Пусть стоит она, но разве каждый труп не есть

ступень к вершине? Нас много, и жизнь наша тягостна.

Устелем трупами землю; на трупы набросим новые

трупы и так дойдем до вершины. И если останется

только один, — он увидит новый мир

Леонид Андреев

Несмотря на то, что штаб оберста фон Мердера был укрыт и защищен со всей возможной тщательностью, ему тоже перепало от щедрот французских артиллеристов. Окрестности оказались перепаханы артиллерией среднего калибра, но кое-где зияли и отметины тяжелый гаубиц. Дирку нередко приходилось перебираться через завалы, образованные рухнувшими перекрытиями, а то и карабкаться по земляным холмам, возникшим в том месте, где близкое попадание снаряда разбило стену траншеи. Разрушения были повсюду, их отпечаток лежал на всем, что окружало Дирка.

Линия укреплений, разбитая стальным градом и занесенная землей, по-прежнему казалась огромным городом, но теперь это был совсем другой город – древний, давно заброшенный, занесенный землей, серые руины былого величия. И населен он был преимущественно мертвецами. Тела попадались часто – похоронные команды еще нескоро доберутся сюда – на них Дирк старался не смотреть. То здесь, то там к земле прижимались незнакомые застывшие лица и тощие тела в обрывках полевой формы. Кому-то осколками мины снесло голову, кто-то истек кровью, сжавшись в крохотной норе, от иных и вовсе осталось слишком мало, чтоб определить причину смерти.

Сам штаб уцелел, но близкое попадание тяжелого фугаса перекосило прочную бетонную коробку, стряхнув с нее маскировочные сети и несколько деревянных перекрытий. Бронированная дверь болталась на петлях, свисая, как язык из мертвого окоченевшего рта. И часовых возле нее уже не было.

«Заходите, унтер Корф», - мысленное приглашение тоттмейстера Бергера по своей сути было приказом.

Дирк шагнул внутрь, в холодный и влажный полумрак. Здесь тоже многое переменилось. В блиндаже царил особенный, тревожный и неприятный, штабной бардак. Разбросанные по столам карты, беспомощно шелестящие на сквозняке, свисающие мертвыми змеями телефонные трубки, разбитые лампы и брошенные как придется планшеты. Когда такая картина царит в штабе, это означает, что дело плохо. Штабной блиндаж выглядел безжалостно уничтоженным сложным механизмом, прежде аккуратным и ухоженным. Механизмом, которому неизвестная сила выворотила никелированные блестящие внутренности, разорвала кожухи, раздробила безжалостно аккуратные глазки циферблатов и манометров.

Электричества не было, из освещения осталось лишь несколько керосиновых ламп. Они давали достаточно света, чтоб разобраться в интерьере, но недостаточно, чтоб увидеть детали. Оттого Дирк не сразу узнал двоих, оказавшихся в штабе раньше него. Один из них был тоттмейстером Бергером, в этом ошибиться было невозможно. Тоттмейстер сидел у стены, упершись в столешницу локтями, курил папиросу и выглядел расслабленным, только расслабленность эта была болезненного свойства. Точно его тело выработало всю энергию, которую могло вместить, и теперь безвольно обвисло, скорчившись за столом, способное лишь втягивать в себя грязно-серый дым и сплевывать на пол.

Второй человек был высок, сутул и неловок. Даже стоя в неподвижности противоположной выходу стены, он казался неуклюжим, а форма сидела на нем как-то криво, неестественно. Этим вторым был люфтмейстер Хаас собственной персоной. Дирка он встретил быстрым взглядом из-под насупленных бровей.

Взгляд был трезвый, злой и отчаянный.

- И вы здесь, Корф? Впрочем, ожидал чего-то подобного. Господину смертоеду нужны зрители. Без зрителей спектакль совсем не тот.

- Замолчите, люфтмейстер, - голос тоттмейстера Бергера был тих, но легко заставил Хааса заткнуться, - Унтер-офицер Корф нужен мне не как зритель, а как действующее лицо. На тот случай, если приглашенный оберст фон Мердер решит применить к вам силу. Я потерял весь свой конвой, а остатки первого взвода Йонера слишком далеко. Уверен, унтер-офицер Корф охотно поучаствует в этом представлении, а при случае и свернет вам шею с немалым удовольствием.

- Воля хозяйская, - процедил Хаас, отворачиваясь, - Ваши куклы могут прыгать по вашему щелчку, полагаю, что и шеи сворачивать приучены. Я хочу лишь быстрее покончить с этой смехотворной затеей.

Дирк не мог понять, пьян Хаас или нет. Тот держался непривычно дерзко, но хмель ли питал его дерзость или что-то иное, определить было затруднительно. Руки люфтмейстера оказались стянуты за спиной толстым прочным канатом.

- Где его нашли? – спросил Дирк.

- В тылу, - ответил тоттмейстер Бергер равнодушно, - Одна из штурмовых команд «Древних Костей» наткнулась на господина люфтмейстера в тот момент, когда он во весь дух улепетывал с поля боя, и задержала как вероятного дезертира. Я попросил их отправить господина люфтмейстера к нам. Прежде чем спектакль, как он выразился, начнется, ему предстоит ответить на некоторое количество вопросов. И лишний свидетель вроде вас, унтер, нам не помешает.

- Свидетель… - Хаас сплюнул на пол, - Хотя бы сейчас не паясничайте, Бергер! Свидетель!.. Ваши болванчики не могут быть свидетелями. Хотите зрителей, пригласите живого человека. Только это будет непросто. Зейделя на моих глазах французы разорвали в клочья, как старую половую тряпку, а Брюннер испустит дух через пару часов – шрапнель пробила ему грудь. Хотите продолжать цирк? Так вызовите в свидетели эту говорящую голову, что заспиртована у вас в банке!

Теперь Дирк разглядел, что Хаас здорово потрепан. На лице алело несколько свежих кровоподтеков, должно быть, мертвецы из «Старых костей» обошлись с ним не очень мягко. Мундир во многих местах зияет прорехами и перепачкан в грязи. Была еще одна перемена в нем, которую Дирк пока не мог понять. За дерзостью Хааса, обычно неразговорчивого и нелюдимого, скрывалось еще что-то, но неясное, смутное, как легкий запах разложения, прячущийся за пороховой гарью.

Обыкновенно он держался с тоттмейстером Бергером очень осторожно, трезвея от одного его магильерского взгляда. И вообще в его обществе люфтмейстер был нем как штальзарг. Теперь он был словно пьян, но пьян каким-то особенным, душевным хмелем.

- Боюсь, «Морриган» не сможет нам помочь, - сказал тоттмейстер Бергер, не меняясь в лице, взирая на Хааса равнодушно и отчасти брезгливо, - Мой танк накрыло прямым попаданием в самом начале. Мне повезло, что я оказался не в нем. А вот Морри – нет.

- Погиб? – быстро спросил Дирк.

- Увы. Его герметичная капсула с физраствором была пробита осколком, большая часть… нервной ткани необратимо повреждена. Мне будет не хватать Морри. Я привык к старому ворчуну.

- Накопаете новых! – буркнул Хаас, - После сегодняшнего дня вам надолго хватит препаратов, вам и всему вашему вороньему племени!

- Хаас… - Дирк хотел что-то сказать, но слова перепутались и смешались еще прежде, чем достигли языка, - Хаас, что же ты наделал…

Хаас оскалился и лицо его сделалось страшным.

- Проваливай, унтер! Иди копай себе могилу, все равно служить тебе дальше не придется. Посмотри на себя! Думаешь, твоему любимому мейстеру нужны такие, как ты? Ты всего лишь отработанный материал, тебя вытряхнут, как студенты-медики вытряхивают обрезки из анатомического театра. Проклятый мертвый солдафон…

- Я думал, мы приятели, - сказал Дирк сухо, - Теперь вижу, что ты слишком хорош для того, чтоб водить дружбу с мертвым солдафоном.

- Не будь кретином, Дирк. Ты не самая паршивая часть этого гнилого мертвого воинства, но наверняка самая наивная. Если я позволял себе болтать с тобой, это не значит, что я страсть как люблю мертвецов. Мне отвратительна сама мысль о том, что мертвое тело может разгуливать по земле, выполняя чью-то волю! Что оно может напялить на себя военную форму и считать себя полноценным человеком!

- Значит, твое внимание к моей персоне было всего лишь маскировкой?

- Ты был единственным, с кем можно поговорить, не испытывая при этом тошноты, - отрывисто сказал Хаас, напрягаясь так, что послышался треск веревки, - Йонер был самодовольным безмозглым служакой, Ланг трещал как пулемет, а от одного вида Крейцера у меня случалась мигрень.

- В роте были и живые люди.

- Благодарю покорно, - Хаас скривился, - Целыми днями видеть этих самодовольных ослов, поглядывающих на меня с презрением и украдкой смеющихся было невыносимо. Они смотрели на меня так, будто я сам был мертвецом! Самодовольные идиоты… Им было приятно видеть меня, люфтмейстера, в одном строю с этим гнилым воинством. Они думали, что меня можно унизить подобным. Что может быть приятнее, чем унизить магильера, верно?

- Вы больны, люфтмейстер, - сказал тоттмейстер Бергер устало, - Теперь я вижу это отчетливо. А прежде еще сомневался.

- Я здоров. Это ваш мозг давно покрылся некротической коростой! Это вы безумны, Бергер! Вы чертов психопат и давно спятили в окружении дрессированной мертвичины! А я лишь хотел… Хотел закончить все это.

- И вы закончили, - сказал кто-то от дверей.

Дирк резко повернулся на голос и увидел перепачканный грязью полевой мундир со знаками отличия оберста. Но это был не фон Мердер. Это было что-то, поселившееся в его теле и смотрящее на мир его глазами. Что-то очень старое, умирающее, едва способное приводить в движение большое тучное тело. Воспаленные красные глаза слезились, но неотрывно смотрели на Хааса. Дирку показалось, что оберст не сможет сделать и шага, его мумифицированное тело с шелестом рухнет прямо на пороге. Но оберст двести четырнадцатого полка фон Мердер шагнул и удержался на ногах. Затем шагнул еще раз. И еще. И до тех пор, пока не оказался напротив замершего у стены люфтмейстера, отделенный от него столом.

- Вы закончили, - оберст говорил очень тихо и очень медленно, но каким-то образом каждое его слово было разборчиво, - Я могу подтвердить это. Мой полк. Его нет. Мой полк исчез, господа, - оберст издал короткий и болезненный смешок, похожий на фырканье старого больного кота, - Он больше не существует. Полторы тысячи штыков. Все здесь. Один к одному. Все лежат тут, господа. Полторы тысячи, преимущественно мальчишек. Разбросаны на поле. Или здесь. Вы закончили с ними, да? Двести четырнадцатый Его Величества кайзера Вильгельма пехотный полк. Его попросту нет. Нет даже раненых. Вот так. Я командую полком, которого нет. Полторы тысячи мертвых мальчишек. Все лежат, один к одному… Я все видел. С самого начала.

Оберст бормотал, повторяясь снова и снова, слова налезали друг на друга, как неопытные шеренги лендверского ополчения на первом построении, путались, ссыпались беспорядочным ворохом.

Хаас досадливо дернул подбородком, точно потухший взгляд оберста фон Мердера, упершийся в него, был острым клинком, способным порезать кожу.

- Мне пришлось это сделать, - сказал он, - И бросьте лицемерить. Эти солдаты для вас были такими же куклами, как мертвецы для Бергера. Вы бросали их в топку пять лет подряд, поодиночке и скопом, вы смотрели, как они гибнут на колючей проволоке, как скулят, умирающие, среди минных полей, как мечутся в госпитальных койках, стонущие в бреду, с раздробленными костями, оторванными ногами, вывернутыми наизнанку легкими. И не смейте говорить мне о милосердии. Я сделал то, что нужно было, но даже я не смею лить лицемерные слезы, хотя, видит Бог, мне гораздо тяжелее, чем вам.

- Этот человек…

«Унтер! Следите за стариком! – приказал мысленно тоттмейстер Бергер, не открывая рта, - Он сломлен и на взводе, а Хаас провоцирует его. Если потянется к пистолету, перехватите его». И добавил вслух:

- Люфтмейстер Хаас взят мной под арест. Его будет судить полевой трибунал. Надеюсь, после того, как его повесят, тело будет отдано мне. У меня есть на счет него некоторые планы. И если люфтмейстер Хаас полагает, что со смертью все его мучения кончатся, он ошибается, они только начнутся…

- Можете судить его, можете вешать, мне все равно, - оберст фон Мердер пошатнулся и Дирк поборол желание поддержать его за плечо. В каком бы расстройстве чувств ни был оберст, прикосновение мертвеца могло лишь ухудшить его состояние, - Мне неинтересно, что вы сделаете с ним. Я только хочу знать, почему. Почему он убил моих солдат.

- Уверен, суд надлежащим обра…

- Скажи мне! – рявкнул оберст Хаасу, - Скажи мне сейчас! Я хочу знать это. Зачем ты это сделал, магильер?

- Старый палач желает знать, зачем, - Хаас повел плечами. Но руки были стянуты за спиной слишком жестко, чтобы жест удался в полной мере, - Бергер, давайте я расскажу ему? Какая теперь разница? Вам я завещаю свое мертвое тело и делайте с ним, что хотите. Но, пока я жив, это мое дело, ведь так?

- Мне все равно, что вы скажете, люфтмейстер, - отозвался тоттмейстер Бергер безразличным тоном.

Хаас удовлетворенно кивнул. До предела взвинченный, распаленный полыхающим внутри огнем, он был готов биться одновременно со всеми – с полумертвым оберстом, равнодушным тоттмейстером и мертвым унтер-офицером. Он был готов биться со всем миром. Что-то вело его вперед. Что-то, с чем Дирк не хотел бы встретиться.

- А оберсту было бы интересно послушать. Да и унтер-офицер Корф наверняка заинтересуется. Что скажешь, мертвец?

- Мне все равно.

- Ну разумеется! Вы ведь все, все трое хотите это знать. Вас интересуют подробности. Вы хотите знать детали. Вас они возбуждают, как похотливых юнцов – пошлая история. Ведь вы все заодно, вы все повязаны смертью, вы смердите ей, не замечая этого, что мертвые, что живые…

- Я привел вас сюда, чтоб вы ответили на наши вопросы прежде, чем за вас возьмется полевой трибунал, - хладнокровно оборвал его тоттмейстер Бергер, - Если вам охота потрепать языком, я вызову конвой из «Старых Костей», чтоб он отвел вас в более подходящее место.

- Как скажете, - Хаас карикатурно склонил голову в фиглярском поклоне, - Итак, хотите знать, отчего я все это затеял? Да оттого, что вы мне отвратительны. Вы и такие как вы, миллионы таких. Вы – продукты войны и смерти, вы отравляете вокруг себя все, даже воздух. Вы уже уничтожили свою страну, свою родину. Надежнее, чем это сделали бы французские снаряды или английский газ. Германии больше нет. Она мертва, понимаете это, недоумки в форме? Она умерла в муках, растерзанная бесконечной бойней, и теперь ее тело разлагается, как никому не нужный бродяга на леднике в полицайпрезидиуме. Вы кричите о том, что защищаете ее, но это ложь. Нельзя защищать того, кто мертв! А вы – лишь трупные паразиты на ее теле. Все ради Германии! Все силы на защиту немецкого духа! Поднять мертвецов в строй! Вы уничтожили страну и машете над ее гробом своими флагами, похожими на истлевшие тряпки.

- Вздор, болезненное наваждение…- дым, выпущенный тоттмейстером, заколыхался над поверхностью стола. В сочетании с разбросанными по нему вещами и бумагами, образующими подобие взломанных артиллерией траншей, он напомнил Дирку пороховую взвесь, клубящуюся после боя.

- Наваждение? – Хаас визгливо рассмеялся, и от этого смеха оберст фон Мердер вздрогнул, - Вы так давно копаетесь в трупнине, что все забыли. Вы воюете за Германию, не понимая, что сами ее погубили. Люди голодают. В городах каждую ночь находят сотни истощенных тел и стаскивают их в общие могилы, как в Средневековье! И сами города лежат в руинах, разбитые тысячами ежедневно сыплющихся на них авиабомб. Дети и старики уходят в армию, чтобы никогда не вернуться, а женщины и калеки работают на военных фабриках, чтобы было, чем воевать на фронте. Эпидемии испанского гриппа и тифа вырезают целые села, унося больше жизней, чем огонь крупной артиллерии. Моряки, едва шевелящиеся от голода, поднимают красный флаг в Киле – и кайзер приказывает расстрелять их из пулеметов. Демонстрацию в Вене прямо на улице душат газами, как крыс. И все это время станки грохочут, производя пушки, танки, винтовки, каски и штыки! Все для фронта, все для победы великой Германии! Которая сожрет собственных детей и назовет их героями. Страна мертва, слепцы! То, что осталось на ее месте, чудовищно и должно быть уничтожено.

- Вы уничтожили не страну. Вы уничтожили полторы тысячи солдат. Тех самых уставших голодных новобранцев, за счастье которых выступаете.

- Это была неизбежность, - Хаас пожал плечами, - Печальная, но что оттого? Это приблизило окончание войны. А война должна закончиться. В тысяча девятьсот девятнадцатом году от Рождества Христова.

- Хотите, чтоб Англия и Франция растащили Германию на части? Это принесет счастье голодающим и бездомным?

- Этого не будет. Но конец войны, каким бы он ни был, спасет Германию. Не знаю, в какой форме, не знаю, под каким названием. Но война должна быть закончена. Война, в которой мертвецы возвращаются с того света, чтоб выше поднять боевые знамена и вонзить штык в живых. Да, я убил всех этих людей. Для того, чтобы спасти остальных.

- Фанатик, - тоттмейстер Бергер устало покачал головой, - Он служил у меня два года, а я и не подозревал. Фанатичность сродни инфекции, которая поражает мозг. Кажется, он действительно верит в то, что спасал Германию, обрекая на гибель германских солдат. Фанатики готовы вести в будущее только тех, кто с ними согласен, остальные же могут рассчитывать только на смерть.

- Я фанатик? Что ж, господин смертоед, можете называть меня фанатиком. Но в моем будущем, шаг к которому я сегодня сделал, мертвецы не будут воевать за живых! И людоед-кайзер не сможет пополнять свое воинство из солдатских гробов.

Тоттмейстер Бергер ударил по столу ладонью.

- Закончим с риторикой. Про то будущее, что вы уготовили Германии, будете разговаривать с трибуналом. Но сомневаюсь, что вы сможете в ком-то вызвать сочувствие. Я хочу лишь узнать детали содеянного вами. Та группа, о которой вы говорили, «Мистраль», она не существует?

- Конечно же нет. Разведывательной группы «Мистраль» никогда не существовало в Ордене Люфтмейстеров.

- Вы сами придумали название?

- Взял готовое. «Мистралем» назывался корабль, поднятый в воздух умершими много лет назад безумцами, которых охватила слепая гордыня и жажда самоутверждения. Они погибли, эти безумцы, оставшись только в истории нашего Ордена. Мне показалось, что это подходящее название. В нем был особый смысл.

- Значит, вы просто придумали аэрограмму о том, что французы покинули свои позиции и спешно отходят? И о разгроме французов на юге?

- Да, я так и сделал. Но я всего лишь спустил курок снаряженной вами винтовки. Вы так отчаянно хотели боя, победы, тысяч новых трупов… Так рвались поднять свои победоносные тряпки над еще одной зловонной ямой… Вы не могли такого упустить. Я лишь дал вам то, что вы хотели.

- Задуманное не удалось вам в полной мере, Хаас. Роты «Старые Кости» и «Пробитые Черепа» успели подойти. Как оказалось, вовремя. Они встретили французов, переломали им хребет и сами перешли в контрнаступление. Сейчас они добивают последних.

Хаас только развел руками. Точнее, развел бы, не окажись они связаны за спиной.

- Пусть так. Но хоть что-то я сделал. Чудовище лишилось возможности сожрать очередную порцию солдатских тел. Даже рассеченные осколками и пробитые пулями, они будут в безопасности, ведь до них не дотянутся руки тоттмейстеров. Они уже никогда не будут воевать за ваши смердящие мертвечиной патетические возввания! Я спас их. Не от смерти, от вас.

Тоттмейстер Бергер внимательно посмотрел на Хааса. И достал из собственного планшета сложенный несколько раз лист бумаги, уже прилично измятый. Даже это легкое движение далось ему серьезной ценой, пальцы подрагивали, плечи едва выдерживали вес головы.

- Вы дурак, Хаас, - сказал он, - Вы были дураком до того, как попали в Чумной Легион, и остались им же.

- Что такое? – в голосе Хааса появилось беспокойство. Он уставился на лист в руке тоттмейстера с таким выражением, будто тот сжимал отрубленную человеческую кисть, - Хватит лукавить, Бергер! Этих людей вам уже не получить. Слишком поздно. Я отнял их у вас и у вашей треклятой Госпожи.

- Это указ кайзера Вильгельма, - медленно и раздельно произнес тоттмейстер. Интервалы между словами показались Дирку глубокими траншеями, в недрах которых лежали груды мертвых тел, - Издан три дня назад. Я получил его по своим каналам, так как еще тогда решил, что в этом отношении не стоит вам доверять. И я был прав. Правда, я не предполагал, что все зашло так далеко. Тем не менее…

- Указ!..

- Этот указ обязывает всех тоттмейстеров нашего Ордена, находящихся на фронте, в незамедлительном порядке поднимать мертвецов, обнаруженных ими на поле боя, вне зависимости от их чина, возраста, состояния и желания продолжить службу в Чумном Легионе. Прошения о посмертном зачислении отныне не играют никакой роли. Всякий солдат, погибший в бою, вновь становится в строй. Всякий, люфтмейстер.

Оберст фон Мердер прохрипел что-то, схватившись за ворот мундира. Хаас пошатнулся и лицо его исказилось, как у отравленного газом, изрезалось глубокими резкими морщинами. Так выглядят люди, ощущающие приближение собственной смерти – их тело еще борется с ней, и эта бесполезная борьба, идущая под его покровами, отражается на лице чередой мимических судорог.

- Вы лжете… Вы лжете мне, смертоед, - пробормотал Хаас, - Какая глупая попытка…

Тоттмейстер Бергер положил лист на стол, разгладил его ладонью.

- Вот указ, - сказал он, - И если бы вы не были мне бесконечно отвратительны, люфтмейстер, а ваш поступок не казался бы бесчеловечным, я бы посмеялся над иронией судьбы. Говорят, Госпожа умеет ценить хорошую шутку. Но и жизнь от нее не далеко ушла. Все те, кого вы убили, все покойники двести четырнадцатого полка, немедленно поступают в Чумной Легион. Из них будут сформированы новые части под командованием прибывших тоттмейстеров.

- Те тоттмейстеры, о которых говорил Брюннер! – Дирк стиснул зубы, но поздно, слова уже вырвались наружу, - Те, которые прибыли несколько дней назад. Еще до того, как вы получили указ. Это же не случайность, мейстер?

Тоттмейстер Бергер поднял на него глаза, и Дирк в очередной раз подумал о том, насколько же магильер истощил свои силы за последние месяцы. Казалось, жизнь оставила его тело, бросив лишь оболочку, да и та состояла по большей части из форменного тоттмейстерского мундира. Какая-то сила выпила тоттмейстера Бергера до дна, обнажив пересохшие острые камни источника в его душе. Как если бы это не «Веселые Висельники» и пехотинцы фон Мердера гибли все это время, а он сам гиб тысячью смертей, и каждая из них была страшнее предыдущей.

«Он мертв, - подумал Дирк с чувством, которое напомнило ему о страхе, - Повелитель мертвецов, он сам давно умер, и рассудок его – рассудок мертвеца. Столько лет дышать смертью, быть ее вернейшим слугой…»

- У Ордена Тоттмейстеров не бывает случайностей, как не бывает их у самой Госпожи, - сказал тоттмейстер Бергер, вновь поджигая папиросу, - Мы знали, что такой указ будет. Знали заранее. И готовились. Все свободные магильеры были отправлены к линии фронта. Чтобы, как только указ вступит в силу, быть готовыми к действию. Каждый из них завтра станет командиром своего отряда мертвецов. Там, где сегодня гибнут наши солдаты, завтра будут вставать все новые отряды Чумного Легиона.

- Стервятники… - прохрипел побледневшим ртом оберст, - Воронье… Моих солдат!

- Эти солдаты принадлежат своей стране, - спокойно обронил тоттмейстер Бергер, - Той самой, гибели которой так желал Хаас. И они встанут на ее защиту. Теперь уже без ограничений, все разом. Вчерашние герои снова пойдут в бой.

Из Хааса точно вынули душу. Лицо его разгладилось, веки затрепетали.

- Ничего у вас не выйдет… - пробормотал он, силясь улыбнуться непослушными губами, - Думаете, обманули всех, смертоеды? Получили карт-бланш от кайзера на пополнение своих закромов? Этим не кончится. Живые люди не позволят вам преумножать свое могущество на чужих смертях. Все Ордена ополчатся против вас. Вы пересекли грань дозволенного. Вас уничтожат, сотрут в порошок, как чумных крыс, как проказу как…

- Дирк!

Тоттмейстер Бергер выкрикнул это вслух.

Слишком поздно заметил угрозу. Видно, его тоттмейстерское тело безотчетно следовало человеческим, а не магильерским привычкам. Дирк крутанулся, поворачиваясь к безвольному телу оберста фон Мердера. Которое уже не было столь безвольным.

Оберст неожиданно обнаружил умение двигаться быстро, и движение, которым он запустил руку в кобуру на бедре, получилось коротким, плавным. Дирк был уже рядом. Щелкни оберст защелкой кобуры на полсекунды раньше, у него еще был бы шанс. Но теперь, когда «Висельник» почти касался его плеча, шансов закончить задуманное у него не было. Человеческие рефлексы бессильны против мертвой плоти, мышцам которой не требуется горячая кровь.

Из кобуры фон Мердера выглянул массивный черный пистолет. Редко кто из штабных офицеров носит «Маузер», но оберст оказался именно таким. Оружие в его руке начало медленно подниматься. Дирк уже знал, в какой точке перехватит его. Ничего сложного. Короткий удар по запястью, главное не переломать старые кости, потом аккуратно подхватить, толкнуть в сторону… Фон Мердер двигался проворно, как для немолодого и давно не бывшего в бою офицера, но все-таки недостаточно проворно для того, чтоб опередить мертвеца. Он не мог успеть.

Но он успел.

Дирк сам не успел понять, как фон Мердер ухитрился это сделать. Вот его рука еще тянет тяжелый вороненый «Маузер» и тусклый свет керосиновых ламп матовыми медузами отражается на ствольной коробке. А вот пистолет уже смотрит вперед и его узкий ствол совершает последнее, едва уловимое движение, точно указывая вытянутым металлическим пальцем в грудь замершего Хааса.

На лицо люфтмейстера упал желтый лепесток отсвета, отчего кожа на мгновенье показалась восковой. Два метра, отделявшие его от оберста, оказались для пули совсем несущественным препятствием, которое она преодолела прежде, чем Дирк успел закончить свой бросок.

Пуля ударила магильера в шею, немногим ниже подбородка. Она бесшумно вырвала ему кадык, плеснув в стороны черной густой кровью, ударила в стену за его спиной и завязла в бревнах внутренней обшивки. Глаза Хааса выпучились и, если бы не крошечный водопад, образовавшийся в его худой костлявой шее, можно было бы подумать, что он увидел нечто удивительное.

А может, и верно увидел. Некоторым своим слугам Госпожа, говорят, демонстрирует что-то особенное.

Вторая пуля вошла в лоб магильера с легким треском вроде того, что издает подломившаяся ножка стула. Девятимиллиметровая пуля «Маузера» оставила над правым глазом Хааса маленькое аккуратное отверстие, обрамленное тонким алым кольцом, а позади его головы на гладко обструганном дереве обшивки – смазанный сизо-карминовый росчерк. Третья и четвертая пули угодили ему в грудь, заставив тело причудливо изогнуться, откидываясь назад. Пятая пробила флягу на поясе, откуда толчком выплеснулось что-то прозрачное, остро пахнущее спиртом. Шестая прошла на расстоянии ладони от Хааса, не задев его, и только тогда стало видно, как дрожит пистолет в руке оберста.

Люфтмейстер опрокинулся на спину и остался лежать без движения, широко открытыми глазами уставившись вверх. Из-за этого лицо у него выглядело удивленным. И, вместе с тем, был на нем скорее угадываемый, чем видимый, отпечаток, говорящий о том, что впервые за всю свою жизнь Хаас сделался спокоен и согласен с окружающим миром. Смерть научила его смирению.

Только тогда Дирк наконец добрался до оберста. Выбивать оружие из его руки уже не было необходимости – «маузер» фон Мердера сухо клацал спусковым крючком, патронов в обойме уже не было.

- Господин оберст… - Дирк осторожно вынул пистолет из дрожащей руки. Пальцы покорно разжались.

Тоттмейстер Бергер покачал головой.

- Этого я и боялся. Как неудачно.

Сгоревший порох оседал рваными, похожими на туман, клочьями. Сквозь них Дирк видел непроницаемое лицо мейстера с поджатыми губами, и оберста, который продолжал смотреть на распростертое тело. «Должно быть, мы похожи на актеров, стоящих на сцене в заключение последнего акта, - подумал Дирк, отбрасывая горячий и уже безвредный «Маузер», - На уставших актеров какой-то невразумительной и нудной пьесы, которые отчаянно пытаются вспомнить свои последние монологи, понимая, сколь фальшивы слова».

- Я должен был это сделать, - сейчас оберст казался беспомощным стариком, даже тон его голоса из обычно невозмутимого стал каким-то извиняющимся, ломким, - Так надо было. Мне очень жаль.

- А мне жаль самого Хааса, - сказал тоттмейстер Бергер, тоже глядя на мертвого люфтмейстера, - Он не был подлецом, он был дураком. А иной дурак опаснее самого хитрого врага. Я старался держать его на расстоянии, видел, в каком состоянии его рассудок. И, что хуже всего, я не разглядел того момента, когда он дал трещину. Постоянное общество мертвецов сказалось на нем. Безумные идеи, мессианство… Чем-то вроде этого и должно было закончиться. Лучше бы он просто застрелился.

- Он сошел с ума из-за ваших мертвецов, - фон Мердер сказал это на удивление спокойно, без упрека. Судя по бескровному лицу и подрагивающим губам, оберст был опустошен настолько, что едва удерживал себя в сознании, - Это все ваши мертвецы, хауптман…

- Живым и мертвым трудно ужиться, - губы тоттмейстера Бергера на миг дрогнули, образовав что-то, что могло быть улыбкой. А могло и не быть ею, - Когда им приходится сосуществовать рядом, это часто становится испытанием. Думаю, Господь Бог не случайно разделил их. Живому никогда не понять мертвого, а мертвое одним фактом своего существования будет внушать живому бескрайний ужас. И только тоттмейстеры обречены находиться посредине. И не думаю, что этот порядок вещей будет когда-нибудь нарушен. А вы как думаете, унтер?

- Желаете знать мнение мертвеца? – спросил Дирк.

- Я и без того его знаю. Но, может, ваши слова успокоят господина оберста.

- Я офицер, а не философ, - неохотно сказал Дирк, - И стараюсь не рассуждать о таких вещах. Но одно я знаю наверняка – живому и мертвому стоит привыкать друг к другу. И, возможно, учиться. Потому что тот, кто не сможет этого сделать, рано или поздно повторит судьбу бедняги Хааса.

- Привыкать к смерти? – вяло спросил оберст. Он так и не смог отвести взгляда от лежащего на полу тела.

- Да, господин оберст. Мы обречены сосуществовать вместе. Госпожа дарит слишком много возможностей, от ее даров никогда не откажутся. Это значит, что тоттмейстеры будут всегда. Они будут по-разному называться и носить разную форму, но они не исчезнут. И мертвецы не исчезнут.

- Однажды, когда мы второй раз стояли на Марне[1], у меня пропал адъютант, - сказал фон Мердер негромко, и Дирку отчего-то показалось, что сейчас оберст обращается именно к нему, а не к терпеливо слушающему тоттмейстеру Бергеру, - Хороший парень, мне было его жаль. Во время контратаки англичане оглушили его гранатой и взяли в плен. Я был уверен, что больше не увижу его. Мы отступили тогда. Прошло больше недели с тех пор, как Гуро всадил штык в живот фон Белову[2], и дозорные вдруг доложили мне, что мой адъютант вернулся. Оказалось, проклятые томми сковали его цепью с другим офицером, но ночью им обоим удалось бежать. Мой адъютант был крепкий малый, но его товарищу повезло меньше. Он истек кровью на его глазах от случайной шрапнельной пули. Умер и остался скован со своим товарищем по несчастью цепью, которую невозможно было снять. Мой адъютант пять дней добирался в наше расположение. Земля была перекопана до самого ада, и ночами он полз через воронки, волоча за собой мертвеца, а днем, спасаясь от обстрела, сидел в воронках со своим мертвым товарищем. Мертвец стал разлагаться, но избавиться от него было нельзя, и живой тащил мертвого, поддерживая его, как собственного брата, иногда прикрывая своим же телом.

- Смелый парень, - сказал Дирк.

- Был смелым, унтер. Когда он дотащил своего невольного напарника до наших позиций, оказалось, что он рехнулся, выжил из ума. Общество мертвеца сломало его, как выразился ваш мейстер. Он беззаботно болтал с покойником, смеялся его шуткам и даже не хотел снимать цепи. И когда вы говорите про живое и мертвое, которое навеки связано, я вспоминаю этот случай. И мне представляется человечество, которое цепью безрассудной жадности приковано к мертвецу и обречено вечно тащить его. Попутчиком или наказанием, но этот спутник будет прикован к нам. И, может, когда-нибудь мы все рехнемся, как мой несчастный адъютант, а может, мы давным-давно все рехнулись… Что будет дальше?

Последний вопрос прозвучал резко и в обычной манере оберста. Он все еще выглядел едва держащимся на ногах, но период душевной слабости миновал, Дирк понял это по блеску его выцветших, как фландрийское небо осенью, глаз.

- Ничего не будет, - сказал тоттмейстер Бергер, легко махнув рукой, - Я буду свидетельствовать перед трибуналом о том, что люфтмейстер Хаас, изобличенный в измене, бросился на вас, из-за чего вам пришлось применить табельное оружие. Этого будет довольно.

- Я имел в виду, что будет со всеми нами?

Тоттмейстер Бергер хмыкнул, рассеянно постучал папиросной гильзой по столу, выбивая сор.

- На месте вашего полка будут сформированы новые части Чумного Легиона. В штабе – не в вашем, в тоттмейстерском – есть мнение, что их силами французский фронт здесь будет прорван максимум за три дня. Французы ничего не смогут нам противопоставить.

- Мертвая армия… - пробормотал фон Мердер.

- Да. И она будет шагать вперед до тех пор, пока последний мертвец не ступит на мостовую Парижа. Даже если Антанта выставит по танку против каждого пехотинца. Мертвецы очень упорны, господин оберст.

- Я понял вас, хауптман, - фон Мердер слепо зашарил в пустой кобуре, Дирк поднял и вручил ему разряженный «маузер», - Значит, я здесь больше не нужен.

- Вы выполнили свою работу, господин оберст. Дальше делом займутся те, кто создан для этого. Здесь нужны другие… специалисты.

- Мой полк… - лицо оберста на секунду исказилось гримасой то ли ярости, то ли боли, - Он теперь ваш. Ведите его в Париж. Или куда заблагорассудится. Хоть в ад. Двести четырнадцатый Его Величества кайзера Вильгельма мертвый пехотный полк. Под моим началом служили славные ребята, хауптман, они вам понравятся. Славные, смелые, сильные…

- Уверен в этом. А куда вы направитесь?..

- Я всегда буду с ними. Я же командир двести четырнадцатого. Куда они без меня…

Тоттмейстер Бергер внимательно посмотрел на оберста и обронил:

- Это ваше решение. Но я надеюсь, что мне не придется… служить вместе с вами, уж извините за прямоту.

- Не придется, - фон Мердер сказал это с полной уверенностью, - Вам не придется. Я все сделаю правильно. В голову, значит?.. Неважно. Доброго вечера, господа.

Оберст зашагал к выходу из штабного блиндажа. Двигался он так неловко, что можно было предположить, будто у него ампутированы обе ноги, а вместо них стоят грубые неуклюжие деревяшки.

- Доброго вечера, господин оберст, - сказал ему в спину тоттмейстер Бергер.

Изможденный, нечеловечески-спокойный, с темными звездами вместо глаз, то ли человек, то ли высеченная из неотшлифованного грязно-белого мрамора фигура, он изучал собственную ладонь, мгновенно забыв о чьем-то присутствии. Наверняка и мысли у него были такие же, тяжелые и спокойные, как бегущие по непроглядной поверхности холодного моря волны.

И Дирку отчего-то показалось, что самое страшное таится именно за этой поверхностью. Но заглянуть туда не мог никто из ныне живущих, там, отделенная от окружающего мира так же надежно, как Госпожа отделяет своих слуг, жила душа тоттмейстера Бергера, человека, чудовища и магильера.

И внезапно, с беспощадной жестокостью, пришло понимание.

Понимание мягко ударило в грудь, как шальной осколок, и застряло в ней. Ледяная истина, покрытая бритвенно-острыми зазубринами. Столь простая и очевидная, что казалась отражением собственных мыслей, выдернутым наружу. Слишком страшным, чтоб долго смотреть в него. И слишком тяжелым, чтобы можно было забыть.

Истина вырвала из мертвого тела Дирка остатки потрохов, вывернула наизнанку, оглушила. Она была беспощадна, но в то же время проста, а простые вещи не знают чувств, они просто существуют, подчиняясь определенным законам. И эта истина родилась в сознании Дирка не для того, чтоб принести ему мучения. Скорее, напротив, мучения последних дней помогли ему увидеть ее, ясно и отчетливо.

Дирк разомкнул губы:

- Господин оберст!

«Мертвецы очень упорны…»

- Чего вам, унтер? – фон Мердер почти успел выйти. Покосившаяся дверь блиндажа была полуоткрыта.

Отвлеченный от собственных мыслей, с удивлением поднял голову тоттмейстер Бергер.

- Два слова, если позволите. Прежде чем вы уйдете и, возможно, совершите какой-нибудь напрасный и неправильный поступок.

- Унтер, я слишком долго избегал напрасных поступков, - фон Мердер все же остановился. Сейчас он выглядел совершеннейшей развалиной, облаченной в форму оберста с чужого плеча, - Я собираюсь сделать то, что давно следовало. Да чего вам?

- Возможно, это не имеет для вас никакого значения. А может, вообще ни для кого не имеет. Но лучше, если вы будете знать это, когда выйдете отсюда. Дело в том, что вы… Вы не убивали Хааса.

Наверно, фон Мердер был готов услышать что угодно, только не это. Сквозь его усталость, как соль испарины сквозь сукно солдатского кителя, проглянуло удивление. Удивление человека, услышавшего совершеннейшую глупость.

- Объяснитесь, унтер, - потребовал он.

- Вы не убивали люфтмейстера Хааса.

Дирк не оборачивался в сторону тоттмейстера Бергера и оттого не знал, куда тот сейчас смотрит. Но в этом и не было нужды. Он ощущал его присутствие, черный ледяной океан его мыслей, в котором сам Дирк был лишь безвольной щепкой, крошечной и никчемной. Возможно, следующая же волна поднимется и заставит щепку навсегда исчезнуть. Это будет проще, чем мимолетным движением прихлопнуть муху.

«Неважно, - подумал Дирк и с внезапно накатившим облегчением понял, что все это действительно неважно, - Он должен знать. И черт со всеми нами».

- Вы не убивали люфтмейстера Хааса, - зачем-то повторил он.

- Ваши мертвецы выходят из ума, хауптман, - проворчал фон Мердер, - Мало нам живых безумцев… Что несет ваш унтер-офицер?

- Не имею ни малейшего представления, - сдержанно сказал тоттмейстер Бергер, - Но иногда подобное случается. Что-то вроде усталости рассудка. Унтер-офицеру Корфу пришлось много вынести за последнее время, он потерял весь свой взвод. Должно быть…

- Вы не убивали люфтмейстера Хааса, господин оберст.

- Это было бы плохой шуткой, даже если бы я не видел, как мозги этого подлеца выпрыгнули из его головы на стену, когда я спустил курок, - сказал, нахмурившись, фон Мердер.

- Вы выстрелили в него, это верно. Всадили шесть пуль. Но убили ли вы его?

- Будьте уверены, он мертв, как прошлогодняя околевшая лошадь. Уж я-то в этом понимаю толк.

- А в вюрцбюргском казусе?

- Простите?..

- Вюрцбюргский казус, - сказал Дирк, - Я случайно услышал о нем от Ланга, а тот был помощником нотариуса при жизни. Это такой прецедент в юриспруденции.

- Не слышал о подобном.

- Он достаточно специфичен, чтобы не привлекать интереса простых людей. Но суть его проста. Нельзя убить только то, господин оберст, что уже мертво.

- Вы намекаете на то, что этот люфтмейстер был…

- Мертв. Вы только что стреляли в мертвеца.

- Полный вздор! – вспылил фон Мердер.

- Вы говорите это сейчас живому мертвецу, господин оберст, - Дирк усмехнулся, - И это не кажется вам чем-то вздорным.

- Люфтмейстер Хаас был жив, я отчетливо видел это.

- Так ли отчетливо? Вы щупали его пульс? Замеряли дыхание?

- Готов поклясться, что он дышал!

- Заставить мертвеца дышать совсем несложно. Я тоже могу начать дышать, если мейстер того захочет, - Дирк оглянулся на тоттмейстера Бергера, но тот слушал молча, и его лицо выражало не больше, чем каменный барельеф на могильной плите, - И уж совсем несложно обмануть взволнованного человека, подсунув ему марионетку под видом живого собеседника. Несложно для тоттмейстера с изрядным опытом, я имею в виду.

- Вы обвиняете собственного командира? Своего так называемого мейстера?

- Хозяина собственной души, если на то пошло. И, судя по тому, что он позволяет мне говорить, хотя мог бы уложить наповал одним движением брови, он не считает меня серьезной угрозой своему плану. Иначе он бы не дал мне и шанса. Поверьте, уж я-то хорошо успел его узнать…

- Я уже не знаю, кто из вас более безумен, мертвец, или его хозяин… - фон Мердер оскалился, как старая гиена, - Но советую выложить все, что вам известно.

- Хаас никого не предавал. Он был неравнодушным к бутылке нытиком, но он никогда не пошел бы на предательство.

- «Мистраль»! Он заманил нас в самоубийственную атаку!

- Не он. Хаас не имел к мифическому «Мистралю» никакого отношения. И то, что вам сегодня сказало его тело, - Дирк указал на мертвеца, лежащего на спине у самой стены, - было ложью. Произошло преступление. Ужасное преступление.

Хаас удивленно глядел в низкий потолок блиндажа. «Да ладно? – как бы спрашивали его широко распахнутые глаза, - Какое же?»

- Какое же? – спросил оберст, продолжая хмурится.

- Убийство… и кража.

- Что еще за кража, унтер?

- Кража людей, господин оберст, - сказал Дирк, - Ваших людей. Все это было затеяно для того, чтоб похитить у вас их жизни. Указ кайзера, о котором говорил мейстер… Уверен, о нем стало известно не три дня назад, а куда раньше. Новость об этом указе должна была всколыхнуть Орден Тоттмейстеров. Ведь это им волей кайзера давалась необъятная власть. Им, прежде служившим на побегушках у настоящих офицеров, выпал шанс многократно усилить Чумной Легион. Свой собственный смертоносный инструмент, скованный из чужих жизней. Но для инструмента нужен материал. Вы понимаете, какого рода.

- Вы имеете в виду двести четырнадцатый?

- Да, господин оберст. Не знаю, случайно ли на помощь вам направили роту «Веселых Висельников» или уже тогда созрел план, осуществление которого мы видели сегодня. Покойники. Вот что было нужно Ордену Тоттмейстеров для создания новых частей Чумного Легиона. Не единицы, не десятки – тысячи. И сразу. Именно для этого заблаговременно прибыли автомобили с тоттмейстерами – они знали про то, что здесь готовится, и торопились занять свои места, как падальщики при виде умирающего животного. Ведь каждый из них должен был получить свой кусок. С указом кайзера в кармане и таким подспорьем Орден Тоттмейстеров мог пожинать урожай без всяких опасений. Мешало только одно. Несмотря на два штурма за последний месяц, покойников было слишком мало, чтоб удовлетворить их аппетит. Им нужны были свежие мертвецы, сотни и тысячи свежих мертвецов, чтоб сформировать новые роты.

Лицо фон Мердера стало серым, как бетонная облицовка блиндажа.

- Значит, ловушка? – пробормотал он, и голос его клокотал, как у раненного в грудь, - Значит, с самого начала?..

- Да. Они убили Хааса, чтобы использовать его, как говорящую куклу, подсунутую вам. Выдумали отряд «Мистраль» с фальшивыми разведданными. Спровоцировали вас бросить все силы на штурм. Из которого – им это было известно – никто не вернется живым. За утерю стратегически-важной точки они не боялись. Две штурмовые роты Чумного Легиона страховали нас в тылу, втайне от нас самих. Они должны были контратаковать и не пустить увлекшихся французов, но немного выбились из графика. Конечно, для этого пришлось заплатить имуществом Ордена, а именно ротой «Веселые Висельники», но подобные траты легко восполнимы. Чистый доход окупит подобные издержки. Сегодняшний день в гроссбухе Чумного Легиона будет отмечен синим цветом[3].

- Я не один год на этой войне, - отчеканил фон Мердер. Вся его старость, дряблость, усталость оплыли, как парафин со скверной свечи, оставив лишь ярко горящий фитиль. Минуту назад еще совершенно разбитый, теперь он смотрел твердо, словно вместо глаз у него были бесстрастные линзы «цейса» - Я видел вещи, которые можно назвать чудовищными и видел тысячи вещей, которые были еще страшнее них. Но если… - голос все-таки подвел его, прыгнул, - Если… Господи. Если то, о чем вы говорите, правда…

- Мы можем убедиться в этом. Заберите тело люфтмейстера Хааса, пусть его осмотрит врач или фельдшер. А лучше, квалифицированный лебенсмейстер. Я уверен, вас ждут интересные находки. Например, след от ножа в сердце. Или что-то еще в том же роде. Хаас не владел собой, когда воспользовался вашей слабостью, а ваших солдат отправил в ловушку. В этом воля тоттмейстера, полностью управлять рассудком и действиями своих мертвых кукол. Их сила распространяется только на мертвецов. Просто Хаас стал первым. Ему не повезло.

- Хауптман! – Дирк видел, как рука оберста легла на кобуру, но дрогнула и отстранилась, должно быть, фон Мердер вспомнил, что его «Маузер» разряжен. Что не отразилось, впрочем, на его уверенности, - Хауптман Бергер!

- Здесь, господин оберст, - тоттмейстер Бергер иронично козырнул ему. Ледяной океан ни шелохнулся, волны не обрушились на берег. Ни малейшего следа гнева или смущения не было на бледном лице. И вообще ничего не было. Из глаз тоттмейстера Бергера словно смотрела сама вечность, безразличная и уставшая.

- Теперь я требую ответа от вас! Поднимитесь, когда разговариваете со старшим по званию!

Голос оберста лязгнул тем особым металлом, из которого отливают настоящих офицеров, тем, которому невозможно сопротивляться, будь ты хоть тоттмейстер, хоть сам Господь Бог. Тоттмейстер Бергер встал, но не вытянулся по стойке «смирно», наоборот, расслабился почти вальяжно, не выпуская из рук папиросы. Опустошенный и безразличный, он взирал на оберста фон Мердера совершенно равнодушно. Как смертельно-уставший человек разглядывает циферблат часов. Или шкалу прибора, чьи показания ему неинтересны, но чья стрелка приковывает взгляд.

- Я дам вам ответ, - сказал он, - Если вы настаиваете. Что вы хотите знать?

- Мы хотим знать, что обнаружит врач, если осмотрит это тело, - оберст кивнул в сторону мертвого Хааса, - Будут на нем следы от ножа?

- Не будет, - ответил спокойно тоттмейстер Бергер, темные глаза усмехнулись Дирку с белого, как у мертвеца, лица, - Не будет никаких следов. Я был не настолько глуп, чтоб пырять Хааса ножом.

- Вы…

- Обычный яд. Добавленный в вино, почти неощутим. Люфтмейстер Хаас умер два дня назад, господа. И мне было его очень жаль. Он был славным парнем, наш Хаас. Вздорным, резким, совершенно не умеющим держать себя в руках, даже трусливым, но все же славным. Мне очень жаль, что его судьба оказалась предопределена.

- Вы убийца… - прошептал оберст, в его голосе не было гнева, одно лишь безмерное удивление, - Это вас будет судить трибунал… Сдать оружие, хауптман Бергер! Сдать оружие! Вы арестованы мной в связи с убийством люфтмейстера Хааса.

Дирк мысленно напрягся, ожидая, что последует за этим. Оберст, наивный дурак… Стоит тоттмейстеру Бергеру захотеть – и собственное тело Дирка превратится в оружие. Которое раскроит голову фон Мердеру быстрее, чем тот сообразит, что происходит. Оружие, над которым сам Дирк не будет властен. Просто потому, что то ему не принадлежит.

Но тоттмейстер Бергер только покачал головой, как бы удивляясь подобному неуместному упорству, достал из кобуры свой пистолет – тоже «маузер», только компактный, модель десятого года - повертел его в руке и легко положил на стол, как какую-нибудь папиросную пачку.

- Трибунал соберется нескоро, - заметил тоттмейстер Бергер, - Здесь идет война, если вы заметили. Но я могу рассказать кое-что, чтоб не томить ваше любопытство. Итак… Я отравил Хааса два дня назад. Он умер легко и спокойно, уверяю вас. Без тех мучений, которые испытывает заживо освежеванный осколком или попавший под струю огнемета. Его душа отлетела почти мгновенно, и я ее не удерживал. Так что нет, Хаас не мучился, глядя как я использую его тело для низменных и подлых вещей. Наверно, он даже не знал, что умер. «Мистраль» был взят мной из его памяти. Название показалось мне символичным. И я использовал его, чтоб уничтожить двести четырнадцатый полк. Заметьте, господин оберст, я щажу ваши чувства. Не говорю, что это вы уничтожили своих людей, точнее, ваша гордыня. Нет, я готов принять на себя эту ответственность. Более того, именно себя я считаю их убийцей. Почему вы так удивлены? Я недостаточно похож на кровожадное чудовище в человеческом обличье? Вы полагали, что чужие смерти должны меня радовать? Что я сделал это оттого, что так желала моя извращенная натура?

Тоттмейстер Бергер рассмеялся, и от этого смеха Дирка замутило. От смеха или от того, что он сам, как и прежде, был соединен со своим мейстером невидимым проводом, который и держал его над поверхностью океана смерти?

- Я сделал это потому, что люблю свою страну и свой народ, господин оберст.

- Не смейте говорить о стране, мерзавец!

- Почему? В отличие от вас, ради своей родины я поступился тем, что является самым святым для каждого живущего. Я стал убийцей, самолично отдал дьяволу свою бессмертную душу. Потому, что этого требовала Германия. Готовы ли вы, оберст, похвастаться тем же?..

- Замолчите!

- Вот она, настоящая жизнь, - улыбка тоттмейстера Бергера была холодна, как ружейный металл, - Вот он, типичный человек. Он жаждет от тебя подвига, он молит о чуде, но он не хочет знать подноготную этого чуда, потому что внутренне боится его. Все одинаковы. Подвиг должен быть эффектен, возвышен, исполнен благородных чувств. Он должен быть прост и элегантен, как скульптура, которую можно водрузить в подходящем летнем парке, окружить жимолостью и поставить рядом военный оркестр. Все кричат – дайте нам чудо, дайте нам подвиг!.. Только пусть это чудо будет чистенькое, прилизанное и аккуратное. Чудо, заляпанное несвежей кровью, вызовет ужас. Как у вас сейчас, оберст. Вы понимаете, что я сделал больше, чем весь ваш полк за последний год, но вы не можете этого принять. Что ж, при всех своих достоинствах вы всего лишь человек.

- А вы сейчас станете всего лишь мертвецом! – фон Мердер шагнул в сторону стола, на котором лежал пистолет тоттмейстера, но шаг получился коротким и неуверенным, почти старческим.

- Бросьте. Все кончилось. Вы же не просто уличный горлопан, господин оберст, вы стратег, человек аналитического ума, привыкший сопоставлять цифры. А цифры в данном случае сильнее вас. Германия гибнет. В своей привычной форме или иной, она должна была прекратить свое существование еще в восемнадцатом году. Предельное истощение всех ресурсов, мобилизационный паралич, экономический крах, массовый голод, социалистические бунты, агония на всех фронтах. Германию спасли мертвецы. Это они совершили тот подвиг, который вы предпочитаете не замечать, смердящий разложением и отвратительный на вид. Они бьются без усталости на всех направлениях, не зная страха, боли и отчаянья. Им не нужна еда, им не требуются лекарства и увольнительные. Госпожа Смерть, тысячелетиями взимавшая свою дань, обеспечила нас идеальными солдатами, лучше которых никогда и ничего не будет создано.

Фон Мердер дернул головой, как от острой зубной боли:

- Нельзя заменить все армии мертвецами! Нельзя приговорить тысячи людей совершать подвиг по принуждению!

Тоттмейстер Бергер остался холоден, только черные звезды глаз на миг смягчили свое непереносимое сияние.

- Ради Германии и раньше гибли миллионы… Нам нужны мертвецы, господин оберст. Они не просто отвернут катастрофу, они принесут нам победу в проигранной войне. Армии мертвецов прорвут французский и английский фронт, потом русский, американский, итальянский… Наши мертвецы самые долговечные, сильные и надежные. Вы хотели победы, оберст? Вы планировали ее, чертя стрелки на своих картах, строя многоуровневые схемы и сложные теории. Она уже у вас! Четыре-пять штурмовых рот Чумного Легиона, сформированные на базе вашего полка, станут лезвием штыка, который пронзит любую оборону на своем пути. Тысяча мертвецов спасет миллион живых. Скрюченных от голода рабочих на оружейных фабриках, немощных юнцов, не способных удержать на весу винтовку, чахоточных женщин и беспомощных калек. Давайте же, оберст, призовите на помощь всю свою сентиментальность и скажите, что отказываетесь от чуда. Что готовы смотреть на новые смерти, эпидемии и бунты. Давайте! Скажите это в лицо тому, кто убил ваших солдат. Скажите ему, что вам нравится наблюдать за агонизирующими обрубками человеческой плоти в госпиталях и слепыми, безногими, обмороженными инвалидами, которые возвращаются домой. Скажите, что отказываетесь от моего чуда! Это же так просто. Просто швырните мне в лицо эти слова, скажите, что вам не нужен смердящий гнилью подвиг проклятого смертоеда! Смелее, оберст! Смелее!

Тоттмейстер Бергер сделал несколько шагов по направлению к фон Мердеру. Гибельный черный огонь полыхал в глазницах. Бледные губы скривились в гримасу, которую уже сложно было назвать улыбкой.

Дирку доводилось встречать подобные у мертвецов. Тронутые трупным окоченением мимические мышцы обычно порождали нечто схожее.

Оберст сломался. Плечи ссутулились, безукоризненная прежде осанка впервые за долгие годы оказалась нарушена. Словно из фон Мердера вынули то, что поддерживало его изнутри, какую-то ключевую деталь его тела, самую главную кость, важнейшую точку его внутренней обороны. Его душа, должно быть, сама стала похожа на разгромленный штаб с измочаленными, валяющимися на полу, картами, навсегда замолкшими телеграфными ключами и свисающими телефонными проводами. Фон Мердер, каким знал его Дирк, исчез. Фронтовой офицер, высокомерный, проницательный, уверенный в себе, сменился дрожащим стариком в перепачканном, висящем мешком, мундире.

- Давайте, оберст! – подбодрил его тоттмейстер Бергер, подступая еще ближе, - Откуда у вас этот страх? Отрекитесь от Госпожи и ее презренных слуг! Изгоните мертвецов прочь в их сырые могилы! Скажите им – убирайтесь, а мы отправим следом за вами на тот свет еще тысячу, десять тысяч, миллион человек! Мы задушим их газами, отправим на минные поля, раздавим танками. Только бы не принимать вашу подачку! Только бы не связываться с тоттмейстерами! Мы, живые люди, слишком чисты для этого! И мы загоним в кровавую яму всех, до кого сможем дотянуться, изуверски убьем свои семьи и искалечим свою страну – лишь бы оставить это право на чистоту за собой. До гробовой доски! Говорите, чтоб вас!

Оберст фон Мердер молча повернулся и двинулся к выходу. Он шел, как совершенная развалина, медленно, прихрамывая, голова дергалась в такт судорожным шагам. Лицо – посмертный слепок из треснувшего грязного гипса. Дирк думал, что тот так и выйдет молча, но тот обернулся на пороге.

- Вы совершенно правы, тоттмейстер, - сказал человек в форме оберста и с лицом мертвеца, - Я не буду с вами спорить. И отдавать вас под суд тоже не буду. Вы совершенно правы. И потому, я полагаю, уже достаточно наказаны…

Дверь заскрипела, пропуская его. Тоттмейстер Бергер некоторое время рассеянно смотрел на перекошенную створку – точно собирался что-то произнести, но забыл.

- Умный старик, - сказал он наконец, без сил опускаясь в кресло, сам едва живой, - Все понял верно. Другой бы упрямился, лгал, угрожал… Наверно, он действительно любит свою Германию. Тем хуже для него. Любовь редко уживается с… подвигом. Чувства разной природы.

- Вы намеренно сделали это, мейстер, - сказал Дирк.

Он ощущал опустошенность мейстера и опустошенность внешнего мира. И пустоту в собственной груди. Гнев, страх, неуверенность – все эти чувства покинули его много, может, тысячи лет назад. Он не скучал по ним. Но сейчас пустота была особенной. Внутри него, под пробитым во многих местах грязным панцирем, переломанными ребрами и заплесневелыми остатками сердечной мышцы, сейчас царила пустота сродни той, что окружала штабной блиндаж.

Засыпанные траншеи старых убеждений. Покосившиеся остовы веры с размолотыми снарядами капонирами. Клочья старых страхов, свисающих с ограждений. Труха воспоминаний под ногами.

Дирк заглянул в эту внутреннюю пустоту. От нее разило порохом, чья горечь на языке напоминала привкус уверенности. Болезненной, страшной и отвратительной уверенности в чужой правоте.

- Что? – тоттмейстер Бергер с удивлением взглянул на Дирка.

- Вы сами позволили ему узнать правду, мейстер.

- Управлять живыми – не в моей власти.

- Но я-то мертв. Вы ведь наперед знаете мои мысли, мейстер. Вы могли запечатать мне рот еще прежде, чем я открыл его. Вы могли заставить меня откусить себе язык.

- Я и сейчас могу это сделать, унтер.

В голосе тоттмейстера Бергера не было угрозы. Вещам не угрожают. Какой смысл грозить тому, кто принадлежит тебе душой и потрохами?

- Вы намеренно позволили мне говорить. Рассказать фон Мердеру про обман, про Хааса.

- Обвиняете меня в том, что я недостаточно жесток? – тоттмейстерская бровь приподнялась, - Интересно. Таких обвинений мне слышать еще не приходилось.

- О, вы сделали это не из милосердия.

- Тогда отчего же?

- Личные счеты. Что-то вроде мести, полагаю.

- С этим стариком? – тоттмейстер Бергер устало, но с удовольствием рассмеялся, - Унтер, я знаком с десятками таких фон мердеров! И каждый из них скорее подаст руку бешенной собаке, чем мне. Меня ненавидит, презирает и боится столько людей, что вздумай я сводить счеты с каждым из них, на все прочее не хватило бы и жизни.

- Не с ним. С собой. Вы мстили себе, мейстер.

- Вы спятили, Дирк. Странно, что я не заметил этого.

- Я могу сойти с ума только после вас. Впрочем, это, наверно, уже произошло… Вы специально позволили фон Мердеру узнать детали плана, я лишь помог вам в этом. Вы хотели услышать из уст оберста те обвинения, с которыми давным-давно смирились. Вы хотели наказания, мейстер. Чтобы кто-то в лицо назвал вас беспринципным ублюдком, который играет чужой жизнью и смертью. Хладнокровным психопатом, отправляющим на смерть сотни человек. Или даже душевнобольным выродком, который считает, что установил с самой смертью особые отношения. Вы хотели услышать от фон Мердера то, в чем уверились сами и чему хотели подтверждения. Вам просто не повезло. Оберст сломался. Он был человеком долга и принял ту правду, что вы ему дали. О мертвецах, которые спасут Германию. И долг не позволил ему идти против этой правды. Он вдруг понял, что лавровые венки победы, подвиги и несгибаемое мужество, словом, все то, чему он посвятил жизнь, это вздор. И для того, чтоб выиграть войну, надо хладнокровно убить своих собственных солдат. Чтобы совершить высочайшее благо, надо совершить не имеющее прощения зло. Он, сам отправивший немало человек на верную смерть, вдруг понял истинный вкус победы, к которой всегда рвался. Осознал парадоксальный цинизм этой ситуации.

- Вы забываетесь, унтер.

Прозвучало холодно и грозно. Достаточно грозно, чтоб любой мертвец на месте Дирка счел бы за лучшее заткнуть собственный рот, хоть бы и кулаком. Но Дирк был единственным мертвецом, разделившим с тоттмейстером Бергером трагедию и триумф его последнего боя.

Пустота – понял Дирк – вот, что роднило их сейчас, человека и мертвеца, командира и солдата, героя и чудовище.

Пустота поля, над которым уже отгрохотал бой. Оставившая только горький вкус пороха и понимания.

- Мы связаны, мейстер. Вы хозяин, а я всего лишь безвольный раб вашей магильерской силы, ходячий мертвец. Но иногда даже слуга может подслушать, о чем говорит его господин. И я услышал, о чем говорит ваш разум сейчас.

Тоттмейстер Бергер кивнул:

- Магильерская мысль – странная штука, унтер. Она дает единение живой и мертвой материи, но водораздел между ними делается все тоньше и тоньше с каждым годом. Вы всегда были прозорливы, Корф, и я рад, что определил вас к «Веселым Висельникам».

- Ваша мысль – это цепь, мейстер. Она приковывает меня к вам, но и вас ко мне.

- Звучит немного претенциозно, но вполне отражает суть, - тоттмейстер Бергер одобрительно хлопнул Дирка по плечу, - Граница между живым и мертвым подчас бывает необычайно зыбка… Тот, кто долгое время командует мертвецами, рано или поздно начинает теряться в звеньях этой самой цепи. Кто мертв, а кто жив? Я – вместилище двух сотен мертвецов или «Висельники» – отражения меня? Над кем из нас сильнее подшутила Госпожа?..

- Мы – одно целое?

- В некотором роде, унтер, в некотором роде. Во мне – все вы. Во мне – простодушие Классена, педантичность Тоттлебена, напористость Клейна, садизм Варги, преданность Шеффера, гордыня Мертвого Майора и ярость Эшмана.

- А что вам досталось от меня?

- От вас мне досталось самое худшее, Корф. Ваша отвратительная вера в человечество. Ваша больная ноющая совесть, слабая и трусливая. Сколько же хлопот она мне принесла…

- Мне от нее тоже порядком досталось.

- Значит, я жажду кары, а?

- Так точно, мейстер. Несмотря на все то, что вы сказали оберсту, вы не можете простить себя за то, что обрекли на смерть полторы тысячи человек. Вы можете придумать множество подходящих оправданий и еще больше уместных доводов. Даже полевой трибунал, заслушав ваши доводы, освободит вас, а то и назовет надеждой Германии. Но вам не нужен суд. Вы ищете не справедливости, но наказания… Вам некуда скрыться от мысли о совершенном. Вы убили множество людей. С благой целью или нет, собственными руками или чужими – все это неважно. Вы уже поняли, что не сможете дальше жить с этой мыслью. Как мир фон Мердера оказался разрушен, столкнувшись с чем-то, что не могло уложиться в него, так и ваш дал трещину. И вы понимаете, что заделать ее не удастся. Подвиг, который вы готовили, уничтожил и своего создателя. Вас.

Тоттмейстер Бергер слушал молча. И, даже когда Дирк закончил, все еще молчал, как будто его слух до сих пор улавливал те слова, которые застряли в воздухе между ними. Как и оберст, он казался сильно постаревшим, но если фон Мердера его ноша сломила, разрушив даже внешнюю оболочку, тоттмейстер Бергер в остальном мало переменился. Его присутствие Дирк ощущал и мысленно, хоть тот молчал. Прикосновение пронизывающего ветра, пробирающее до кости, влажное, тревожное. Такое можно ощутить, если пройтись промозглым ноябрьским днем по аллее парка. Липкое и трепещущее прикосновение к самой душе, вымывающее из нее завалявшиеся там крохи тепла.

Снаружи блиндажа стояла фландрийская весна, немного душная, еще скованная, но в этой скованности как будто просматривалась наигранность – так порочная красота юной проститутки из военного борделя кутается в стремительно тающие покровы целомудренности, уже зная, что скоро придется их сорвать. Но внутри, за толстыми стенами и броневыми заслонками уже наступила осень. И Дирк на несколько секунд закрыл глаза, чтобы наверняка ощутить ее присутствие. Никто не знает, сколько у него осталось этой осени.

- Вы правы, унтер. Вы можете существовать с простреленной грудью, но вы мертвы и у вас нет выбора. А у меня он есть. Более того, я этот выбор уже сделал.

- Вы ведь специально не отвели «Веселых Висельников» в тыл и сами остались здесь, встречать французский удар. Рассчитывали, что мы погибнем здесь все. Мертвые герои и их создатель.

- Нам это почти удалось.

- Почти. Но вы не остановитесь. Вы сделаете это еще проще и банальнее.

- Верно, - согласился тоттмейстер Бергер и взял со стола пистолет, не успевший, должно быть, остыть после того, как магильер касался его в последний раз, - Раз уж оберст не прикончил меня сам, к чему я упорно его приглашал… Осень? Странные у вас мысли, унтер. Но они мне подходят. К тому же, вполне возможно, что это и мои мысли тоже. Значит, осень. Держите.

Он внезапно протянул пистолет Дирку. Рукоятью вперед. Тот принял его, осторожно, как если бы на ладони тоттмейстера лежал сложный и опасный механизм. Удивительно легкий – как если бы в его руке лежало не сложное устройство, а лишь мысль, воплощенная в причудливой форме.

- Зачем?

- Чтобы подвести черту, - спокойно пояснил тоттмейстер Бергер, обжигая его своим взглядом, - Самоубийство – грех. Впрочем, это в некотором роде и так будет самоубийством… Все в порядке. Я не буду оставлять слезных записок или писать покаяние. Я всю жизнь существовал в особых отношениях с Госпожой и знаю, что она не любит сложные ритуалы. А больше мне обращаться не к кому. Вы спустите курок, унтер.

- Что случится, когда я это сделаю?

- Осень закончится, унтер. Для нас обоих и для прочих «Висельников», которых я не успел отпустить. Мы все вернемся с войны домой. Пустота… Нет, эта пустота не закончится. Просто из нее исчезнем мы. Больше… никакого пороха.

- Я умру сразу же после вас, так ведь?

- Вы уже мертвы, унтер. Но да, ваше существование прекратится сразу после того, как остановится мое сердце. Может, затянется на секунду или две. Это индивидуально у каждого тоттмейстера. У вас будет еще две секунды, чтобы жить. Вы успеете обрадоваться. Не будьте дураком, разумеется, я знаю это. Вы ненавидите меня, ненавидели с самого начала. Как мучителя, убийцу и просто тоттмейстера. Поэтому я и подумал, что вам это доставит удовольствие. Поэтому и оставил только вас, а не Йонера или прочих.

- Наверно, доставит, - Дирк переложил пистолет в правую руку, рефлекторно проверил патроны. «Маузер» был заряжен, - Здесь? Сейчас?

- Здесь. Сейчас, - подтвердил тоттмейстер Бергер, - Мы и так слишком долго шли сюда. Просто в лоб… Да, вот так. Так хорошо.

Тоттмейстер Бергер прикрыл глаза, облизнул губы. Руки его обвисли, как у старого садового пугала. Дирк улыбнулся, подумав о том, что мейстер пытается принять удобную позу перед тем как воссоединиться со своей старой приятельницей.

- Кстати, раз уж… В общем, осенью часто сжигают листья. Мы долго служили вместе, унтер Корф, но наверняка есть что-то, чего мы не успели сказать или сделать. Надо избавиться от этого балласта. Сжечь листья.

- Собираетесь в чем-то раскаяться, мейстер?

- Нет, просто случайно вспомнилось. Это я убил Мерца. Он был очень стар, а вы долго тянули и не могли решиться заменить его. Это мучило вас обоих, я знаю. Поэтому я разрешил ситуацию максимально безболезненным способом. Вложил ему в руку оружие и комиссовал. Старый Мерц сполна отдал свой долг и убыл на отдых.

- А Крамер? – зачем-то спросил Дирк.

- Ему я не помогал. Он сам прыгнул под танк. Что ж, для некоторых это самый удачный вариант… Ну что, готовы? Или тоже хотите сжечь свои листья?

- Мои «листья» уже сгорели, мейстер.

- Вспомните, что вы оставили незаконченным в этом мире.

«Ничего», - хотел было сказать Дирк. Потом вспомнил.

В пустоте, которую он оставлял, была еще одна вещь. Про которую он совсем забыл.

Смешная, нелепая вещь, не ценное имущество вроде него самого.

- Книга…

- Что за книга?

- Один глупый стих из книги Йонера, я читал его как-то. Почему-то он пришел мне на ум. Ни разу не слышал его до конца, а сейчас стало вдруг любопытно.

- Книга при вас?

- Так точно, - повозившись, Дирк свободной рукой вытащил из планшета книжицу, снятую с тела Херцога. Она была потрепана, обложка запачкана чем-то заскорузлым и серым.

Но когда Дирк коснулся среза страниц пальцем, она послушно открылась. Должно быть, на том месте, на котором ее открывали чаще всего. Аккуратные черные шеренги букв выстроились на дешевой тонкой бумаге, какие-то хрупкие и вместе с тем невыразимо окончательные – как ухоженное солдатское кладбище посреди девственного снега. Снег часто выпадает, как только заканчивается затянувшаяся осень.

- Читайте! – приказал тоттмейстер Бергер вдохновенно, прикрывая глаза, - Читайте, унтер-офицер Корф! И как только дочитаете до точки, поставьте свою собственную.

Дирк начал читать. Это получалось у него плохо, буквы плыли перед глазами, строки путались.

Но он знал, что дочитает до конца.

И шли они с музыкой чиндрара

Далее – по грунтовой.

И болтался солдат под крики «ура»,

Будто в метель слепой.

Котам и собакам – им только б выть,

А с поля – крысиный хор.

Они не хотели французами быть,

Ведь это такой позор.

И когда через сёла они шли,

Вдовы встречали его.

Деревья кланялись издали,

И всё было – в честь него.

С чиндрара и до новой судьбы!

До новых смертей и ран!

И мёртвый солдат посреди толпы,

Как обезьяна пьян.

И когда через сёла они шли,

То был он закрыт толпой.

Так много их было – тех, кто вели

Его на грядущий бой.

Орали вокруг из последних сил

И в честь него пели они.

Единственно б сверху он виден был,

Но сверху – лишь звёзды одни.

Но звёзды – они, увы, не всегда:

Утро вспыхнет зарёй.

И только солдат всё идёт туда

Где он умрёт как герой.

Прочитав последнюю строфу, Дирк увидел точку. Она была совсем небольшой - просто угольно-черная окружность с твердо очерченными краями. Похожая на глазок в темную комнату или пулевое отверстие.

Трепещущее, как раненая птица, ощущение эйфории разорвало его грудь изнутри, тяжело вспорхнуло, избавляясь от холодной и больше не нужной оболочки. В окружающем мире что-то стремительно менялось, но Дирк уже не мог сказать, что именно, его чувства вдруг замедлились, не поспевая за происходящим, как партия запозднившегося рояля – от мельтешения кадров на большом экране синематографа.

Дирк хотел увидеть тоттмейстера Бергера, но не смог этого сделать. Все его сознание оказалось поглощено строчкой в конце строфы, которая, вырвавшись вдруг с пожелтевшей страницы, стала центром всего сущего.

И точка эта ширилась и росла до тех пор, пока не поглотила весь мир – и самого Дирка.

/ декабрь 2011 г. - февраль 2013 г./

Одесса

[1] Вторая Битва на Марне произошла 15 июля — 5 августа 1918.

[2] Анри Гуро командовал 4-й французской армией, против которой сражалась 1-ая германская армия генерала Фрица фон Белова.

[3] Гроссбух – книга бухгалтерских отчетов. Записи о доходах обыкновенно делаются синим цветом.