, сделалась невыносимой. Лейтенант Цильберг сдержал свое слово. Он взялся за Менно всерьез и, как все организованные и дисциплинированные люди, уже не забывал про него ни на миг.

Менно стал постоянным дежурным на посте прослушки, вечным слухачом. Он проводил часы и дни, вслушиваясь в подземные шорохи. Он отрабатывал по две или три смены подряд — лейтенант лично следил за тем, чтоб «господин штейнмейстер» был всегда занят делом. Унтер Шранк, командир второго отделения, видел, что Менно от постоянного общения с темнотой делается все менее и менее похожим на человека, но помочь своему подчиненному ничем не мог — график слухачей неукоснительно заверялся лично самим лейтенантом.

Когда-то прежде Менно казалось, что сидеть без движения ничуть не сложно. Иной раз, после хлопотного рабочего дня, он и рад был бы посидеть часок-другой в неподвижности, лениво вслушиваясь в доносящиеся снизу звуки. В Энзе звуки были другие. Он чувствовал скрип кротовьих когтей или едва уловимое шипение копошащихся жуков. Звон подземных ручьев в их узких каменных ложах и, изредка, дрожь оседающих пород. Он привык к этим звукам. Но они относились к тому миру, к которому более не относился он сам. Он стал подземным существом. Крысой. Забывшим солнечный свет цвергом[3]. То, что прежде приносило ему удовольствие и радость, в новой жизни, состоящей из всех оттенков черного, могло быть непереносимо.

Дежурства быстро превратились в пытку. Усидеть несколько часов подряд в тесной комнатушке с земляными стенами было крайне тяжело. Невозможно было распрямиться или размять затекшие члены, невозможно было даже толком выпрямиться во весь рост. От постоянной влажности и холода мучительнейшим образом ныли кости. Менно чувствовал себя заключенным, заживо гниющим в подземной темнице. Часы сна были коротки и лишь увеличивали муку. Менно добирался до сбитой из грубых досок лежанки, покрытой прелым вонючим тряпьем, и лишался чувств. Сон не освежал, как когда-то, лишь погружал на время в трясину, где света не было вовсе, даже электрического. Просыпался Менно еще более разбитым, чем ложился. Все тело ныло, точно по нему катали острые многотонные камни, отчаянно слезились глаза, болели ставшие за месяц ненадежными и старческими колени.

Менно высиживал по две, три, иногда даже четыре смены подряд. Один наедине с темнотой, ее покорный и единственный слушатель. Подземная темнота лишь непосвященному кажется неважным и молчаливым собеседником. Менно, чей слух истончился со временем, знал, что темнота не умеет молчать. Она всегда говорит, надо лишь обучить собственное чутье ловить определенные волны.

Он чувствовал, как работают буры, планомерно выгрызая извилистые ходы в каменных недрах. Как позвякивают рельсы вагонеток и лязгают лебедки. Как дрожит воздух в вентиляционных шахтах. Как идут в разных направлениях люди. Как копошатся, звеня консервными банками, грызуны. Под землей было множество звуков, здешний мир был вовсе не так безмолвен, как считают наверху. Главное — уметь слушать.

Лейтенант Цильберг следил за тем, чтоб Менно не засиживался на одном месте, то и дело отправляя его слушать «на ногах». Это выматывало еще сильнее. Тело быстро забывало о том, как мучительно сидеть в земляной каморке без движения, уже через несколько часов оно жаловалось на смертельную усталость. Вслед за бурильщиками приходилось тащиться на самые нижние уровни, где вода постоянно стояла по колено, как бы ни работали захлебывающиеся старые насосы. Там всегда было очень душно, воздух был тяжелый, вонючий, от него Менно тупел, делаясь равнодушным и безразличным, как старая домашняя скотина. И работать «на ногах» приходилось куда более напряженно. Там, где туннель в любой миг мог соприкоснуться с английским, где за каждым камнем могла ждать контрмина, слушать требовалось напряженно, улавливая малейшую вибрацию почвы. Несколько раз Менно лишался чувств, беззвучно падая лицом в хлюпающую жижу. Его приводили в чувство и тащили дальше. Каждой сапёрной команде были установлены нормы дневного прохода, несоблюдение которых лишало добавочного пищевого рациона.

Иногда его ставили в обслугу бура, но едва ли для того, чтоб дать ему немного отдохнуть. «Сименс» второго отделения был старой, капризной и требовательной машиной, которой то и дело требовалась помощь. Менно чистил ротор, выгребая заклинившую его щебенку, бегал по туннелям с ведрами, чтоб заправить вечно текущую охлаждающую систему, сбиваясь с ног, передавал команды бурильщиков обслуге генератора. Даже находиться рядом с буром во время его работы было нелегким испытанием. От постоянной вибрации, длящейся часами, быстро приходила головная боль, у тех же, кто находился возле бура более суток, из ушей начинала идти кровь.

Иногда в такие моменты Менно даже скучал по своему закутку на посту прослушки. Он все еще боялся темноты, но уже привык доверять ее голосу. Он понял, что темнота, хоть и страшна, но по-настоящему не опасна, как может быть опасен тот же бур, способный размолоть замешкавшегося человека в кашу.

Приятелей Менно так и не завел. Он был бы не прочь их завести, но люди, которые его окружали, отчего-то казались недосягаемы, так, словно их разделяла преграда из сверхпрочной породы, неподвластной даже самому мощному электрическому буру, и, в то же время, прозрачная. Менно во взводе ценили, а его слуху со временем стали доверять больше, чем геофону, но ни уважения, ни признания он не заслужил. Сапёры смотрели на него пренебрежительно, как на сложный и капризный прибор, к тому же и непонятный в своем устройстве. Над ним подшучивали и откровенно смеялись, а он лишь беспомощно улыбался, даже не помышляя защищаться.

Унтер-офицер Шранк был прав — этот человек совершенно не годился для войны и, даже пристроенный на передовую в единственно-полезном качестве, все равно выделялся чужеродным куском, как может выделяться кварцит, оказавшийся в меловой породе.

Но лейтенант Цильберг был иного мнения.

— Служба сделает из вас настоящего солдата, господин штейнмейстер, — удовлетворенно говорил он, наблюдая за тем, как Менно, перепачканный с ног до головы, едва живой, бредет к штабу для очередного доклада, — Эта ваша трусость, несомненно, поддается лечению, как и всякая болезнь. Я думаю, мне удастся ее вылечить.

От постоянной влажности у Менно на ногах не переводился грибок, кожа между пальцами потрескалась и мучительно болела, пропитывая кровью и гноем расползающиеся ботинки. От того, что он постоянно мерз и ютился на тесном посту прослушки, спина у него болела, как у глубокого старика, так, что и выпрямиться во весь рост он почти не мог. От скудного освещения сдало зрение, а отсутствие свежего воздуха привело к астме. Но главная его болезнь не проходила. И это наполняло лейтенанта новой решимостью.

— Трусость есть болезнь духа, — заметил он как-то раз, выслушав сбивчивый и как всегда неумелый доклад, — Германия никогда не будет надежно защищена от своих врагов, пока мы не научимся лечить эту болезнь. Каждый мужчина должен быть способен убить врага своей Отчизны. Вы, вероятно, считаете себя выше прочих, господин штейнмейстер? Не хотите мараться как мы, обычные люди? Я докажу вам, что магильерская кровь не делает вас особенным. А если нет — так пусть нас похоронят в одной могиле!

В июле, когда вместе с воздухом в промерзлые земляные ходы стала проникать летняя духота, взводу улыбнулась удача. Был взят живым английский сапёр, которого контузило близким взрывом. Три дня лейтенант Цильберг допрашивал его и добился своего. Однако отдавать пленника «наверх» он не собирался.

— Крысы не берут в плен, — кратко сказал он, и приказал, — Соберите расстрельную команду!

Никто из унтеров не собирался возражать. Пленных в подземной войне не бывает. Пойманному живым врагу мстили, жестоко и без пощады. За обрушенные траншеи и задохнувшихся товарищей, за постоянное, сводящее с ума, напряжение, за страх. Мстили, при этом не рассчитывая на вражеское сострадание. «Крысы» лейтенанта Цильберга знали, что их самих ждет то же самое, если случится живыми попасть к англичанам.

То, что осталось от английского сапёра, привязали к опорам крепи на верхнем уровне. Окровавленный, в клочьях униформы, он походил на грязную, свисающую на веревках, мешковину. Нельзя было даже определить, в сознании ли он. Менно, конечно, попал в расстрельную команду. Лейтенант лично перед расстрелом раздал патроны, половина из которых по традиции была холостыми. Каждый сапёр брал их вслепую из лейтенантской каски.

— Целься!

Менно едва удерживал винтовку в руках. Она больно била в ключицу, норовя раздробить ее, оттягивала руки, лишала равновесия. Вдобавок ужасно, до рези, слезились глаза, забывшие яркий свет.

— Огонь!

Менно попытался потянуть за спусковой крючок, хоть и знал, что ничего не выйдет. Есть под землей минералы, которые кажутся мягкими, но на самом деле обладают невероятной прочностью, легко выдерживая удары кирки. Его собственный страх был таким же.

Винтовка Менно оказалась единственной молчащей, когда прочие спустили курки, отчего шеренга окуталась облаком грязно-серого порохового дыма. Когда дым неохотно рассеялся, стало видно, что английский сапёр по-прежнему висит, находясь в полубреду. Его не коснулась ни одна пуля. Все винтовки расстрельной команды оказались заряжены холостыми. Кроме винтовки Менно. Он был уверен, что его винтовка заряжена боевым патроном наверняка. Но именно она и смолчала.

— Огонь, рядовой Хупер! — рявкнул лейтенант Цильберг, на миг даже забыв поименовать его «господином штейнмейстером», — Вам требуется особый приказ? Огонь!

Менно боролся со своей винтовкой, как с живым существом. Изо всех сил стискивал ее узкую жесткую спину и пытался совершить короткое движение указательным пальцем.

— Огонь! Огонь! Стреляй, трус! Немедленно стреляй!

Менно сделал еще одно усилие — и лишился чувств. По приказу лейтенанта Цильберга его волоком, в обмоченных штанах, оттащили на пост прослушки и там бросили.

Англичанину же Цильберг сам выстрелил в переносицу из «вальтера».

Блиндаж, который занимал лейтенант Цильберг, был невелик, вполовину меньше штабного, и не мог похвастать приличным интерьером. Обычная солдатская койка, правда, сбитая из ошкуренных досок, с застиранным одеялом поверх, маленький стол, стул и небольшая тумба для личных вещей. Лейтенант Цильберг презирал траншейные украшения вроде ваз из снарядных гильз или пресс-папье, которые умельцы отливали из пуль, снабжая кайзеровским орлом из проволоки. Обстановка тут была холодной, безликой, даже не по-офицерски скромной, а по-монашески аскетичной.

Оттого унтер-офицер Шранк ощущал себя здесь скованно, несмотря на то, что блиндаж находился достаточно высоко и был почти лишен царящей в туннелях сырости. У него, привыкшего ютиться и в голой траншее и в ветхом деревянном бараке, всякий раз возникало неприятное ощущение, когда он оказывался в обиталище лейтенанта. Оно казалось ему голой коробкой, предназначенной для хранения сложной фабричной детали.

— За победу, — коротко сказал Цильберг, чокаясь со Шранком солдатской кружкой.

— За победу, — согласился Шранк.

Коньяк был дрянной, удивительно едкий и отдающий керосиновыми парами. Однако в голове после него гудело, как в генераторе на малых оборотах, отчего на время можно было забыть про одуряющие четырнадцатичасовые дежурства, отсутствие солнечного света и затхлый, как в старом склепе, воздух.

Странное дело, поначалу унтер-офицер Шранк был уверен, что человеческое существо, загнанное под землю, не способно долго прожить без света и воздуха. Он помнил свои первые дни, проведенные здесь. Первые двое суток были терпимы, но затем он едва не сошел с ума. Каменные своды немилосердно давили на череп, стискивая его содержимое, от всепроникающего запаха мокрой земли и глины подкатывала тошнота, а в ушах то и дело раздавались звуки, которые на такой глубине некому было издавать. Говорят, не все могут свыкнуться с такой жизнью. Похоронить себя заживо. Он, унтер-офицер Шранк, смог, и до сих пор удивлялся тому, как легко у него это вышло.

— Все это тупик, — сказал лейтенант Цильберг. Унтер Шранк настолько погрузился в свои мысли, что даже не заметил, продолжал ли лейтенант какую-то прерванную мысль или же развивал новую, — Тупик, в который мы продолжаем лезть с достойным лучшего применения упорством. Уверен, и вы понимаете это.

— Да. Полагаю, что понимаю.

— К шестнадцатому году с этим еще можно было поспорить, но девятнадцатый показывает полную несостоятельность концепции подземной минной войны как таковой.

— Говорят, англичане создали восемь сапёрных рот за этот год, — рассеянно сказал Шранк, — Или туннельных, как они их называют.

Лейтенант сел на кровать. Он был очень худ, окружающая со всех сторон земля давно высосала из него весь подкожный жир, даже если он когда-то имелся, но из-за размеренной медлительности движений иногда казался тяжелым, плотным.

— И пусть. Пусть создают. Англичане дураки, унтер. Они решили, что подземно-минная война — это новая игра, и вознамерились завоевать в ней больше всех очков. Как будто играют в бридж. Пыл новичка.

— Они пытаются взять реванш. Прежде им крепко доставалось от «крыс». Долгое время это было, как принято у них выражаться, игрой в одни ворота.

Лейтенант Цильберг усмехнулся.

— Вы, кажется, прилично успели их потрясти?

Шранк щелкнул себя по нашивке.

— Скорее, французов. Шампань в пятнадцатом году, высота 191. Тоже были славные времена.

На память о тех временах у унтера Шранка остались корявые пеньки вместо пальцев на правой руке и россыпь серых шрамов на предплечье. Но демонстрировать свое увечье он не любил, инстинктивно пряча ладонь в рукав потрепанного кителя.

— Слышал об этом деле. Сложная была работа?

— Необычайно сложная, — подтвердил Шранк, — Нам пришлось проложить восемь фальшь-туннелей. И четыре вполне настоящих, ниже уровнем. Французы купились. Преждевременно взорвали несколько своих контрмин, не выдержали нервы. Мы ответили им взрывом своей, нарочно неподалеку от них.

Лейтенант понимающе кивнул.

— Ловко. Сняли, значит, подозрения?

— Так точно. Заставили их думать, что их контрмины нас напугали, и мы поспешили взорвать свой основной заряд, не доведя дела до конца. Проще говоря, показали, будто у нас не выдержали нервы, и мы бросили свою затею.

— Все верно. Крыса должна быть хитра, иначе зубы и когти ей не помогут. Но все же первейшее дело — выдержка. В нашем деле крепкие нервы означают победу. Кто первым струсил, кто запаниковал и сдался, тот и проиграл. Еще по одной?

— Благодарю, — Шранк подставил свою кружку, все еще борясь с едкой коньячной отрыжкой, — В тот раз у нас все получилось на славу. Четыре слаженных взрыва за минуту до выдвижения наших пехотных порядков. Проломили французский передний край, как ржавую каску. Взрывом уничтожило несколько траншей, а наша подоспевшая пехота оттеснила лягушатников до третьей линии.

— Французы. Никто хуже французов не относится к подземной войне. Иногда мне кажется, что они вообще не понимают, за что взялись.

— Совершенно справедливое замечание. Я слышал, они до сих пор используют заряды из пороха. В пятнадцатом году это еще можно было объяснить, но сейчас…

Лейтенант пожал плечами.

— Их склады забиты порохом. Им ничего не остается, как использовать его, где только возможно.

— Это самое глупое, что можно придумать, — проворчал Шранк, — Во-первых, мелкая пороховая смесь, оказавшись в воздухе, превращает туннель в одну большую динамитную шашку. Стоит кому-то из минёров зажечь газовую лампу или прикурить сигарету… Кроме того, порох отвратительно капризен. Особенно в нашем климате. Ведь он мгновенно отсыревает. Нет, англичане не в пример умнее. Они, по крайней мере, используют пироксилин.

— Говорят, английские сапёры берут с собой клетки с канарейкой, — задумчиво произнес лейтенант, зачем-то разглядывая бутылку, — Вам когда-нибудь встречались под землей англичане с канарейками, унтер?

— Никогда, господин лейтенант.

— Вот и мне никогда. Интересно было бы встретить под землей канарейку… Так чем тогда кончилось дело у вас в Шампани?

— Провалом, как и следовало ожидать. Благодаря нам пехота взяла несколько французских траншей, поврежденных взрывами, но на этом и кончилось. Подошли свежие части и контратаковали нас, заставив сдать все, что мы захватили в тот день. А ведь мы потратили три месяца, чтоб подвести минные галереи…

— Пятнадцатый год. Тогда это все было внове, — пробормотал лейтенант, звякая горлышком бутылки о края стаканов, — Еще не было столь изощренных тактических схем, как сейчас. Мы еще тешили себя надеждой, что удачный взрыв может мгновенно обрушить передний край обороны, после чего окажется несложно ввести туда пехоту и заполучить убедительное тактическое превосходство. Сейчас это выглядит наивным. Сейчас мы доподлинно знаем, что даже пятьсот тонн лучшей взрывчатки, оказавшись заложенными под вражескими позициями, не гарантируют ни победы, ни даже серьезного преимущества. Время подземных шахмат прошло, а мы до сих пор пытаемся делать вид, будто этого не замечаем. Цепляемся за проклятую соломинку. По-прежнему продолжаем свою крысиную работу в вечной ночи, зная, что ценой всех наших усилий будет разве что кратковременный тактический успех. Ну доведем мы свои туннели до англичан. Быть может, они даже нас не заметят и я не потеряю половину людей на контрмине. Что дальше?

— Пшик, — кратко сказал Шранк, разглядывая содержимое кружки.

— Верно, унтер. Пшик. Взрывом раскрошит пару траншей, и только. Англичане мгновенно уведут оттуда людей, предоставив нашей пехоте отличный шанс ковылять по нейтральной полосе под артиллерийским ливнем. А когда ее остатки доберутся наконец до развороченных английских траншей, там их будут ждать перегруппированные части с новенькими пулеметами, которые мгновенно превратят нападавших в свежий, еще дымящийся, паштет.

Лейтенант быстрым и злым движением влил в себя мутный, как ржавая вода, коньяк, в этот раз не утрудив себя тостом. Пил он редко и, как доподлинно знал Шранк, алкоголь на Цильберга практически не действовал, разве что сужал и без того маленькие зрачки.

— Подземная война оказалась глупостью, — сказал лейтенант, разглядывая дно опустошенного стакана с медными потеками, — Пережиток Средневековья, на который мы возлагали неоправданно много надежд. Подземные мины не сломают фронта. Ирония судьбы — мы в этом убедились, но продолжаем копаться в земле по инерции. А французы с англичанами уже успели войти во вкус.

Шранк промолчал.

— Вы, кажется, явились что-то уточнить? — запоздало спросил лейтенант, — Простите, что увлек вас в дебри воспоминаний. Иногда и старым крысам вроде меня хочется вспомнить молодость. Времена, когда они были сильны и уверены в себе. А сыр казался слаще и сытнее.

Лейтенант был молод, едва ли перебрался за третий десяток, но Шранк подумал, что Цильберг и верно похож на старую крысу. Уставшую, поддавшуюся минутной слабости, но все еще сильную и хитрую. Когда-то Шранк слышал, что крысы не умирают от старости. Это не в их природе. Чувствуя приближение смерти, крысы погибают в борьбе — в пасти котов, отвлекая внимание от собратьев, или в челюстях мышеловок. Впрочем, он мало интересовался крысиной жизнью до того, как оказался в сапёрной роте.

— У меня и в самом деле был один вопрос, — сказал Шранк, — Не первостепенной важности. Касательно личного состава.

— Внимательно слушаю вас.

Третьего приглашения не последовало, лейтенант убрал в тумбу бутылку и стаканы.

— Есть один человек в моем отделении…

Цильберг усмехнулся.

— Кажется, догадываюсь. Господин штейнмейстер?

Шранк кивнул, немного смущенный тем, что лейтенант, кажется, ждал этого разговора. И в самом деле, подумалось Шранку, у лейтенанта звериная, необъяснимого свойства, интуиция. Всегда знает, чего ждать, в каком направлении копать фальш-туннель и где организовывать прослушку. С таким человеком сложно разговаривать. Он видит насквозь.

— Осмелюсь заметить, что рядовой Хупер находится в достаточно неважном состоянии. Честно говоря, едва стоит на ногах. Парня элементарно загоняли, как обозную клячу.

— И вы считаете, что я слишком строг к нему.

Шранк поморщился. Звериное чутье, иначе и не скажешь.

— Признаться, так мне показалось. Он дежурит на постах прослушки столько, что скоро сам пустит корни. И он не создан для такой жизни. Знаете, есть такие ребята, которых тяготы лишь закаляют. Их полно в траншеях. Они не похожи на румяных солдат с листовок, они истощены, облачены в тряпье и выглядят как какие-нибудь подземные кобольды, но в каждом из них горит внутренняя искра. Хупер не таков. Он слаб, он беспомощен, он, в конце концов, просто глуп. Нынешняя жизнь ломает его. Он не становится крепче, он медленно умирает. И, поскольку он находится в моем отделении…

— Хотите попросить для него снисхождения?

Шранк несколько секунд молчал, покусывал кончик языка. Разговор с лейтенантом всегда непросто ему давался. Иногда Цильберг казался дьявольски-проницательным, но в другую минуту — просто циничным самодуром, жесткой и хитрой старой крысой.

— Если это возможно.

— Это невозможно.

Голос лейтенанта Цильберга клацнул подобно Железному Максу. Это смутило Шранка. Все время, что он служил в сапёрной роте под началом Цильберга, лейтенант казался ему предельно выдержанным и хладнокровным, намеренно вытравившим из себя типично человеческие черты. Неужели он опускается до обычной мести? И за что? За собственные надежды, разбитые нескладным горе-штейнмейстером? Это было бы очень глупо, очень по-человечески.

Шранк сдержанно козырнул.

— Понимаю, господин лейтенант. Извините за обращение. Разрешите вернуться в расположение отделения?

— Унтер, — произнес вдруг лейтенант Цильберг негромко, — Не спешите. Вы, конечно, считаете, что я несправедлив к господину штейнмейстеру?

— Кхм.

— Что я нарочно гною его на тяжелой службе, добиваясь того, чего от него добиться невозможно?

— По правде сказать, у меня действительно сложилось такое впечатление.

— Не позвольте обмануть себя неправильному выводу, подобно тому, как обманывались французские слухачи в Шампани. Это не личная вражда, уверяю вас. Мне безразличен рядовой Хупер. Мне нет до него дела. Однако здесь есть некоторая позиция, от которой я не отступлю. Вроде траншеи переднего края. Я намерен и в самом деле добиться от него полного подчинения.

— Он не солдат.

— Согласен. И не магильер. Просто очень глупое и нелепое существо, которое занесло в место, совершенно для него не свойственное. Однако это уже не имеет значения. Он сапёр. А я пообещал сделать из него настоящую «крысу». Чего бы это ни стоило мне или ему. Можете считать это делом принципа.

— Я не вижу…

— Чего не видите, унтер? Смысла? — лейтенант встал напротив стола и смотрел в глухую стену своего блиндажа. Так, словно там имелось окно, а за окном простирался вид, необычайно живописный и яркий. Шранк доподлинно знал, что ничего подобного там не существует, а все, что существует вокруг блиндажа — земля, камень и грязь, — Мы же «крысы», унтер. Мы гордимся тем, что не доверяем зрению, что имеем дело с вещами, зрению неподвластными. Я заставлю вашего Хупера стать солдатом, и точка.

— Вы сломаете его.

— Сломаю, — лейтенант безразлично пожал плечами, — Если придется.

Шранку вдруг показалось, что в блиндаже необычайно душно. Что вышла из строя вентиляция и остановились насосы, нагнетающие в туннели воздух с поверхности. Он вдруг подумал о том, как тяжело лейтенанту Цильбергу придется после войны. Даже магильеры рано или поздно выходят на пенсию. Но бывают ли крысы в отставке?..

— Хупер — чудак, но он приносит взводу много пользы. Он — наше лучшее ухо. Есть ли смысл уничтожать его, пытаясь добиться того, что он сделать не в силах? Он не способен убить человека, так уж он создан. Скорее умрет сам. Он тюфяк и всегда им был. Есть такая порода.

— Повторяю вам, унтер. Здесь дело не в личной прихоти, не в капризе. Я не потерплю в своем взводе человека, который одним своим существованием отрицает всю суть армии. Я не допущу этого. Я добьюсь того, что Хупер спустит курок. Заставлю его. Даже если придется, по вашему выражению, его сломать. Считайте, что во мне проснулся спортивный интерес.

Шранк взглянул на лейтенанта и нахмурился.

«Ничего не скажу, выйду».

Но почти тотчас он почувствовал, что просто так выйти не сможет. Что осталось что-то гнетущее, тягучее, невысказанное. Будто в сапоге что-то хлюпает, и не успокоишься, пока не снимешь его.

— Я полагаю, господин лейтенант, что в случае с Хупером речь идет не о спортивном интересе. Мне кажется, что это ваше личное чувство.

— Какое же?

— Полагаю, ненависть. Вы ведь ненавидите Хупера.

Шранк ожидал, что лейтенант взорвется. Полыхнет, обдав жаром. Возможно, ему даже хотелось, чтоб это произошло. Но Цильберг остался сдержан, лишь спросил с прохладным интересом:

— Вот как? Ненавижу? За что же я его ненавижу, унтер?

— За его природу, — сказал Шранк, злясь на себя за то, что не вышел, и за то, что еще не было сказано, — За его проклятую магильерскую кровь.

Лейтенант выжидающе приподнял бровь, словно приглашая его не стесняться.

— Он штейнмейстер. Точнее, лишь жалкая пародия на штейнмейстера. Вы ведь завидуете штейнмейстерам, лейтенант? Им подчиняется земная твердь, они обладают силой, о которой вам, подземной крысе, приходится лишь мечтать. Они раскалывают валуны щелчком и вызывают обвалы мановением пальца. Вы сами отчаянно хотели бы быть штейнмейстером, верно? Уверен, вы бы были отличным штейнмейстером. Вы бы покрыли славой и себя и свою роту. Ваше имя стало бы проклятьем для англичан. Но вы не штейнмейстер, господин лейтенант. Оттого ваша ненависть вылилась на голову бедолаги Менно Хупера. Он, к своему несчастью, штейнмейстер, пусть и увечный, ненастоящий. И вы презираете его — за дар, которым он сам не может распоряжаться. За насмешку судьбы — над ним и над вами.

И вновь лейтенант не разозлился. Слушая Шранка, он неспешно ходил вокруг стола, глядя себе под ноги. Под тяжелыми офицерскими ботинками тихо скрипел настил.

— Недурно, унтер. Я бы даже сказал, в риторике вы превзошли самого себя. Не знал, что вы способны произносить столь пламенные речи в защиту своих подчиненных. Но мы здесь, видите ли, не в дискуссионном кружке. И спорить я с вами не стану. Рядовой Хупер будет заниматься своими обязанностями, которые все еще определяю я. Вы желаете оспорить мои полномочия?

Шранк глядел себе под ноги.

— Нет, господин лейтенант, не желаю.

— Тогда вы свободны, унтер.

Шранк молча развернулся к выходу. Он чувствовал себя уставшим и опустошенным. Как обычно в минуты сильного напряжения, раскалилась вонзившаяся в правый висок игла — след старой контузии. Он не хотел спорить. Хотел вернуться в собственный блиндаж и лечь на койку, прикрывшись одеялом. Забыть, что в мире существуют рядовые Хуперы.

Голос лейтенанта догнал его на пороге:

— Как только придете в отделение, прикажите господину штейнмейстеру встать на вахту. Время напряженное, мы не можем позволить себе расслабиться. Пусть подежурит, скажем… две смены.

— Просыпайся, Менно!

Менно не хотел просыпаться. В мире сновидений царила тяжелая глухая темнота, но он знал, что если откроет глаза, ничего не переменится. Однако кто-то упрямо и зло тряс его за плечо.

— Подъем, господин штейнмейстер!

Он едва разомкнул веки.

— Что?

— Приказ лейтенанта. Ты включен в группу подрыва.

Мысли казались земляными комьями, прилипшими изнутри к черепной коробке. Менно потребовалось полминуты, чтоб оторвать свое тело от лежанки. Ноги распухли до такой степени, что ботинки на них не налезали. Подземный холод тысячей языков проникал за пазуху и копошился там.

— Шевелись быстрее, скоро выходим. Все второе отделение, и лейтенант с нами. Да живее же! Экий ты неповоротливый тюфяк!

— Куда идти-то? — без всякого интереса спросил Менно. На самом деле, это было ему безразлично. Любой приказ лейтенанта означал для него лишь дополнительные муки. К этому он давно привык.

— На уровне «Бруно» — торопливо зашептал Коберт, точно их могли подслушать, хотя вокруг не было никого, даже мокриц, — Помнишь пленного «томми»? Он выдал расположение английских туннелей. Не всех, но некоторых, что знал. Там у них есть подземный склад. Ящики с пироксилином. Тонн двадцать, не меньше. Англичане держат их глубоко под землей, чтобы те не попали под артобстрел. Пироксилин, понял? Для контрмин, чтобы не бегать далеко в тыл. Чертова пороховая бочка на сорокаметровой глубине. Представляешь, что будет, если поднести к ней искру?

Менно не представлял, он слишком устал и, кроме того, был лишен воображения.

— Взрыв?

— Такой, что на поверхности землю вспучит! Двадцать тонн! Ну и лейтенант решил «томми» немного проучить. Мы проложили туннель почти впритык к этой британской бочке. Четыре дня лопатами работали, даже бур не включали. Сейчас там оборудуют минную галерею. Рванет она — рванут и английские запасы. Двойной взрыв! Да еще и в их расположении!

Менно не понимал ликования в голосе Коберта. Заученными движениями он проверял амуницию и затягивал ремни. Никогда прежде ему не приходилось участвовать ни в подготовке минной галереи, ни во взрывных работах. Лейтенант Цильберг считал эти задачи слишком ответственными для того, чтоб приставить к ним недотепу вроде него.

— Последнюю партию взрывчатки уже закладывают, — сказал Коберт, — Осталось затампонировать и… Наконец снова будет работа для «Железного Макса»! Развлечется старик…

— Я не взрывник, — пробормотал Менно, — Я слухач.

— Ну, видимо для того и нужен. Будешь следить, чтоб «томми» ничего не заподозрили раньше времени. Собирайся скорее.

Второе отделение оказалось уже построено в казарме. Все были собраны и при полной экипировке, что обычно случалось нечасто — во время работы «крысы» обыкновенно снимали с себя лишнюю одежду и инструмент, зачастую работая в полуобнаженном виде.

Лейтенант Цильберг сейчас был неотличим от рядового, он сам облачился в простую солдатскую форму и держал в руках заступ.

— Быстрее, — торопил он отстающих, — Занимайте места. О, смотрю, и господин штейнмейстер соизволил явиться! Надеюсь, не помешал ему смотреть сны. Отделение, внимание. Унтер Шранк, доведите обстановку до тех, кто еще не знаком с диспозицией.

Унтер-офицер Шранк кашлянул в беспалую ладонь.

— Взрыв запланирован на три сорок. Судя по всему, мы почти вплотную приблизились к английской камере со взрывчаткой. Щупы не использовали из соображений безопасности, но судя по расчетам, нас разделяет не более трех метров. Там они держат весь пироксилин, что припасен для нас.

— Скормим его хозяевам, — улыбнулся Якоб. В руках он держал Железного Макса, их взрывную машинку. Простое устройство, предназначенное лишь для того, чтоб замыкать контакт электроцепи, вызывая взрыв детонатора, оно выглядело большим и опасным. Да и было таковым по своей природе. Железного Макса во взводе любили, с ним обращались бережно и предупредительно. Обыкновенно он являлся лишь в последний момент, как палач на помост, быстро делал свою работу и отправлялся обратно на склад, ждать следующего раза.

— Тишина, ефрейтор Якоб, — унтер Шранк сделал несколько коротких бесшумных шагов вдоль шеренги, — Работа небольшая, хватит и десяти человек. Инициирующий заряд подготовлен, сто шестьдесят килограммов аммиачной селитры.

Якоб потер затылок под засаленной кепкой.

— Хватит ли ста шестидесяти?

— Хватит, — отрезал лейтенант Цильберг, — Этого будет достаточно, чтоб взорвались их собственные запасы. Мы обвалим приличный кусок их туннелей и, полагаю, надолго лишим их инициативы на этом направлении. Уже не говоря о том, какой ущерб это причинит их собственным «крысам». Ситуации на фронте это, конечно, не переменит, но мы сможем записать на свой счет одну выигранную битву. А вы, господин штейнмейстер, будете заниматься единственно тем, что у вас получается — слушать землю. Унтер, займитесь приготовлениями!

Шранк принялся распоряжаться. Он делал это множество раз и привык обходиться без лишних слов. Слушая его, «крысы» переминались с ноги на ногу. Здесь никто не стоял по стойке «смирно», да и странно выглядела бы такая шеренга, состоящая из грязных, потрепанных людей с блестящими, как антрацит, глазами.

— Движемся в полной тишине. У англичан хватает своих слухачей и, насколько мне известно, не все они глухи как ваши бабушки. Личному составу проверить дыхательные маски. Метана в этом районе мы не встречали, но когда имеешь дело с такой почвой и глубиной, никогда нельзя сказать наверняка. Проверить запасные фонари. Только электрические, никаких карбидных. Оружие на боевой взвод пока не выставлять. По три ручных гранаты на каждого. Ольферс — на вас запальный кабель. Один стометровый и один на сто двадцать. Будьте любезны проверить.

Менно слушал его, повесив голову и почти не разбирая сказанного. Он никогда прежде не ходил с группой подрыва. Страх прицепился к его сердцу скользкой холодной мокрицей.

Он знал, как работают подобные группы и не раз ощущал это на расстоянии. Он знал, как ревет от боли земля, чьи недра разрывает на части взрывной заряд титанической силы.

— Проверить оружие. Рядовой Хупер! Почему вы держите карабин как метлу? Возьмите его как полагается!

Менно торопливо поправил навеки прикованную к нему тяжелую железяку. Прочие «крысы» встряхивались, хлопали себя по карманам, щелкали затворами, проверяли фонари. Они редко собирались большими группами, чаще всего действуя по двое или по трое, но как только стали частью большой стаи, мгновенно изменили своим привычкам. Никто не переругивался шепотом, не издавал смешков, не паясничал. Они стали молчаливыми и очень спокойными, только тревожным пугающим светом заблестели глаза. Как у хищников, почуявших добычу.

Крысы готовились выбраться из подпола.

Менно встрепенулся, смутно сознавая, где находится.

Заснул! Опять заснул на посту! Испуг ужалил прямо под сердце, и по телу стали расходится волны трепещущего жара, который дал сил оторвать набитую липкой ватой голову от койки.

Снова сморило. Только бы не попасться на глаза лейтенанту, иначе ему придется сгнить здесь, на этом посту. Менно попытался нащупать доску изголовья, отполированную его собственным затылком, чтоб оттолкнуться от нее. Он знал, что в краткий момент пробуждения у тела есть крупица сил, которую надо грамотно использовать, чтоб встать. Если сразу не вскочишь, потом никакая сила не оторвет тебя от койки, даже если под ней разорвется тяжелый фугасный заряд.

Но доски не было. Не было и тусклой лампочки, которую Менно обычно оставлял гореть на время дежурства. Его окружала сплошная темнота, податливая, влажная и пугающая. Менно торопливо зашарил руками по сторонам, но не обнаружил ничего, кроме слизких комьев земли с выступающими из них острыми каменными коготками. Он был под землей. Опять под землей.

Менно инстинктивно приложил руки к ближайшей поверхности, но почти ничего не ощутил. Темнота молчала. Не было слышно буров и лопат, не ощущалось шагов, лишь неподалеку от него, метрах в двадцати, что-то едва ощутимо вибрировало, ритмично, но непонятно. Как будто кто-то дышал в землю.

Он оперся на локоть и попытался ощупать пространство вокруг себя. Конечно же, это просто чья-то шутка. Кто-то из «крыс» по привычке подшутил над господином штейнмейстером. Погасил лампочку, а сам сел поодаль, бесшумно смеясь над его недоумением. Провернуть такой фокус над задремавшим человеком для опытного шахтёра, умеющего передвигаться бесшумно, не представляло никакого труда.

Менно нащупал что-то мягкое и плотное. Что-то вроде туго набитого вещмешка. Он провел по нему рукой и ощутил на загрубевших кончиках пальцев прохладную влагу. Поднес к лицу, понюхал, но не уловил никакого запаха. Не керосин. Не моча.

Менно ощутил давящую боль в затылке и с ужасом понял, что не представляет, где находится. Он едва не впал в панику. Окружающая темнота, которая давно стала его привычным собеседником, обернулась бездонной пропастью, в которой заметалось испуганное эхо его крика. Судя по тому, как быстро оно погасло, он вновь сидел в каморке, размерами не превышающей поста прослушки.

— Свет!

Голос был хриплым, незнакомым, но Менно обмер, услышав его.

— Бога ради, штейнмейстер! У тебя должен быть фонарь! Включи его.

Рука Менно уже сама ползла в карман. Там и верно был фонарь — тяжелый рифленый металлический цилиндр. Он щелкнул выключателем — и из фонаря ударил свет, безжизненно-желтый, ослепительный.

Менно обнаружил, что сидит на груде земли в узком и извилистом туннеле с низким потолком. Из потолка торчали обломанные деревянные пики, местами измочаленные и перекрученные — остатки крепи. Менно провел лучом фонаря вдоль стены и охнул от неожиданности, когда пятно грязноватого света наткнулось на бесформенный завал с выпирающими земляными глыбами.

А потом он заметил то, что лежало неподалеку от него и что он принял за набитый вещмешок. Это был человек в сапёрной форме, но Менно не сразу это понял — в такой странной и неудобной позе тот лежал. Каска откатилась в сторону и казалась смятой, а на том месте, где она должна была располагаться… Менно вырвало.

Кажется, это был Коберт. По крайней мере, в месиве костей, присыпанном каменной крошкой, можно было разглядеть русые клочья волос. Менно, засучив ногами, попытался отползти от мертвеца.

— Штейнмейстер! — окликнули его нетерпеливо, но тихо, — Хватит возиться. Иди сюда.

Менно с трудом, пошатываясь, встал. Голова кружилась, ноги не держали, даже фонарик норовил выскочить из руки. Но он определил, откуда доносится голос. У стены, полускрытый земляной волной, лежал еще один человек в серой сапёрной форме, чуть менее поношенной, чем у самого Менно. Лейтенант Цильберг.

— Камень, — выдавил он, пытаясь приподняться на локте, — Ногу, конечно, к черту. Попытайся свернуть его.

Отчего-то выглядел лейтенант очень спокойно, даже пугающе спокойно. Лишь дергались время от времени губы. Ноги лейтенанта ниже коленей скрывались за нагромождением камней. Менно попытался разгрести их и даже скатил несколько больших булыжников, но под ними обнаружил большие неподъемные глыбы, каждая из которых была, пожалуй, в несколько раз тяжелее его самого. И еще он заметил, под каким неестественным углом вывернуты колени. Крови не было, но всякое прикосновение к неподвижному лейтенантскому телу давалось Менно ценой серьезных усилий. Цильберг тяжело дышал, временами прикрывая глаза. Он выглядел спокойным, будто бы даже и не испытывал боли, только сильно уставшим.

— Качни еще раз! Сильнее.

Менно налег на камень изо всех сил, но не сдвинул его и на миллиметр. Сердце тяжело бухало в груди, скрипела напряженная спина. Но ничего не изменилось. У него не было власти над камнем.

— Слизняк, — выдавил лейтенант Цильберг с презрением, — Даже на это не годен. Впрочем, уже неважно. Теперь, конечно, неважно.

Он замолчал, и молчал долго, разглядывая неровный каменный потолок. Менно не решался задать ему вопрос, сидел тихо поодаль. Он сам постепенно вспоминал все, что произошло — точно кто-то несоизмеримо более сильный разбирал постепенно завал в его собственной голове, высвобождая придавленные воспоминания.

Они шли со вторым отделением. Якоб, Коберт, Ольферс и прочие. Шли тихо, как умеют идти лишь крысы под покровом ночи, лишь едва слышно хрустела земля под ногами. Каждый тащил на спине деревянный ящик с серыми гранулами аммиачной селитры, а Ольферс, которого давно уже в шутку прозвали Лаокооном[4], был вдобавок обмотан связками запального кабеля, отчего казалось, что его душит в объятьях множество тонких змей. Унтер Шранк шел замыкающим, как и положено командиру отделения, а лейтенант Цильберг не уставал подгонять сапёров. Делал он это беззвучно, хлопая по спинам. В такие минуты люди забывали про дар речи, памятуя о чуткости английских слухачей. Мало того, само тело привыкало не издавать звуков. Менно помнил, как Ольферс, обрезая однажды кабель, случайно срезал кусок мяса с фаланги. При этом он не проронил ни звука, лишь стиснул зубы. Наверняка, попадись им сейчас группа проходчиков-англичан, «крысы» и в бой устремились бы бесшумно.

Но англичан не было. В полтора часа они добрались до места назначения, своей конечной точки. Здесь уже было запасено все необходимое, включая материал для забивки минной каморы — штабеля досок и камня. Работали сосредоточенно, споро. Передавали друг другу ящики со взрывчаткой и аккуратно укладывали их друг на друга. Управились очень быстро: сто шестьдесят килограммов по меркам сапёрного взвода было крошечной порцией. В прошлом «крысам» Цильберга приходилось устанавливать куда более сильные заряды — на двадцать тонн, на тридцать, даже на семьдесят.

Менно не работал с прочими. Обратившись в слух, он прижимался к стене. Тут, под английскими позициями, было царство меловой осадочной породы, распространявшей пресный, щиплющий носоглотку, запах. Чтобы сосредоточиться, он даже убрал фонарь в карман. Но оснований поднимать тревогу не было. Он не ощущал ни ритмичных ударов английских лопат, ни отзвука шагов. Лишь естественный шорох земли, который звучал ночью и днем, и к которому он давно привык, как привыкают к негромкому сопению спящего на соседней койке товарища.

В полчаса с работой было покончено, Ольферс установил электрический детонатор, и лейтенант приказал готовить забивку. Здесь пришлось повозиться больше, но сапёры не жаловались. Бревна перекладывали дёрном и укладывали ровным накатом, так, чтоб те образовали идеальную поленницу. Затем пришел черед мешков с песком. «Крысы» тихо кряхтели, перетаскивая их на своих узких, но удивительно выносливых, как у мулов, спинах. Унтер-офицер Шранк лично проверял качество забивки, и угодить ему было непросто. Забивка — непростая штука. Окажись забивка недостаточно плотной — взрывная волна не будет сфокусирована, обратится бесполезным сотрясением грунта. Слишком плотная забивка станет непроходимым завалом после взрыва, отрезав штурмующие части от выхода на поверхность. Но сегодня «крысы» не готовили штурма.

— Хорошо должно получиться, — шепотом сказал лейтенант Цильберг наблюдающему за укладкой Шранку, — Если сложится удачно, похороним добрую дюжину английских штреков. Кроме того, если данные разведки верны, неподалеку располагается и казарма. Большой удачей будет прихлопнуть этих тараканов прямо в их гнезде.

Шранк что-то ответил, но что именно, Менно не знал — он слушал землю.

А потом…

Они возвращались, это он помнил. Прежним путем, легко считывая понятные только «крысам» метки. Ольферс аккуратно отматывал за собой кабель. Кажется, успели пройти не менее половины пути, прежде чем…

— Это не контрмина, — неожиданно сказал лейтенант Цильберг. Тело его обмякло, уже не пытаясь противостоять раздробившим ноги валунам, в свете фонарика блестело мокрое от пота лицо, — Сперва я думал, что англичане взорвали на нашем пути контрмину. «Томми» всегда были хитрыми ублюдками. С них бы сталось специально обозначить для нас ложную цель и окружить ее контрминами. Выманить крыс к наживке и перебить. Но нет. Это была не мина. Что-то другое. Возможно, обычный обвал. Почва здесь ненадежная, взрыв тяжелого фугаса на поверхности мог обрушить сотни тонн породы, перерезав наш туннель. Какое досадное совпадение, верно? Именно в тот момент, когда мы были здесь…

Больше лейтенант Цильберг ничего не сказал, задохнулся от боли и, прикрыв глаза, стал размеренно и глубоко дышать.

Сам обвал Менно почти не помнил. Осталось лишь воспоминание о том, как мягко качнулась земля под ногами, а потом вдруг кто-то истошно закричал, может быть, Якоб?.. Вокруг загудел камень, потом сердито затрещал, как огонь, который заливают водой, но страшнее всего был едва различимый треск — это лопалась удерживающая своды крепь, на глазах превращаясь в болтающиеся измочаленные щепки… Он успел увидеть, как каскад камня вминает в землю впереди идущего, превращая человеческое тело в разлохмаченное, пересыпанное песком, тряпьё.

А потом черная волна ударила Менно и поглотила без следа, совершенно стерев все прочее. И он оказался в темноте. В той, где не было ни малейшего звука.

Лейтенант долго молчал. Возможно, потерял сознание от боли, Менно этого не знал. Он настолько боялся Цильберга, что предпочитал лишний раз не глядеть на него. А больше здесь глядеть было не на что. От того, что осталось от Коберта, взгляд отскакивал сам. Коберту попросту не повезло. Он успел отскочить в сторону, едва не сметенный завалом, но большой камень, вывалившийся из потолка над Кобертом, мгновенно обрушил крепь и ударил его в голову. Стальная каска для него оказалась не прочнее яичной скорлупы. Каска лопнула вместе с тем, что в ней находилось, и Коберт уткнулся в землю.

Больше не было никого. Менно с помощью фонарика обследовал штрек и не нашел никаких следов человеческого присутствия, если не считать раздавленного, как консервная банка, чьего-то фонаря и чудом уцелевшего Железного Макса. Взрывная машинка была помята, но, зная ее неприхотливый характер, Менно был уверен, что внутренности уцелели. От нее к минной каморе по-прежнему тянулся электрический кабель. Все верно, Железного Макса нес под мышкой Коберт, прежде чем…

Никто из второго отделения не выжил, это Менно понимал и сам, без помощи лейтенанта. Захлебываясь от страха и отгоняя его светом фонарика, он обошел весь завал, но ничего иного не обнаружил. Некоторое время он пытался разобрать его, сдирая в кровь пальцы и тихонько постанывая, но попытка эта была рождена не разумом, а невыносимостью ожидания. Он умел чувствовать камень. И если чутье еще не изменило ему, завал был огромен. Метров двадцать перемешанной породы, земли, камня и потолочных балок. Если бы весь сапёрный взвод взялся за расчистку, на это ушло бы два дня. Но Менно почему-то не слышал отзвуков работающего инструмента.

— Они не станут сразу начинать работу, — сказал лейтенант Цильберг уверенно, — Сперва они должны убедиться, что не будет новых обвалов. Шоллингер — старый шахтер, он знает правила. Он немного выждет и примется за работу.

Когда лейтенант говорил, Менно не мог понять, обращается ли он к нему, господину штейнмейстеру, или общается сам с собой. Лейтенант чувствовал себя скверно, как раздавленная котом крыса, по какой-то прихоти оставленная в живых. Большую часть времени он проводил в бессознательном состоянии, а когда приходил в себя, глаза у него были безразличные, под прозрачной корочкой, как слюдяные. Менно осторожно прикрыл лейтенанта рваным кителем Коберта.

Темноты делалось все больше. Единственный фонарик Менно не выпускал из рук, сжимая даже в краткие моменты сна, и старался включать пореже. Лучше было бы вообще его не включать, экономя заряд, но тут уж он сам не выдерживал. Если света долго не было, темнота начинала говорить с ним все громче и громче. Поначалу это был шепот сродни вечному шороху земли, но он делался все настойчивее, все явственнее, до тех пор, пока Менно не начинало казаться, будто темнота ледяным языком пытается проникнуть через уши в его голову. Темнота давно знала его. Он только думал, что темноту прогоняют фонари и газовые лампы, что ей нет хода в казармы и посты прослушки. На самом деле она всегда держалась поблизости. Она и была здесь всегда. Даже тогда, когда в мире не было ничего, кроме самой темноты.

— Послушай теперь, штейнмейстер, — слабо говорил лейтенант со своего места, — Они уже должны быть близко.

Менно слушал.

— Ничего нет, господин лейтенант.

Он не сказал Цильбергу, что в первые часы после обвала он ощутил неподалеку слабое движение почвы. Это был кто-то из «крыс» сапёрной роты, и лежал он в каких-нибудь дюжине метров от них. Менно ощущал быстрые прерывистые удары чужого сердца. Судя по всему, человека вжало в землю, но у него остался крошечный воздушный карман. И теперь он медленно и мучительно умирал, заживо похороненный в темноте, с переломанными ребрами, задыхающийся. Менно чувствовал все, что чувствовала земля. Как силится расшириться грудная клетка, как хрипят легкие, пытаясь втянуть в себя хотя бы крошечную порцию отравленного углекислотой воздуха, как дрожат голосовые связки, не способные породить крик. Менно даже не знал, кто это. Возможно, это был унтер Шранк. Или кто-то еще. Сейчас это уже не имело значения. Его мучения длились долго, впрочем, у Менно не было часов, а часы лейтенанта оказались разбиты тем же камнем, что превратил в месиво из костей его ноги. Потом человек затих. Менно чувствовал, как земля вокруг него содрогается все меньше и меньше, делается спокойней. В какой-то миг она совсем успокоилась, ее больше не тревожила посторонняя вибрация.

— Слушай, штейнмейстер! — приказывал лейтенант, вновь приходя в себя. Держался он отчаянно, но было видно, что боль выедает его изнутри. Глаза запали, кожа сделалась тонкой, полупрозрачной, как оберточная бумага.

— Ничего нет, господин лейтенант.

— Шоллингер осторожен, — размышлял Цильберг вслух, — Конечно, он не станет сразу копать. Он ведь не хочет потерять оставшийся взвод. Он немного выждет, потом заведёт щупы… Ты чувствуешь щупы, штейнмейстер?

— Никак нет, господин лейтенант.

— Дурак! — лейтенант часто моргал и дрожащей рукой пытался стереть с лица конденсированную влагу, тысячи крошечных капель, — Слушай, слушай…

Менно слушал.

Теперь темнота говорила с ним постоянно. Ее уже нельзя было заставить замолчать. Она говорила с Менно, когда он бодрствовал, съежившись и обхватив руками колени. И когда он проваливался в сон, краткие моменты блаженного беспамятства, из которых выныривал взмокшим и дергающимся, она что-то напевала ему. Он стал ее избранным собеседником, которому она доверяла свои тайны, ее компаньоном. Больше слушать было некого. Его мир, сдавленный со всех сторон острыми каменными выступами, был мал, кроме него в нем находился лишь мертвый Коберт и умирающий лейтенант. Первый был беззвучен, второй то мычал от боли, то хрипло дышал, дрожа всем телом.

Менно выкопал в земле небольшую выемку, где собиралась вода. Ее было мало, и отдавала она чем-то тухлым, с железистым привкусом, но Менно пил ее, потому что больше ничего не было. Время от времени он собирал воду в оторванную от кителя тряпицу и относил лейтенанту, чтобы тот тоже мог утолить жажду. Цильберг распахивал рот и ловил капли губами, похожими на потрескавшееся и разбухшее дерево. Взгляд его был расфокусирован, пьян. Но лейтенант все еще сознавал происходящее. Возможно, ему было бы лучше умереть. Если бы какой-нибудь булыжник вывалился из свода и угодил ему на голову, для лейтенанта Цильберга было бы лучше. Его переломанные ноги, от которых была видна лишь багровая мякоть в обрывках серой формы, распространяли скверный запах, похожий на тот, что издает мертвая крыса, пролежавшая несколько дней под настилом. Возможно, источником запаха был Коберт. На всякий случай Менно перетащил мертвеца в дальний угол их норы.

Он продолжал слушать — иначе уже не мог. Время от времени он слышал сердитые голоса буров, но это были английские «Ферранти», да и те доносились издалека. Он не слышал звяканья кирок, не слышал поступи человеческих ног.

— Нас не станут искать, — однажды вдруг сказал лейтенант. И хоть голос его был едва слышим, Менно вздрогнул от неожиданности, — Прекрасно понимаю Шоллингера. Они считают, что нас раздавило. Я бы и сам так считал на их месте. Никаких поисков. «Крысы» не рискуют понапрасну. Нас бросили, штейнмейстер.

Менно не верил в это. Темнота убаюкивала его, убеждала, что все будет хорошо. Она была очень ласкова и убедительна, ее голос заставлял Менно оцепенеть, не обращая внимания на неудобную позу и отекшие ноги. Темнота знала ответы на все вопросы, надо было лишь научиться ее слушать. И Менно слушал. Постепенно он забывал, что у него есть тело, страдающее от голода, со сведенными от сырости членами. Он забывал о том, что вообще существует, весь обращаясь в слух.

Ему казалось, что его слух истончился, достиг невероятной чуткости. Ему мерещилось, что он слышит гораздо больше, чем прежде, когда между ним и темнотой были преграды. Прежде ему мешал свет, хотя он сам этого даже не сознавал. Свет и другие люди — они заглушали темноту, прерывали ее бесконечный, веками длящийся, монолог. Теперь же он слышал все. Как скрипят на своих насиженных местах старые камни, которые давно поняли жизнь, хоть и были заточены там, куда не проникал солнечный свет. Как шуршит оседающая порода, мягко и почти нежно. Как скрипят растущие где-то над ними корни.

Менно все реже включал фонарь — свет мешал ему слушать.

Иногда слушать мешал лейтенант. Он слабо ворочался на своем предсмертном ложе, иногда что-то бормотал под нос, все тише и тише.

— Какая насмешка… Умирать в обществе штейнмейстера. Хуже и придумать нельзя. Ты думаешь, что победил меня? Ты ведь верно так думаешь. Чистым остался, да? Так и не нажал на спусковой крючок. Думаешь, обманул меня. Ты дурак, штейнмейстер. Мне просто не хватило времени…

Менно не вникал в смысл слов. Он, научившийся слушать темноту, постепенно забывал примитивный и уродливый язык вибрации в человеческом горле. Человек — тлен, ерунда. Он живет так мало, что обычный камень кажется по сравнению с ним бессмертным старцем. Он настолько слаб, что кусок гранита выглядит против него несокрушимым. Человеку нечего делать здесь, в недрах земли, где обитают самые древние и сильные существа, сотворенные задолго до того, как он возник. Где с ними беседует темнота, единственная властительница этих мест.

— Скажи что-нибудь, штейнмейстер! Неужели ты не хочешь ничего сказать? Не хочу умирать в тишине.

Менно молчал. Ему не нужны были слова. Он провел дни, сидя в неподвижности, слушая то, что ему было нужно.

Он ждал, сам не зная, чего. Темнота сказала ему, что надо ждать. И он ждал.

— Штейнмейстер!

В этот раз голос лейтенанта звучал как-то по-иному. Он был тих, так, что даже шуршание земли под подошвой могло его заглушить. Но звучал иначе. Менно встрепенулся, впервые за много времени. Голос лейтенанта звучал на удивление уверенно. Не как у умирающего, а как когда-то давно, десятилетия или столетия назад. В нем что-то появилось, и тонкий слух Менно безошибочно распознал это.

— Что, господин лейтенант?

— Взрывная машинка. Она ведь здесь?

Железный Макс все это время был с ними, деля с людьми тишину. Он был сродни камням, тяжелый, холодный и спокойный. Менно ощупал его железный бок.

— Так точно, господин лейтенант.

— Проверь запальный кабель. Он цел?

Менно проверил, хоть и не видел в этом никакой необходимости. Жесткий хвост кабеля, выходящий из Железного Макса, тянулся по полу, уходя в завал. Он доложил об этом лейтенанту.

— Хорошо, — выдохнул тот, — Тогда подойди сюда.

Менно приблизился к умирающему. Лейтенант был похож на статую из старого янтаря, уже потрескавшегося, но горящего внутренним светом.

— Возможно, завал не перебил кабель. Не так-то просто перебить защищенный кабель, верно? Значит, он все еще подключен к заряду. Метров сорок от нас, верно? Полная камора взрывчатки. И английский пороховой погреб. Одна искра — и… Я думал об этом. В этом нет никакого толку, конечно. Но для нас с тобой, штейнмейстер, это может быть важно. Поставь машинку здесь.

Менно покорно поставил Железного Макса неподалеку от лейтенанта. Он не видел никаких причин выполнять приказы, как и слушать этого человека, но подчинился по привычке. Возможно, лейтенант Цильберг хочет перед смертью привести запальную машинку в действие? Взорвать груду взрывчатки, отомстив тем самым английским сапёрам? Менно это было безразлично.

Но лейтенант, с улыбкой взглянув на Железного Макса, не стал протягивать к нему руку. Вместо этого он расстегнул кобуру. Удивительно, но ему хватило сил, чтоб вытащить из нее «вальтер» и положить его себе на живот — так, что ствол смотрел в лицо Менно. Внутри вороненого ствола тоже была темнота, свой кусочек темноты, тоже очень мудрой и имеющей ответ на все вопросы. Именно она сейчас смотрела на Менно.

— Это сделаешь ты, штейнмейстер. Прямо сейчас.

Менно непонимающе смотрел на железную коробку.

— Понял? Тяни рычаг. Отличное окончание для истории. Ты взорвешь их. Приведешь в действие заряд. Это даже лучше, чем спусковой крючок.

Менно замотал головой. Но темнота в стволе лейтенантского пистолета подсказала ему, что стоит сделать шаг — и тот выстрелит. Менно привык доверять темноте.

— Представь, как это будет. Ты дергаешь рычаг, и одна крошечная искра начинает свое путешествие. Она бежит по проводу, как пуля по стволу, и касается детонатора. Взрыв. Аммиачная селитра, лежащая в деревянных ящиках, как в гробах… Она ждет этой искры. Все взлетает на воздух. Английский склад превращается в адскую бездну. И смерть бежит по туннелям, обращая людей в пыль. Стирая их. Английские траншеи, десятки кричащих людей. Блиндажи, переходы. Все в труху. В тлен. В землю. Нажимай, штейнмейстер. Ты сделаешь это сам, своей собственной рукой. Когда-то я обещал Шранку, что сломаю тебя. Так и будет. Это даже лучше. Нажимай. А если ты не нажмешь, я тебя убью. Прямо сейчас.

Менно знал, что это правда. Пистолет на животе лейтенанта ёрзал, устраиваясь поудобнее, но ствол его был устремлен безошибочно. И силы в пальцах Цильберга все еще оставалось достаточно, чтоб спустить курок.

— Все-таки получится по-моему, штейнмейстер. Это ни для кого не имеет значения, только для нас двоих.

Менно замер. Он сидел на корточках возле лейтенанта, не обращая внимания на смрад. Достаточно было протянуть руку, чтоб положить ее на Железного Макса, терпеливого и всегда готового выполнить свою работу. Менно не хотел этого делать. Взрыв потрясет каменные недра, потревожит землю и, пусть на крошечный миг, нарушит власть темноты. Вечная тишина окажется заглушена чужеродным шумом. Это было неправильно. Он чувствовал это.

— Нажимай, штейнмейстер, — прохрипел лейтенант, — Сейчас же.

Менно, не отдавая себе отчета, что делает, протянул руку и положил ее на прохладный металл. На тыльной стороне ладони осталось лежать несколько вмятых в кожу камешков, крохотных серых горошин. Когда-то он заставлял такие камешки двигаться по руке, закусывая от боли губу и слушая смех сослуживцев.

Франц, ты видал, какой он валун потащил! Тонн пять будет! Да этот парень настоящий атлант! Все в сторону, парни! Смотри, какой огромный покатился! Зашибёт!..

— Нажимай, — кажется, лейтенант улыбался. Менно не мог этого определить, поскольку не смотрел на Цильберга. Только на крошечные камешки, удобно устроившиеся на его ладони.

— Нажимай. Или я прострелю тебе голову прямо сейчас.

Глаза лейтенанта были черны от ярости, но чернота их была фальшива, обманчива. В них не было той темноты, что дает ответы.

— Считаю до трех, штейнмейстер. Раз.

Менно сглотнул. И рефлекторно прикрыл глаза, ограждая себя от тусклого света фонарика, от трясущегося в ярости лейтенанта, от равнодушного Железного Макса. Показалось ему, или камешки на ладони вдруг защекотали огрубевшую кожу?

— Два.

Менно доверился темноте. Когда закрываешь глаза, внутри тебя образовывается достаточно темноты, чтоб не мешал беспокоящий свет. А темнота всегда знает ответы. Даже на те вопросы, которые ты пока не можешь задать.

Сказать «три» лейтенант Цильберг не успел. Захрипел, глотая воздух, выгнулся и стал судорожно дергаться, забыв про пистолет. Пальцы его царапали землю, почти не оставляя следов. По лицу беззвучно зазмеился прерывистый алый ручей. Длилось это недолго. Лейтенант, выпучив глаза, выдохнул, попытался вдохнуть — и не смог. Так и остался лежать, глядя в пустоту грязно-серыми мраморными бусинами глаз. Лицо его тут же стало незнакомым, как будто это был уже не лейтенант Цильберг, а его выполненная из камня статуя, сработанная скульптором, позабывшим какую-то незначительную, но очень важную деталь.

Может, всему виной была дырка во лбу, исказившая лицо — совсем маленькое отверстие величиной не больше ногтя. Менно прислушался. Камешек внутри лейтенантского черепа чувствовал себя уютно и спокойно, как в теплом теле матери-земли. Удивительно, как быстро и легко этот камешек, вспорхнув с ладони Менно, умудрился проломить череп.

Но Менно почти сразу забыл про лейтенанта.

Он устроил поудобнее на лейтенантской груди холодеющие, но еще мягкие руки, так и не выпустившие пистолета, а рядом с телом поставил Железного Макса, чтоб тот, как часовой, охранял сон Цильберга.

Сам он вернулся в свой угол и привалился спиной к знакомой до мельчайшей шероховатости скале. Потом, подумав, переложил фонарик в правую руку и изо всех сил ударил им о камень. Жалобно загудел металл, брызнула в стороны стеклянная крошка, и все погрузилось в темноту. Теперь уже, без сомнения, окончательную и полную.

Менно улыбнулся, испытывая удовольствие от того, что может улыбаться, и никто этого не заметит. Темнота наконец объяла его. Прохладная, бездонная, мягкая темнота, и принялась сладко шептать на ухо.

Темнота знает ответы на все вопросы. Она мудра, терпелива и бесконечно спокойна. Она может поведать множество вещей, но лишь тому, кто умеет ее слушать.

Менно умел слушать.

[1] На протяжении 1916-17 гг. английские и германские саперы вели ожесточенную подземно-минную войну в районе горного хребта Мессин (Фландрия).

[2] Летом 1917-го г. в районе выступа Холандшешуа («Голландская ферма») британские саперы неоднократно проводили попытки подземного минирования, встречавшие германское сопротивление.

[3] Цверги — подземные карлики из древнегерманской мифологии.

[4] Лаокоон — персонаж древнегреческой мифологии, жрец Аполлона, задушенный змеями.