Человек не связан с землей,

если в ней не лежит его покойник.

Габриэль Гарсиа Маркес

Если оберст фон Мердер рассчитывал, подобно тоттмейстеру Бергеру, на туман, фландрийский апрель должен был обмануть его ожидания. Белесо-серое небо было чисто, как свежепостиранный платок, и пахло также – свежестью и крахмалом. Пехотинцы двести четырнадцатого полка, занявшие места в траншеях первой линии, украдкой дышали в ладони и ежились. Разжигать костры и курить приказом оберста было строжайше запрещено. Страх перед вражескими наблюдателями оказался беспочвенным, по крайней мере, Дирк, приникнув к покрытому росой «цейсу», не мог разглядеть во вражеских траншеях ни бликов оптики, ни движения, ни мелькания касок, словом, ничего, что могло бы выдать присутствие в них хоть кого-то.

С расстояния французские траншеи, похожие на изломанные, оставленные плугом, линии, выглядели не очень внушительно и явно уступали тем, которые возвели в прошлом кайзерские штейнмейстеры. Но Дирк был уверен, что оборудованы они со знанием дела – все-таки не напрасно сидели в них французы столько времени. Они, конечно, бездельники, но наверняка успели вкопаться в землю достаточно глубоко, чтоб отразить не одну и не две атаки.

Пехотинцы фон Мердера прижались к земле, истончившимися нервами ощущая скорую близость команды, как приговоренный к смерти ощущает близость того миллиметра выбранного свободного хода спускового крючка, который станет последним в его жизни. Ожидание этой команды заставляло их нервничать, тощие тела, обтянутые ветхой истрепанной тканью, подрагивали. Точь-в-точь гончие псы, ощутившие слабость сдерживающего их поводка. Энергия, заключенная в этих щуплых грязных телах, искала выхода – пехотинцы в последние минуты перед боем оправляли на себе амуницию, проверяли гранаты, без всякой необходимости крутили в руках винтовки.

- Вон мои парни, - сказал Крамер, точно забывшись, в голосе слышалась гордость, - Молодцы, не теряются. У них хороший командир, я его знаю. Жаль, не могу шепнуть им слово напоследок. Я всегда держал небольшую речь перед боем.

- Если вас угораздит показаться им на глаза, они рванут вперед с такой скоростью, что уже к полудню перегонят французов… - пробормотал кто-то позади.

Крамер сделал вид, что не расслышал реплику Мертвого Майора. А может, и в самом деле не расслышал. Сейчас он мысленно был среди своих штурмовиков. Они выделялись на общем фоне, как могут выделяться щенки бульдога среди дворняг. На первый взгляд, мало чем отличающиеся, такие же оборванные и тощие, они готовились к бою с какой-то обстоятельной и даже демонстративной неспешностью. Как если бы собирались к полевой кухне за обедом. Взгляды у них были серые, неприветливые, под такие никто не спешил лезть. Как и раньше, штурмовики двести четырнадцатого полка имели свой взгляд на экипировку. Обвешивались громоздкими связками гранат на специальных крючках, носили саперную лопатку в особом положении, позволяющем мгновенно выхватить ее и разить, как топором, держали под рукой сразу несколько пистолетов. Если для прочих пехотинцев война была выжимающим кишки ужасом, штурмовики видели в ней лишь ремесло. Опасное, грязное, для многих смертельное. И к выполнению своей работы они готовились с обстоятельностью профессионалов. Осталось их совсем мало, хорошо, если наберется полный взвод.

«Висельники» наблюдали за приготовлениями к штурму с отведенного им участка на переднем крае. Под нужды «листьев» Дирк занял хорошо обустроенный участок траншеи с основательным блиндажом, где имелись все удобства для наблюдения в виде амбразур и перископа. Отличная возможность созерцать поле боя, которое сегодня, впервые за многие месяцы, станет просто полем.

Сам Дирк укрылся внутри блиндажа, оставив при себе командиров отделений. Вызвано это было не соображениями безопасности, лишь удобством наблюдения и координации действий взвода. А может, сыграла роль старая фронтовая привычка – любая крыша над головой лучше капризного неба, по малейшему поводу извергающего осточертевший дождь…

- Балет какой-то, - ворчал неподалеку Клейн, - Постановка. Наступали бы сами, мы здесь нужны, как штабному писарю – вторая задница. К чему все это, если сопротивления не ожидается? Балет…

Обычно французы по заведенной традиции начинали вялый артобстрел еще с ночи, но сегодня рассвет разливался над землей почти в полной тишине, не потревоженный утробным гулом канонады.

- Меньше слов, господин ефрейтор, - Дирк оборвал командира пулеметного отделения одним только взглядом, - Приказы мейстера не обсуждаются, как вам известно. Если «Висельники» здесь, значит для нас может найтись работа. Напоминаю, как только последние атакующие группы покидают траншеи переднего края, мы занимаем их и продолжаем наблюдение оттуда.

- Так точно, господин унтер-офицер, - Клейн прикусил язык, - В полной готовности. Может, и нам немного французов перепадет… Только рад буду.

- Сегодня пирушка у фон Мердера, - фыркнул скучающий возле блиндажа Шкуродер-Зиверс, - А мы здесь как няньки. Чтоб за столом не поперхнулся, значит…

- Рядовой Зиверс, тишина!..

Обычно сигналом к наступлению была осветительная ракета или слаженный артиллерийский залп. Но сегодня фон Мердер, даже имея дело с брошенными вражескими позициями, не собирался заблаговременно демонстрировать свои намерения. Сигнал разнесся по траншеям неслаженным перестуком – пехотинцы хлопали друг друга по плечу, тут же поднимаясь в атаку. «Окопный телеграф».

Дирк улыбнулся. Каковы бы ни были личные качества командира двести четырнадцатого полка, война его многому научила. И теперь он не просто хотел взять главный приз, как переспевшую грушу, которая сама свисает в ладонь. Он хотел сделать все безукоризненно, по своим правилам. Вознаградить себя за все причиненные французами неприятности.

Пехотинцы выскакивали из окопов, мягко, как коты, беззвучно отталкиваясь стоптанными сапогами от земляных стен и металлических скоб, подтягиваясь на специальных крючьях. Одна фигурка за другой покидали траншеи, превращаясь в колеблющиеся угловатые силуэты на фоне перепаханной земли. Силуэты быстро сливались в пехотные цепи, подгоняемые ефрейторами и унтерами, те держались немного позади, приготовив револьверы, сигнальные ракеты и свистки. Разрыхленное поле, изъязвленное сотнями воронок, мертвое, как лежащий на прозекторском столе полурастерзанный труп, дрогнуло и превратилось в коричневый океан, покрывшийся колеблющимися человеческими волнами. Со стороны этих волн доносился звук, действительно отдаленно напоминавший морской рокот, но звук сложный, не раскладывающийся на составные части, словно одновременно состоящий из шуршания, треска, стука, выдохов, скрипа кожи…

Пулеметные команды тащили тяжелые тупорылые «машингеверы», то и дело спотыкаясь в мягкой земле. Через каждые двадцать метров они укрывались со своим орудием в воронке, чтобы прикрыть при необходимости наступающие порядки. Но необходимости не было. Похожее на залапанное грязное стекло небо над французскими позициями оставалось спокойно и бесстрастно, его не потревожил ни один выстрел, ни один крик, ни одна ракета. Подстегиваемое этим доносящимся гулом, внутри Дирка о ребра затерлось что-то тревожное, ноющее. Поначалу он не смог определить, что было источником этого чувства, потом понял. Зрелище было слишком фантасмагоричным.

Бескрайнее развороченное поле, заполненное сотнями бегущих в полном молчании людей. Ни единого выстрела. Какой-то странный и жутковатый сон. Только он уже несколько лет не видел снов.

Все новые и новые пехотные цепи возникали у переднего края германских траншей и, помедлив какой-то ничтожный промежуток времени, качнувшись, выбрав возникшую слабину между звеньями, уверенно тянулись вперед, увлекая друг друга. В этом движении было что-то завораживающее, что-то сродни тому чувству, которое испытываешь, запрокинув голову перед высокой колокольней.

Полковые орудия молчали, но Дирк был уверен, что немногочисленная обслуга батареи сейчас тоже замерла в готовности, панорамы выставлены, снаряды в стволе, достаточно только рвануть шнур. А может, стрелять и вовсе не придется. Не исключено, что пехотинцы фон Мердера, ворвавшись на вражеские позиции, не встретят не только сопротивления, но и вообще чьего бы то ни было присутствия. За минувшие сутки даже тыловые остатки французских войск могли разбежаться как тараканы. Немногие рискнут сидеть в окопах с одной винтовкой на пятерых и ждать, пока боши сообразят ударить. Конечно, есть еще танки – эти вряд ли успели уйти далеко, слишком уж тихоходны. Но с танками пехота разберется. Облепит, как наглые муравьи облепляют неуклюжего жука, выведет из строя спонсоны, ручными гранатами перебьет траки – и грозный некогда зверь заревет в бессильной ярости…

- Вперед, - Дирк хлопнул стальной перчаткой по наплечнику Крамера, - Ефрейтор, выводите взвод в первую траншею. Будем надеяться, что пехотинцы фон Мердера достаточно нагрели траншеи своими задницами.

Для Крамера это не составляло труда, ему приходилось командовать и куда большими отрядами, пусть даже эти отряды состояли из живых людей. Он подал знак командирам отделений, указал очередность и направление, сам встал во главе. «Висельники» двигались в траншеях легко, несмотря на доспехи, могло показаться, что они перекатываются в них. «Это наш мир, - отстраненно подумал Дирк, наблюдая из своего блиндажа за тем, как Крамер ведет «листья» вперед, уверенно минуя лазы, перегородки и крутые повороты, - В нем родились, в нем и живем. Траншейная форма жизни. И то сказать – жизни ли?..»

«Висельники» занимали новые места согласно заранее согласованному Дирком плану. Самую первую траншею заняло отделение Тоттлебена. Когда-то, когда зарево Мировой войны только обожгло дряблую плоть Европы, первая траншея укреплений считалась основной, сосредотачивая в себе большую часть огневой силы подразделения. Однако тяжелые пушки под управлением артиллерийских корректировщиков и штурмовые части быстро внесли изменения и в этот раздел тактики: именно траншеи переднего края принимали на себя всю сокрушающую мощь первого удара, отчего обороняющие их войска несли неоправданные потери. Согласно последним тактическим наставлениям, траншеи переднего края занимались наблюдателями, одиночными пулеметными расчетами, снайперами и небольшими группами поддержки. Основные пулеметные расчеты располагались в глубине обороны, с таким умыслом, чтобы, с одной стороны, не попасть под первый же удар наступающих, а с другой – иметь возможность сосредотачивать огонь в любом направлении.

«Оборона должна быть не каменной, но гибкой и пластичной, - вспомнил Дирк утвержденную штабом инструкцию, прочитанную еще в прежней жизни, - Оборону отряду должно вести не в первой траншее, но за нее, по мере необходимости отступая для последующего формирования мобильных и стремительных контратакующих групп».

Но в сегодняшнем бою инструкции им не пригодятся.

К тому моменту, когда «Висельники» заняли переднюю траншею, пехотинцы фон Мердера миновали уже добрую половину разделяющего позиции поля. Дирк, хоть и знал об истинном положении вещей, подсознательно ждал какого-нибудь внезапного резкого звука. Пулеметного стрекота или уханья пушки. Он ожидал, что вот-вот французские позиции проснутся и пригвоздят серые волны к земле яркими вспышками. Но с каждой секундой делалось все очевиднее, что французы молчат. За изломанными, едва угадываемыми линиями брустверов царила тишина. Ни сигнальных огней, ни тревожных свистков, ни окриков наблюдателей.

Пехотные порядки, залегающие, вновь поднимающиеся из земли давно прошли ту отметку, на которой их могли бы заметить обороняющиеся. Можно не сразу разглядеть в неверном рассветном свечении ползущий взвод, но наступающий едва ли не строевым шагом полк?.. Чтоб не заметить подобное, французы должны быть поголовно пьяны.

Значит, Хаас был прав.

Французские траншеи пусты. Дирк представил, как первые пехотные волны ворвутся в них, не встречая сопротивления. Брошенные траншеи всегда выглядят мерзко. Разбросанные вещи – винтовочные обоймы, папиросные пачки, фонари, котелки, самодельные карты, нитки, открытки, кокарды, вещмешки, катушки кабеля, сапоги, зубной порошок, шприцы, молитвенники, медали… Вещи, уже забывшие тепло рук, которые когда-то их касались, брошенные грудами, втоптанные в землю, сиротливые, беспомощные. И вот уже пехотинцы врываются в брошенный на произвол судьбы полевой госпиталь, где в койках лежат бледные и полупрозрачные, как медузы, раненные. Кто-то уже мертв, но его некому даже вынести. Кто-то испуганно кричит по-французски, кто-то отчаянно пытается дотянуться до оружия. Но пехотинцы фон Мердера затопляют все убежища, казармы и склады упругой и сильной серой волной. Они еще помнят недавний позор, помнят свое бегство и едкую горечь позора. Вот где-то хлопает первый выстрел. За ним второй. И сразу – сбивающийся, вразнобой, визжащий хор…

- Докладывать мне о расстоянии до переднего края, - приказал Дирк Эшману, сам не зная, зачем, - Через каждые сто метров!

- Не хотите упускать даже мельчайшей детали этого спектакля? – голос за его спиной был тяжел и хрипл, точно это горная лавина несла в себе слова-глыбы вперемешку со льдом и камнем, - Сегодня у вас, пожалуй, лучшие места.

Дирк повернулся и уперся взглядом в черную сталь, во многих местах покрытую вмятинами и обожженную. Кое-где она была тронута ржавчиной – рыжие оспинки походили на шлейф звезд в непроглядном ночном небе. Большая неповоротливая туша каким-то образом сумела протиснуться внутрь блиндажа и теперь наблюдала за самим Дирком – как он сам наблюдал за полем боя. Глухой шлем уставился на него провалами мертвых глазниц.

- Явление Командора… - буркнул от перископа недовольный Эшман.

- Штерн!..

- Он самый, господин унтер-офицер, - прогудел шлем, - Я слышал, вы зарезервировали за собой лучшую ложу на этот спектакль.

- Только паясничающего штальзарга мне не хватало на наблюдательном пункте!

- Мне нетрудно и помолчать, господин унтер. Размышлять можно и молча. Я просто подумал, что сейчас мы размышляем об одном и том же. Хорошие места для хорошего зрелища, - стальная гора заскрипела, - Есть сцена, есть зритель, а где-то, наверно, и режиссер…

- В другое время я поболтал бы с тобой, Штерн. Но не сейчас. Мы в бою, даже если не звучат выстрелы.

- Конечно, господин унтер, - пророкотала махина, способная разорвать «Висельника» пополам одной ковшеподобной рукой, - В бою и в то же время как бы вне боя. Зрители. Мертвецы, наблюдающие за войной с небес. Популярный сюжет в эпоху художественного романтизма. Мертвецы ждут, когда прольется…

- Четыреста метров! – доложил от перископа Эшман.

Пустая победа. Бой без противника. Бесконечные цепи, ползущие, извивающиеся. Фон Мердеру так нужна его жалкая победа, что он разыграл целое представление.

Представление? Сцена? Про сцену что-то говорил Штерн…

- Что ты несешь?

- Всего лишь мое восприятие, господин унтер. Вы же знаете, я не в себе.

- Это верно, тебя давно надо было освободить от службы. Чего доброго, скоро ты станешь невменяем.

- Штальзарги не сходят с ума, - мертвый голос Штерна приобрел странную задумчивость, - Просто они теряют необходимость в словах. А потом и в том, что эти слова связывают. Но вам бы это вряд ли понравилось. Вы слишком привязаны к подобным вещам.

- Спасибо, - язвительно сказал Дирк, - Отличная тема для беседы на поле боя. Но я не уверен, что хочу задаваться подобными вопросами здесь и сейчас.

- Никогда не знаешь, когда перейдешь в новое качество, - рассудительно заметил штальзарг, - Об этом редко извещают заранее. Например, я однажды сидел за пулеметом, пил из кружки паршивый, но горячий кофе, принесенный кем-то из сослуживцев, глядел в небо, наслаждаясь спокойной минутой… А уже через мгновенье я уже летел прямо в ад, успев еще заметить, как мои собственные внутренности испачкали пулемет и как с раскаленного ствола свисают мои же дымящиеся кишки. А потом я открыл глаза и понял, что многие слова мне больше не понадобятся. «Кишки». «Дом». «Дети». «Боль». Или, например, «ноги». У меня не осталось тех вещей, для которых нужны эти слова. А слово, не привязанное к вещи, мертво, как мертвы мы все.

Дирк уже собирался приказать Штерну заткнуться, но обнаружил, что монотонный голос исполина помогает ему отвлечься от созерцания бегущих людей в серой форме. Что-то неправильное было в этих людях. Все оттого, что нет выстрелов, подумал он.

Победа без боя. Фальшивая. Мертвецы наблюдают за…

- Триста метров! – выкрикнул Эшман.

Дирк и сам видел, что передовым порядкам осталось преодолеть совсем немного, чтобы навалиться на передний край обороны и прорвать его, разметав мешки и колючую проволоку. Всего несколько минут. Штурмовики Крамера уже достают ножницы для проволоки и кусачки, рассыпаются на боевые группы. Издалека они выглядели барахтающимися в темном водоеме мошками.

Взвод Йонера немного запоздал, он разворачивался в траншеях по левую руку от «листьев», фигуры в серых панцирях торопливо занимали пулеметные гнезда, обкладывали их мешками, суетились у бруствера. Дирк разглядел кого-то, похожего на Йоннера, и махнул ему рукой, но ответа не дождался.

Неподалеку расположилось противотанковое отделение Херцога, молчаливые мертвецы тщательно устанавливали на сошки свои огромные ружья, длинные, как древние аркебузы. Они выглядели недовольными, и Дирк мог их понять – работы для них не ожидалось. Разве что перепуганным жаворонком вспорхнет из французских траншей какой-нибудь мальчишка в форме, и одно из ружей громко сухо кашлянет, стерев с грязного неба его тонкий силуэт.

Штерн стоял на прежнем месте, упершись огромными руками в бетонный створ блиндажа, трещавший под его тяжестью.

- Кажется, сегодня им не нужна наша помощь, - протяжно сказал он, наблюдая за полем, которое казалось дрожащим от усеявших его шевелящихся точек, - Но так бывает редко, сами знаете. Завтра или еще через несколько дней нас перекинут дальше. Опять на восток или куда-нибудь еще. И все повторится. В мире всегда все повторяется, что в мире живых, что в мире мертвых.

- Мы там, где мы нужны, Штерн.

- Думаете, когда-нибудь настанет время, когда от нас откажутся? – смешок штальзарга царапнул барабанные перепонки, - Вы же сами в это не верите, господин унтер. Мертвецы – ходкий товар. А люди всегда были слишком жадны, чтоб подумать о его цене. Они привыкли, что он достается им бесплатно, а они могут им распоряжаться. Миллионы покойников – свежих, лежащих в гробах, старых, полусъеденных червями, древних, превратившихся в труху. Лежат в земле, покорные, готовые встать и выполнить приказ. Кто и когда отказывался от такого?

- Это война, - сказал Дирк, и слова эти прокатились по языку как-то неправильно, легковесно, как холостой патрон с пороховой навеской, но без пули, - Если сегодня мертвецы не возьмутся за оружие, завтра их станет стократ больше.

- Да, люди – мастера находить причины. Тот, кто почти две тысячи лет назад зачем-то воскресил старого Лазаря, тоже наверняка имел на него свои планы. Хотя вряд ли в него швыряли мусором и называли смертоедом…

- Теперь ты богохульствуешь.

- Я христианин, знаете ли. Но, может, это и есть ад, господин унтер? После смерти тебя заставляют вернуться в мир живых. Расплатиться с долгами. Просто в библейские времена было мало тоттмейстеров, или как они тогда назывались… Возвращение из царства мертвых казалось благом, чудом… А теперь молодые ополченцы пачкают штаны, стоит только упомянуть о прошении в Чумной Легион. Поняли цену чуда. На самом деле, поняли куда раньше… Вам приходилось слышать, что только Третий Лионский Собор постановил признать неканоничными те отрывки библейских текстов, в которых апостолы Петр и Павел, подобно Иисусу, тоже воскрешали людей?.. Церковь решила, что это слишком напоминает о тоттмейстерских трудах. А в тринадцатом веке тоттмейстеров уже боялись. Боялись чуда. Того самого, которого ждали, может, тысячи лет. Спуститься в царство Аида, вывести оттуда к свету чью-то душу… Чудо оказалось с душком. И перестало быть чудом. Если бы «Мертвую красавицу» братья Гримм писали бы несколькими веками ранее, поднятая из мертвых заезжим тоттмейстером принцесса жила бы с ним долго и счастливо, а не умертвила бы его обманом. Если бы легенды о короле Артуре слагались парой веков позже, он, убитый на поле битвы, не ждал бы воскрешения в своем склепе. Чудо сделалось проклятьем, везунчики – приговоренными грешниками. Чудотворцы – исчадием ада. Разве нет в этом мрачной иронии?

- Кажется, у тебя остается слишком много времени для размышлений, Штерн.

- Да, недостатка времени я никогда не ощущал. Честно говоря, много времени у меня появилось только после смерти. До этого вечно был занят. До войны работал, думал о том, где взять денег и набить живот. Потом пришлось думать о другом – где разжиться куревом, как спрятаться от огня, у кого раздобыть целые сапоги. А потом я увидел свой пулемет со стороны. И связку дымящихся внутренностей на нем. Моих внутренностей. Мое чудо длилось три дня. Три дня Брюннер с помощниками раскладывали то, что от меня осталось на столах, подгоняли доспехи, готовили меня к переносу в новое тело. Три дня я думал об этом, глядя на то, как Брюннер, ругаясь под нос, выбрасывает в мешок те части, которые уже не пригодятся. Их оказалось так много…

- Двести! - крикнул Эшман.

- Траншейный философ, - Дирк покачал головой. Голова закачалась легко, как у китайского фарфорового болванчика, - Ты не думал о том, что отвратительные времена требуют отвратительного чуда? И таких же чудотворцев?

- Думал. И решил, что лучше пусть меня разорвет прямым попаданием трехдюймовки, чем я увижу то будущее, ради которого мы делали все эти чудеса.

- Живые заслуживают помощи, - твердо сказал Дирк.

Штальзарг подался вперед, наклонив свое бочкообразное звенящее тело. Так, чтоб черные провалы его маски оказались совсем близко к лицу Дирка. В них плавала пустота. Пустота, говорившая голосом Штерна, тягучая, как зловонное болото, страшная.

- В последнее время я все чаще думаю… - голос штальзарга заскрипел, неприятно царапая слуховые нервы, - Может, не заслуживают?.. Может, люди, которые заставляют мертвецов биться вместо себя, недостойны этого маленького отвратительного чуда? Может, обрекать других на ад ради собственной шкуры – недостойно живого человека?

Из-под лицевой брони штальзарга распространялся запах разложения, такой сильный, что ощутил даже Дирк. Где-то там, под толстыми броневыми плитами, оставалось то, что когда-то звало себя Штерном. И от имени которого сейчас говорила темнота – ухмыляющаяся и непроглядная.

- Мало было полоумных фридхофистов во взводе, теперь мне проповедует штальзарг, - скривился Дирк. Нелепая проповедь мертвого стального великана заставила его забыть про Эшмана с перископом, - Значит, специальная религия для мертвецов?

- Иисус Христос тоже из нашего братства, господин унтер. А ведь и мы - дети Господа. Только не те дети, которым он дает хлеб и вино, которым прощает грехи. Мы – его нелюбимые отпрыски, господин унтер. Сироты, брошенные плыть по реке в корзинке. Но не уподобившиеся Моисею. Всего лишь мертвые плоды, выпавшие из ослабевших чресел. Выращенные и выкормленные Госпожой. Вы никогда об этом не думали?

- Если ты не перестанешь нести околесицу, я прикажу ефрейтору Кейзерлингу наказать тебя.

- Даже сейчас вы отвратительно вежливы и терпеливы, господин унтер. Вы принимаете свое наказание с таким стоическим героизмом, словно ожидаете за эту стойкость благодарности. Хотя сами понимаете все не хуже меня. Вы не герой войны. Вы даже не офицер. Вы всего лишь человеческий труп, который имел несчастье кому-то пригодиться. Как и я. Как все остальные здесь. Но, что самое любопытное…

- Сто метров!..

- …вы сами приняли это наказание. Вы считаете то подобие жизни, которое у вас осталось, естественным, а наказание – заслуженным. Как будто действительно верите, что кого-то защищаете. Что кто-то будет вам за это благодарен. Как будто пытаетесь не замечать, что все мы, - скупым неестественным жестом штальзарг обвел траншеи, занятые мертвецами, - Не более, чем просроченные консервы, вышвырнутые на обочину жизни. Объедки, выброшенные с поднимающегося «Мистраля». Втоптанные в грязь гильзы…

- Кейзерлинг! – Дирк попытался найти взглядом командира первого отделения, - Кто-нибудь, вызовите ко мне Кейзерлинга! А вы, рядовой Штерн, навлечете на себя серьезное наказание, стоит вам произнести еще хоть слово. Направляйтесь в расположение своего отделения, доложитесь командиру и сообщите о том, что я налагаю на вас взыскание!

Дирк ожидал, что из непроглядной темноты, скрывавшейся за прорезями лица штальзарга, вырвется еще одно язвительное замечание, и даже подготовил подходящую отповедь, но Штерн покорно кивнул – Дирку показалось, что темнота ухмыльнулась – повернулся и удалился прочь, задевая широченными плечами стены.

Вернувшись к наблюдению, он обнаружил, что Крамер, забыв про бинокль, улыбается. Улыбка была не его прежняя, сделалась тонкой и острой. Может, из-за того, что губы его после смерти стали тоньше и бледнее.

- Полоумный, - проворчал Дирк с неудовольствием, - Они все не в своем уме, эти штальзарги, но Штерн выделяется даже на их фоне. Иногда я удивляюсь, как мейстера угораздило принять его…

- Еще три дня назад эта речь могла бы меня смутить, - Крамер вновь взялся за «цейс», - Сейчас она меня лишь задела. Наверно, через пару лет я сам начну изъясняться схожим образом. У меня ведь будет еще пара лет?..

Дирк пробормотал в ответ что-то неразборчивое. Ввязываться в новый спор, тем более с Крамером, ему не улыбалось. После того, как лейтенант был призван в Чумной Легион, они вообще ни разу толком не поговорили. Дирк в присутствии Крамера ощущал неловкость, сковывавшую его не хуже трупного окоченения. Поэтому предпочитал общаться нарочито сухими указаниями с подчеркнутой командирской интонацией. Кажется, Крамера этот стиль вполне устраивал, он лишь незаметно усмехался, наблюдая за тем, как его новый командир старается сохранить невозмутимость.

Было еще кое-что. После неприятного разговора с безумным штальзаргом Дирк ощущал неудобство другого рода. Словно какое-то слово занозой застряло в нем и теперь саднило, причиняя не боль, но едва ощущаемый зуд. Может, какое-то из семян, щедро оброненных Штерном, попало в подходящую почву? В это Дирку верить не хотелось бы, да и не отзывалось в нем ничего в ответ на эти нелепые рассуждения. Скорее, напротив – они рождали отвращение и стыд. Значит, дело было в другом. Что-то еще было сказано. Что-то, что враз изменило окружающее его серое утро и усыпанное шевелящимися точками серое же поле, сделав его другим. Угрожающе-спокойным. Скрывающим опасность. Словно в окружающем мире внезапно изменила свое значение какая-то невидимая физическая величина.

Сироты. Нелюбимые отпрыски, отпущенные по реке. Пустые гильзы…

Его беспокойно блуждающая мысль наткнулась на нужное слово, дремавшее в памяти, и Дирк ощутил соленый металлический привкус на языке. Это было то же самое, что коснуться носком сапога спрятанной в густой траве противопехотной мины, и сквозь задубевшую кожу ощутить ее прохладу и тяжесть.

«Объедки, выброшенные с поднимающегося «Мистраля»…»

«Мистраль».

Это слово услужливо скользнуло в паз памяти, заняв свое место, как если бы…

Проклятый штальзарг!

- Ефрейтор! – Дирк забыл про неловкость, забыл про все на свете, кроме одного-единственного слова, - Вам приходилось слышать что-нибудь про «Мистраль»?

Крамер наморщил лоб.

- Разве что про корабль, госпо…

- К черту звания! – Дирк с мимолетным удовольствием увидел, как тает на лице Крамера фальшивая тонкая улыбка, - «Мистраль»! Что это?

- К чему такая спешка? Это научный корабль, только и всего. К тому же… кхм… семнадцатого века, если не ошибаюсь. В университете я когда-то прослушал курс истории воздухоплавания, но не ручаюсь за детали…

- Корабль?

- Воздушное судно. Один из первых воздушных кораблей своей эпохи. Управлялся имперскими люфтмейстерами. Имел целью подняться так высоко, как не поднимались даже птицы и соприкоснуться с внутренней поверхностью Земли. Тогда еще было в моде галлелианство[1], а дураков хватало во все времена… Наука люфтмейстеров тогда еще была в зачаточном состоянии, так что даже магильеры верили, что живут на внутренней стороне сферы…

- К черту ваших магильеров! – рыкнул Дирк, - Что случилось с кораблем?

- С «Мистралем»?.. Рухнул. Его подняли с большой помпой, а вели его лучшие люфтмейстеры Священной Римской Империи, но их подвела самонадеянность. То ли они поднялись слишком высоко и погибли в стратосфере, то ли не смогли удержать свой воздушный корабль в грозовых облаках… «Мистраль» рухнул и разбился. Это все, что я знаю.

- А отряд? Есть такой люфтмейстерский отряд – «Мистраль»?

- Не слышал, - хмыкнул Крамер, - Но сомневаюсь. Магильеры обыкновенно суеверны, а брать подобное название после… Эй, в чем дело?

Дирк и сам еще не понимал в чем дело. Но какая-то сила, непреодолимая, как взрывная волна, заставила его сжать кулаки и заскрежетать зубами. Пахнущее влажной травой и поздним апрелем утро вдруг стало смердеть самой настоящей мертвечиной – как умирающая плоть штальзарга, запертая в стальной скорлупе.

- Хаас… - прошептал Дирк. Кажется, одними губами – Крамер удивленно уставился на него, - Господи, что же ты натворил, Хаас?..

- Господин унтер? – подбежавший Клейн неуклюже тронул пальцами его локоть. Видно, по лицу увидел недоброе, - Что?

- Надо… Надо срочно… - Дирк отбросил его руку, и закричал, уже не колеблясь, - Срочно, отправить кого-то к Хаасу! И к мейстеру!.. Госпожа, Господь, пусть я ошибусь… Чертов проклятый Ха…

Он не успел даже закончить. Поле ожило.

Это произошло так быстро, что невозможно было сказать, что же в нем изменилось.

Французские траншеи пришли в движение. Сейчас они были похожи на глубоко пропаханные борозды, в которых дают первые всходы семена, ворочаясь в земле, чтобы устроиться поудобнее. Что-то шевелилось в них, стряхивая с себя обрывки брезента и маскировочные сети, разворачивая в сторону пехотных цепей больше угадываемые, чем различимые с такого расстояния, пулеметы.

Дирк поймал то мгновение, когда пулеметчики только наводились на растянувшиеся цепи. И это мгновенье длилось очень долго. Достаточно долго, чтоб он представил, как множество гашеток издает сухой щелчок, как приходят в движение дремавшие змеи пулеметных лент, как первые, пристрелочные, выстрелы ложатся в землю, как…

Мгновение казалось бесконечным, но Дирк не успел даже крикнуть. А потом понял, что кричать было уже некому.

Сотни стальных бичей хлестнули поперек поля, срывая с него все живое, комкая, швыряя в сторону, превращая в полощущиеся на ветру лоскуты и втоптанные в землю лохмотья. Хор пулеметов до позиций «Веселых Висельников» долетал лишь приглушенным клекотом. Такой звук могла бы издавать стая остервеневшего от голода воронья. Но даже здесь этот звук оглушал, сметая мысли так же легко, как он сдувал с бескрайнего поля крошечные фигурки в сером сукне.

Передние цепи, приблизившиеся к французским траншеям на сотню метров, просто перестали существовать, словно растворились в земле. Обрушившийся на них шквал не оставлял ни шансов, ни иллюзий. Бесстрастные линзы «цейса» могли разобрать отдельные фигуры, но сейчас они уже ничем не напоминали людей – тех людей, что часом ранее готовились к штурму. Беспокойных, улыбающихся, озабоченных, бравирующих, шутящих, курящих, насвистывающих, беззаботных, внимательных и безразличных. Перед лицом Госпожи они стали одинаковыми – осевшими на землю серыми лохмотьями, в которых уже не угадывалось ничего одушевленного, человеческого.

Одна из цепей попыталась залечь. Слишком поздно. Слишком близко она подошла к французским траншеям, перед которыми тянулось ровное, хорошо простреливаемое пространство. Несколько «Гочкисов» беззвучно шевельнулось на своих станках, обратив свои уродливые пасти немногим ниже. Дирк видел, как лопаются головы пехотинцев, тщетно пытающихся вжаться в неподатливую землю, как слетают пробитые каски и дергаются в конвульсиях умирающие. Французские пулеметы просто перемололи их, как огромные жернова перемалывают россыпи пшеничных зерен. Равнодушно, методично, под металлический клекот.

- Ловушка! – Крамер вскочил, лицо искажено судорогой, - Вы что, не видите? Вперед!

«Веселые Висельники» зашевелились в своих траншеях, потрясенные. Накрытый на поле пиршественный стол Госпожи мог потрясти воображение даже того, кто считал ее своей близкой знакомой. Было что-то фантасмагорическое в том, что происходит впереди. Что-то безумное, невозможное и оттого вдвойне страшное. Но приказ вырвал их из мгновенного оцепенения, заставил схватиться за оружие. Колыхнулись стволы винтовок, зашевелились палицы и багры. Приказ Крамера был лишь электрическим импульсом, который привел в движение готовые к схватке мышцы.

- Стоять! – Дирк ударил латным кулаком по грудине панциря, как в колокол, - «Листья», оставаться на местах! Приказ мейстера!

Крамер уставился на него в упор неузнающим мутным взглядом.

- Ты… Что ты, Дирк, такое… Ловушка! Понимаешь, ловушка! Их ждали! Эти выродки шлюх их ждали! Надо поднять взвод в атаку! Не взвод – роту!..

Где-то рядом мелькнуло озадаченное лицо Клейна. Он что-то спрашивал, но Дирку было не до него. Он схватил Крамера за плечо и притянул к себе, так резко, что бывший лейтенант едва устоял на ногах.

- Приказ мейстера, - раздельно и четко сказал Дирк ему в лицо, - Мы не можем идти вперед. Мы держим рубеж.

- Ваш мейстер – проклятый безмозглый идиот… - Крамер оскалил зубы, и лицо его враз сделалось жутким, как у тех мертвецов, что показывают в синематографе, - Там люди гибнут! Мои, мои люди! Они же там…

Этот человек не единожды заглядывал смерти в лицо и знал ее особенную усмешку. Но сейчас потрясен был даже он. Слишком чудовищен и масштабен был тот страшный спектакль, наблюдать который пришлось «Висельникам».

- Это не ваши люди, - твердо сказал Дирк, отпуская Крамера, - Помните это. Ваши мертвецы здесь. И они ждут вашего приказа. А я хочу, чтобы вы трезво соображали, когда его отдадите, ефрейтор…

Некоторые пехотные цепи, встретив ураганный огонь, развернулись и попытались отступить. Возможно, в другой ситуации это могло им помочь. Но не сегодня. Казалось, французские траншеи буквально напичканы пулеметами. Ни патронов, ни стволов засевшие в траншеях не жалели. Земля кипела под ногами пехотинцев двести четырнадцатого полка, и воздух над ней гудел от бесчисленного количества свинцовых капель.

- Это разгром, - прошептал одними губами стоящий неподалеку Тоттлебен, опуская свой бинокль, но Дирк отчетливо разобрал каждое слово, - Господин унтер, это разгром. Полк оберста фон Мердера может прекратить сегодня свое существование.

- Ты бы лучше не об оберсте думал, голова-тыква! - Клейн сердито сплюнул, - А о нас. Судя по всему, французов там тьма несметная. Больше, чем мышей на мельнице под полом. И в патронах их не ограничивают.

- Я думаю не об оберсте, а о тех сотнях солдат, которые погибнут сегодня.

- Погибнут из-за него. Это оберст погнал их вперед, как на парад, без развертывания, без многоступенчатого эшелонирования, без артподготовки. Хотел занять французские траншеи побыстрее… Занял, чтоб его… А ну по норам! Пушки!

Клейн не ошибся. Он уловил уханье французских пушек еще до того, как оно стало полноправным инструментом в ужасной грохочущей симфонии боя. Где-то в нескольких километрах от «Веселых Висельников» многотонные стальные махины выплевывали в небо раскаленные снаряды, окутываясь серыми пороховыми облаками. Сейчас эти снаряды крохотными точками неслись где-то в непроглядной высоте, и каждый из них уже знал место, где закончится его путь – в мгновенно распустившемся разрыве земляного цветка.

В небе одновременно вспухли десятки рваных белых облачков. Они плыли между глыбами туч, раздуваясь и оплывая на глазах белесыми чернильными кляксами.

- Вниз, канальи! – рявкнул Клейн, высунувшись из блиндажа, - Шрапнель!

«Висельники» проворно нырнули за бруствер, над которым тут же заплясали густые шрапнельные фонтанчики. Эшман выругался сквозь зубы – несколько шрапнельных пуль дали рикошет от его перископа, отчего окуляр едва не выбил ему глаза. Неподалеку от блиндажа что-то ухнуло, внутрь швырнуло землю и мелкую деревянную щепу. Потом сразу два разрыва накрыли позицию, и Дирк через амбразуру увидел, как взлетают над ровными линиями траншей обрывки маскировочных сетей.

- Собачье племя, мать их в душу… - бормотал полуоглохший Клейн, едва успевший забраться обратно в наблюдательный блиндаж, - По три холеры им и их крысиному отродью до двадцатого колена…

Первый, пристрелочный, залп, хоть и был положен по германским позициям удивительно кучно, большой беды им не принес. Сталь, дерево, камень и земля защитили укрывшихся «Висельников».

Но пехотинцы фон Мердера в поле были беззащитны.

Первый же залп накрыл их, и в усеянном людьми пространстве сложно было промахнуться. Снаряды посыпались с небес вразнобой, как горох, высыпанный кем-то с ладони. Но это должна была быть большая, очень большая ладонь… Разрывы, усеявшие все пространство черно-серыми медленно тающими облаками, смели тех, кто еще стоял на ногах.

Дирку показалось, что его «цейс» раскалился в руках так, что металл стал жечь пальцы. Но выпустить бинокль он не имел права.

Он видел все, что происходило впереди. В поле, которое неожиданно стало пространством между жизнью и смертью.

Какой-то пехотный командир, обезумевший от творящегося вокруг, поднял свой взвод в атаку. Оглушенные стрельбой и канонадой пехотинцы не могли оторваться от земли, прижимались к ней, забыв про оружие. Командиру пришлось расталкивать их, стрелять из револьвера над ухом, что-то кричать. Он метался по полю боя, крохотная фигурка, почти скрытая ползущими дымными языками, один грамм чистой войны в адском вареве, ее маленькая частичка…

«Лежите, безумцы, - мысленно сказал им Дирк, - Не лезьте!».

Он хорошо представлял, что они сейчас ощущают. Солоноватый вкус земли на языке, сползающая на глаза каска и грохочущее пространство, в котором перемешалось все сущее - оглушающее, безумное, вышибающее из головы последние крохи здравого смысла. Там нет «вперед» и «назад», там нет команд и слов. Только воющее от ужаса естество, которое изо всех сил пытается слиться с землей, стать невидимым, маленьким.

Но они поднялись. В своей последней самоубийственной атаке. Нестройно поднялись и, шатаясь, устремились вперед, за командиром. И пулеметы смяли их, срезав под корень угловатые крошечные силуэты. Они падали в беспорядке, в разные стороны, как игрушечные солдатики, отброшенные детской рукой. Кто-то умер сразу, кто-то позже, захлебываясь в сотрясающих тело конвульсиях. Командир пережил свой взвод на несколько секунд. Короткая очередь раздробила ему грудь, и он осел мешком, враз сделавшись спокойным и неподвижным.

- Пулеметы к бою! – выдохнул Дирк, - По переднему краю!

- Без толку, - Клейн смахнул с груди земляную пыль, - Далеко.

Дирк и сам понимал, что дистанция чрезмерна, даже для германских пулеметов. Тяжелые пули на таком расстоянии утратят почти всю заложенную в них энергию. Стрелять из пулеметов в такой ситуации – то же самое, что швыряться камнями. Но просто наблюдать за тем, как тают серые шеренги, Дирк не мог.

- Пулеметные расчеты – огонь!

Пулеметные точки ожили, «Висельники» из отделения Клейна заранее присмотрели позиции и расположились в них. Вряд ли ожидали, что их услуги понадобятся, скорее просто предпочитали в любой ситуации располагаться привычным образом. На его приказ пулеметы отреагировали отрывистым перестуком затворов и лязгом гильз.

- Целься по огневым точкам! – выкрикивал Клейн своим мертвецам, - Бить кучно, короткими! Не перебьем обслугу, так хоть собьем этим недоумкам прицел!..

Где-то позади уже хлопали противотанковые винтовки отделения Херцога. Их голоса, обычно оглушительные, сейчас были едва слышны.

Хаас. Проклятый Хаас. Что же ты натворил, люфтмейстер… Мысль пришлось вырвать вместе с ее колючим корнем. Сейчас были более важные дела. И более насущные проблемы.

«Мейстер!»

Дирк не ожидал ответа, а потому ответ тоттмейстера Бергера застал его врасплох. Привычный ледяной поток воздуха – словно сквозняк из погреба.

«Слушаю, унтер».

«Мейстер… У нас бой. Пехота двести четырнадцатого попала под очень плотный огонь, несет большие потери».

«Мне это известно. Я слежу за полем боя».

Ни удивления, ни злости, только спокойная отстраненность человека, наблюдающего за чужой шахматной партией. Не человека. Тоттмейстера.

«Французы знали о штурме. Знали заранее. Замаскированные пулеметы… Подпустили поближе и стали бить в упор».

«Я вижу, унтер. Приказ остается в силе. Держите свои позиции».

Дирк на секунду закрыл глаза. Хотелось держать их закрытыми дольше. Чтоб милосердная темнота скрыла все происходящее перед ним. Но даже на эту секундную слабость он не имел сейчас права.

«Мейстер, возможно нам стоит выдвинуться? Еще не поздно. Мы можем прикрыть тех, кто сейчас там. Пулеметы нам не помеха. Станем живым щитом, дадим возможность остаткам полка отойти».

«Унтер-офицер Корф, не забывайтесь. Вы выполняете мои приказы и будьте добры сосредоточиться на этом. Управление ротой оставьте мне. Если у вас есть свой взгляд на этот вопрос, возможно, мне стоит подыскать на вашу должность более дисциплинированного мертвеца».

Резкая отповедь заставила Дирка стиснуть зубы до скрипа в висках.

«Извините, мейстер. Мне показалось, что ситуация…»

«Оставаться на месте, держать позицию, - голос тоттмейстера Бергера внезапно смягчился, - Сейчас слишком критический момент, чтоб я обсуждал со своими подчиненными вопросы тактики. И приготовьтесь к обороне. Серьезной обороне».

«Так точно, мейстер».

- Что он говорит? – Крамер правильно истолковал выражение лица Дирка, - Вы ведь говорили с ним, с этим трусливым трупоедом? Что он говорит?

- Ничего из того, что касалось бы ефрейтора!

Но Крамер не отступил. Он и живым был слишком упрям.

- Будут какие-то приказы, господин унтер? – спросил он, - Я… мы ждем ваших приказов.

Он сказал «мы», и это не было ошибкой. Они все сейчас стояли рядом и ждали его слов. Карл-Йохан, Клейн, Тоттлебен. Все мертвецы, оказавшиеся в блиндаже. Его подчиненные, которые привыкли ему доверять, чье доверие он заслужил в боях, чье уважение приобрел ценой сотен схваток. И сейчас они тоже ждали его слов, его приказа. Мертвые, потерявшие прозрачность, глаза, устремленные в упор. Крошечный клочок тишины в адском грохоте боя.

- Мы держим позицию.

- К дьяволу позицию! – выплюнул Крамер, - Если мы не придем на помощь, они все погибнут, Дирк! С этого поля никто не вернется живым! Он это понимает?

- Понимает. Мейстер все понимает. Если он приказывает ждать, это значит, что мы ждем. И если хотите просуществовать еще какое-то время, научитесь ему не перечить.

Он хотел отойти, но Крамер взял его за предплечье. И хватка оказалась достаточно сильной для мертвеца, недавно вернувшегося с того света. По крайней мере, достаточно сильной, чтоб Дирку пришлось обратить на нее внимание.

- Там люди. Они умирают. Их расстреливают, как на полигоне. Живые люди, те, с которыми я служил, которых я знаю в лицо. Если мы сейчас же не придем им на помощь, с ними будет кончено.

- Генрих!..

- Послушайте. Я знаю, что я мертвец, я уже не жив. Да, свыкся. Но мы, мертвецы, должны защищать живых! Разве не в этом предназначение Чумного Легиона? Не в том, что мы спасаем тех, кого еще можно спасти? От собственной участи?

Он ждал ответа. С типично человеческим упрямством. Даже избавившись от горячей крови, он все еще не понял. Не смог свыкнуться.

- Если мы пойдем в атаку, то станем уязвимы. Возможно, это спасет несколько жизней, но мы расплатимся за это потерей позиций. А это недопустимо. Иногда чьей-то смертью приходится покупать точки на карте, вы сами это знаете. И сами водили людей в атаки, из которых возвращались не все.

- Но я никогда не наблюдал хладнокровно за тем, как расстреливают моих солдат!

- У нас есть цель, ефрейтор Крамер. У нас есть приказ. И мы выполняем его. Ради живых.

- Но не тех живых, которые гибнут сейчас на наших глазах, так?

- Так, - холодно сказал Дирк, взглянув Крамеру в глаза, - Если понадобится, так.

- Значит… будем смотреть? Наблюдать? Сидеть в земле и смотреть, как сотни живых людей… превращаются в разбросанную по полю… мертвечину? Получается… Значит, быть мертвецом – это уметь равнодушно смотреть, как… как умирают другие?

Слова Крамера спотыкались, как человек с обрубленными осколками ступнями, который, не замечая увечий, пытается доковылять до укрытия. Надо было заставить Крамера замолчать, его дерзость слишком уж выходила за рамки принятой среди «Висельников» субординации. Кроме того, на них сейчас смотрели остальные ефрейторы. Они не выдавали своего интереса, но они тоже ждали его слов. Уже не приказа, просто слов. Иногда даже мертвецам нужны слова. Но есть ли у него те, которые им подойдут?..

- Слушайте, - Дирк обратился сразу ко всем, - Если бы это зависело от меня, я бы отдал приказ о штурме не колеблясь. Немедленно. И сам пошел бы впереди. А вы пошли бы за мной.

Карл-Йохан понимающе кивнул, подбадривая. Он-то никогда не сомневался в своем командире.

- Но я не могу отдать этот приказ. Вы понимаете, почему. И дело не в том, что так сказал мейстер. Мы не имеем права вступать в бой. Сейчас.

- Гибнут люди, - сказал Тоттлебен. Сказал тихо, ни к кому не обращаясь, глядя на собственные сапоги. И больше ничего не сказал.

- Да. И мы ничего не можем с этим сделать. Это война.

«Мейстер когда-то сказал, что мой главный грех – ужасное человеколюбие. Что ж, он был бы доволен сейчас. Я работаю над своими ошибками».

Прозвучало фальшиво, глупо, беспомощно. Они знали, что это война. Они были ее детьми, и все их существование было войной. Для мертвеца не существует ничего иного, кроме войны. Но они ждали не этих слов.

- Мы не имеем права жертвовать собой, - сказал Дирк жестко, глядя на своих подчиненных, - Вы сами знаете, почему. Мы – имущество, мы не принадлежим даже себе. Но мы – ценное имущество. То, которое когда-нибудь может переломить ход войны…

- Той войны, после которой уже не останется живых, - глухо сказал Крамер, - Кому нужны будут ее плоды?..

- Лучшие гибнут первыми, - Дирк не дал себя перебить, - Лучшие офицеры и солдаты давным-давно лежат, втоптанные в глину и грязь, от Ипра до Вердена. Или маршируют в Чумном Легионе, как мы. На войне всегда кто-то должен погибнуть.

- Мы знаем это, господин унтер. Мы все мертвы.

- Но каждый день, который мы существуем, спасает тех, кто еще жив. Мы не можем броситься в самоубийственную атаку. Не имеем права. Потому, что если мы это сделаем, завтра некому будет спасать живых. Что вы хотите сказать, ефрейтор Крамер?

- Только то, что сожалею о своих заблуждениях, - сказал тот, - Я всегда считал, что Чумной Легион – это то необходимое зло, которое должно существовать в мире, чтобы компенсировать ужасы войны.

- Передумали?

- Так точно, господин унтер. Теперь, глядя на то, как мертвецы наблюдают за гибелью живых, я начинаю думать, что этому миру не требуется спасение. Даже такой ценой. Мир, в котором живые гибнут за мертвецов, уже не нужно спасать. Возможно, вечная война – это единственное, чего он заслуживает. Разрешите идти?

- Займите свое место в траншеях, ефрейтор, - Дирк подчеркнуто спокойно кивнул ему, - У вас сейчас много работы. Всех остальных это тоже касается. Займитесь своими отделениями, господа, а если у кого в языке завелись паразиты и ему охота им почесать, сейчас не самый удачный момент. Готовьтесь к обороне.

- Французы сунутся? – деловито спросил Клейн.

- Несомненно. Но сперва прикончат остатки полка фон Мердера, - сказал Карл-Йохан, - После этого их ничто не будет сдерживать. Даже рота мертвецов.

- Оружие наизготовку! Пулеметам – экономить патроны. Расчистить все проходы и заминировать основные. Штальзаргов разместить в ключевых точках. Взять столько ручных гранат, сколько можно унести.

- Так точно! – Тоттлебен отрывисто козырнул, - А если…

- Если их окажется много, решать придется налету. За первую траншею не держаться, оставаться там лишь до тех пор, пока французы не подойдут на расстояние броска гранаты. После этого отходить в тыл. Организованно, соблюдая целостность отделений. Работать в энергичной обороне. Каждое отделение действует своими силами, при первой возможности стараясь наносить не очень глубокие контрудары и устанавливая связь с соседями… «Висельники», по местам!

Через несколько секунд в наблюдательном пункте остался только он. И еще Шеффер. Надежный молчаливый Шеффер, вечно скользивший тенью за ним. Ничего не ждущий, не рассуждающий, не задающий себе вопросов, на которые еще не придуманы ответы. Поймав взгляд командира, он вытянулся по стойке «смирно», ожидая приказа. Но приказа не последовало.

- Я зря притащил Крамера к мейстеру, - сказал Дирк, сжимая бесполезный бинокль, - Не надо было этого делать. Он не из тех, кто может принять. Проклятый идеалист. От таких одни неприятности.

Шеффер молчал, Вряд ли он знал, что ответить, даже если бы мог говорить.

- Но я же не могу пойти к мейстеру и сказать, что ошибся? Что он поднял не того парня? Что лучше бы Крамеру сейчас лежать в свежей могиле и разлагаться? Проклятый защитник… Он не понимает, что сегодня надо защищать уже не людей, а страну. Что надо кидать в раскаленную печь, которую мы сами растопили, тысячи людей. Живых, мертвых, вперемешку… Что живые должны гибнуть за мертвых, а мертвые за живых. Что все мы здесь мертвецы, только у некоторых еще бьется сердце…

Шеффер молчал, непонимающе хлопая глазами. Он был растерян. Еще ни разу Дирк не говорил с ним так, и денщик пытался сообразить, как должен реагировать.

- Он этого не простит. Крамер. Я видел его глаза. Он выполнит мой приказ сегодня, и все остальные приказы тоже выполнит. Но никогда не простит. Я это отчетливо увидел. Теперь он будет презирать меня, как я сам когда-то презирал тех, кто видит в мертвецах лишь нерассуждающее пушечное мясо. Слишком простодушен. Слюнтяй. Не понимает, что стоит нам поддаться жалости, как все будет кончено. Мы потеряем то, что завоевывали четыре года. Мертвецы не могут жалеть. У них есть задачи, есть приказ. Госпожа тоже не знает жалости… Черт возьми, на что ты так уставился? Дай мне другой бинокль и займись делом!

Дирк вернулся в привычный мир, громыхающий металлом, звенящий, дергающийся, наполненный грязным дымом вместо воздуха.

Поле боя, перепаханное последней канонадой, выглядело свежей разворошенной раной. Серых фигур осталось мало, так мало, что Дирк не сразу и заметил их. Из тех, кто часом раньше покинул траншеи, осталось едва ли несколько взводов. Зажатые между осыпающимися стенами разрывов и язвящим свинцовым потоком, хлещущим без остановки, они бросили попытки добраться до противника или отступить. Отступление под таким огнем было бы равносильно самоубийству.

Уцелевшие залегли, используя воронки и насыпанные наспех брустверы. Копали лопатками, касками, иногда просто руками. И не все успевали выкопать себе яму, достаточно глубокую даже для мелкой могилы. Пули находили их тощие тела, прижавшиеся к земле, и кромсали их, потроша тела и вышвыривая внутренности, дробя кости и сминая головы.

Если бы фон Мердер не схватился с такой готовностью за сводку Хааса, если бы был осторожнее, предусмотрительнее…

Хаас.

- Я убью его… - пробормотал Дирк, не в силах оторвать от глаз окуляры проклятого «цейса», раскалившиеся как свежестрелянные гильзы, - Пусть только это закончится. Найду и сам оторву его голову!

Это Хаас доложил о том, что французские траншеи пусты. С его подачи фон Мердер отправил своих людей в бой, из которого они не вернутся. Значит, кровь и на руках люфтмейстера. Много крови. Слишком много крови для простой ошибки. Потому что ошибки не было. Хаас не мог ошибиться, ведь переговоры люфтмейстеров – это не телеграф и не радио, их невозможно исказить или подделать. Дезинформация. Расчетливая, продуманная диверсия. Предательство.

Металл «цейса» тонко затрещал в руках. Не сознавая этого, Дирк сжал бинокль так сильно, что едва не раздавил. Как будто бездушные линзы были виноваты в том, что показывали. А показывали они то, чего Дирк видеть не хотел, но в то же время заставлял себя смотреть. Как если бы отвернуться сейчас было слабостью, предательством.

Какой-то бедолага-пехотинец, ютившийся в неглубокой воронке, заорал что-то неразборчивое и бросился в сторону своих траншей. Слишком велико расстояние. Если бы артиллерия оберста прочесала передний край французских позиций, если бы пулеметные команды прижали пуалю к земле, если бы атакующие волны поддерживали друг друга винтовочным огнем – это могло бы удасться.

Но слишком велико расстояние. Солдат бежал, а Дирк зачем-то считал его шаги, и если бы его сердце билось, на каждом шаге оно бы тревожно сжималось. Дирк загадал, что если солдат пробежит двадцать шагов, то уцелеет. Десять. Четырнадцать. Восемнадцать.

На двадцать втором в нескольких метрах от него хлопнула минометная мина, подняв небольшой, в человеческий рост, фонтан земли, булькнувший на поверхности подобно брошенному в пруд камню. Веер осколков был неразличим с наблюдательного пункта, только видно было, как бегущая фигура вдруг подпрыгнула на одной ноге, нелепо, словно это было частью какой-то детской игры, распростерла руки, пытаясь обнять небо, и рухнула боком, скрывшись из поля зрения.

Были и те, кто действовал хладнокровно, но их было меньшинство. Они подготавливали ячейки в податливой земле, наспех маскировали их и замирали, стараясь не выдать себя. Таким везло больше. Но засыпавшая поле снарядами французская артиллерия подминала и живых и мертвые тела, не делая особых различий. Огневые валы грохотали вдоль и поперек, то сливаясь в неровную оглушающую дробь, то ухая отдельными ударами, от которых начинало звенеть в ушах.

В наблюдательный пункт ввалился Херцог. Он не запыхался, свое огромное ружье держал аккуратно, но был покрыт пылью и взъерошен. Шлем он по привычке не надевал – тяжелый стальной «череп» мешал снайперу приникнуть к телескопическому прицелу.

- Сегодня в аду будет тяжелый день, - заметил он, увидев Дирка, - Может не хватить сковородок.

Дирк оставил шутку без ответа.

- Охотишься?

- Да. Сегодня хороший день для охоты. И погода превосходная. Отличное соотношение пороха и воздуха, не находишь?

Херцог упер свой «маузер» прикладом в живот, отвел затворную ручку, ловко вставил патрон и мягко щелкнул затвором.

- Я посижу у тебя в гостях?

- Не возражаю.

- С твоего наблюдательного пункта самый лучший вид. Надолго не задержусь.

- Я думал, ты охотишься на танки.

- Вот именно. Поэтому я и говорю – хороший день.

- Ты видишь танки? – Дирк напрягся. Мощные линзы «цейса» демонстрировали лишь неровные изломы вражеских траншей, сверкающие частыми и острыми пулеметными звездами. Если мейстер прав и французы двинут в контратаку, танки могут стать неприятными гостями. Эти неповоротливые чудища, три года назад бывшие лишь поводом для насмешек и символом того, насколько странных чудовищ может породить война, давно стали предвестниками Госпожи, ее громыхающими металлическими воронами. Там, где появлялись танки, все живое торопилось спрятаться.

- Сами танки не вижу. Но чувствую.

- Как чувствуешь? – не понял Дирк.

Херцог ухмыльнулся.

- Как ищейка. Я их за пять километров чую. Ладно, просто вижу следы. Вон там, видишь?.. Французы рассыпали вал в трех местах. Хитрая работа. Сперва вал на нескольких участках по ночам раскапывается и заменяется мешками с землей, а сверху вновь немного прикапывается. И перед атакой довольно только снять мешки… Подготавливают дорогу.

- Может, для пехоты?

- Нет, для танков, ширина выдает. У меня глаз набитый. Вон там еще три. Торопятся... Не знают, что у дядюшки Херцога припасены для них гостинцы, - «Висельник» любовно провел рукой по длинному патронташу, который положил на полку перед собой. Большие тупоголовые патроны маслянисто блестели, - И еще дым, но его труднее заметить. На два часа, за блиндажом. Жидкий такой, стелется. И, кажется, еще правее. Точно не скажу, но похоже. Прогревают двигатели.

- Дьявол! – Дирк в сердцах чуть не разбил многострадальный бинокль о перекладину.

- Да, судя по запаху серы, он сегодня тоже придет в гости. Но меня интересуют только танки.

- Можешь определить, сколько их?

Херцог задумался, но всего на пару секунд.

- Много. От дюжины до трех. Французы – большие хитрецы, они сосредотачивают танки перед атакой очень осторожно. Ведут их колонной, чтоб нельзя было рассмотреть издалека, подводят к передовой огромные ходы специально для них, маскируют сверху дерном и сетями. Но за дюжину я ручаюсь.

Двенадцать танков способны прорвать фронт целого полка, если бросить их в бой решительно, сконцентрировав на одном участке. В решительности французов Дирк уже не сомневался. Двенадцать танков – по три на каждый взвод. Небольшая цифра – если не знать, на что они способны. А если две дюжины?.. Дирк машинально смахнул со лба несуществующие капли пота. Лоб был холодный, как ружейное ложе.

- «Шнайдеры»?

- Будем надеяться, - сказал Херцог легко, - Хотя дым густоват для них. «Шнайдер-Рено» обычно дышит немного иначе... Может, что-то более тяжелое. «Сен-Шамоны», например.

- Эти черепахи? Они будут ползти целую вечность.

- Ну да, - согласился снайпер, - Но у них крепкая шкура, и пробить в ней дырку – та еще морока. Моему ружьишку это удастся хорошо если на полутора сотнях метров. На таком расстоянии, как понимаешь, его пушка и четыре пулемета причешут наши траншеи так, что отсюда побегут даже мертвые крысы. С другой стороны, «Сен-Шамонам» нечего делать в этой дыре. Если на юге разгром, только сумасшедший отправит их в наше захолустье.

- Я подсчитал количество пулеметов, - спокойно сказал Дирк, - На каждый погонный километр их приходится невообразимое количество. Больше, чем мне когда-то приходилось видеть. Плотность огня невероятна, они засадили свинцом каждый квадратный сантиметр. И это говорит о том, что наш фронт стал внезапно куда более важен, чем нам казалось.

- Но на юге… Разве не разумнее перекинуть свежие подкрепления со всеми этими пулеметами туда, где они действительно нужны?

- На юге нет разгрома. Мы знаем о нем только благодаря Хаасу.

- Хаас, - Херцог треснул кулаком в перекрытие с такой силой, что с потолка посыпалась земляная пыль, а его собственное стальное плечо жалобно звякнуло, - Когда этого мерзавца поймают, я раздавлю его голову, как червивое яблоко. Впрочем, вряд ли он дойдет до меня в пригодном для этого состоянии. Говорят, Зейдель уже пообещал снять с него шкуру.

- У меня есть Зиверс, большой специалист по этой части… Хааса нашли?

- Насколько я знаю, нет. Но очень сильно искали. С полчаса назад я был на позициях «сердец» Йонера, слышал, что там тоже переполох – ищут люфтмейстера. Приказ Бергера – найти и доставить силой. Но он как сквозь землю провалился. На узле связи нет, в штабе нет, в траншеях вроде бы тоже…

- Думаю, можно его уже не искать, - проронил Дирк, с отвращением глядя на бинокль, - Он уже там.

- Где там? – не сообразил Херцог. Потом нахмурился, - То есть, там? У них?

- Конечно. Французы наверняка обещали ему комфортную жизнь до конца войны. Где-нибудь в Ницце или Пьемонте. Подальше от окопной грязи, которую он так ненавидел.

- Предатель, - это словно было тяжело, как скользнувший в ствол патрон.

- Да.

- Подделал донесение и сам смылся к лягушатникам?

- Другого варианта я не вижу, Херцог. Ошибка невозможна.

- Кто бы сказал… Беспомощный пьянчужка, жалкий, вечно ноющий… Значит, маскировка?

- Или нервы не выдержали. В любом случае, ему придется глубоко пожалеть о содеянном. Не хочу думать, что сделает с ним мейстер. Ладно, хватит болтать, - Дирк постучал кулаком в потолочные балки, - Штейн, доложить всем! Ждем танки! Готовьте ружья и передайте Тиммерману, что сегодня у него есть шанс хорошо повеселиться. Пусть приглашает свою девушку на танец.

Штейн проворно отдал честь и метнулся к выходу из блиндажа. Дирк хотел крикнуть ему вдогонку, чтоб привел в наблюдательный пункт Карла-Йохана, но не успел.

Какая-то особенная нота привлекла его внимание, тонкая, вибрирующая, выпадающая, как будто, из общего хора. И эта нота, очень знакомая, слышанная прежде, говорила о том, что…

- Ложись! – рявкнул Херцог и повалил Дирка на пол. «Цейс» полетел в сторону, зубы звякнули друг о друга.

Где-то над ними тяжело ухнуло. Словно сказочный великан схватил наблюдательный пост, выворотил его из бетонного постамента, высоко поднял, потом разочарованно выдохнул и швырнул свою находку вниз. Пол под Дирком подскочил, как палуба корабля, врезающегося в крутой пенный вал, в воздухе повисла желтая пелена пыли. Дирк с трудом поднялся на колени, его шатало, хотя окружающий мир вновь стал неподвижен. Точка, в которую был устремлен взгляд, воспринималась как прежде, но на периферии зрения все плыло, отчего Дирк не сразу смог подняться на ноги.

- По три лягушки им в глотку! – чертыхнулся Херцог, разглядывая свежую трещину на прикладе своей винтовки, - Хорошо угодили. Смотри вверх!

Дирк посмотрел, с трудом заставляя глаза поворачиваться в одном направлении. Одного угла у их бетонной коробки не было, вместо него зияла дыра, ощетинившаяся погнутой арматурой, сквозь нее внутрь заглядывало солнце, маленькое и бледное. В смятом переплетении труб на полу едва можно было узнать перископную стойку.

- Прямой наводкой, понял? – Херцогу пришлось кричать, потому что вокруг уже ухало не переставая, земля под ногами заколыхалась, - Ловко как, скажи! Из обычной гаубицы нипочем бы так не попасть, да еще без пристрелки. Люфтмейстер наводил, сразу видно. Надеюсь, хоть не Хаас… Вел «чемодан» в полете. Они такое здорово умеют. Цел?

- Цел, только кости, кажется, местами перепутались, - пробормотал Дирк.

- Это бывает. Помню, месяца с три назад, зимой, меня так фугасом тряхнуло, что боялся, как бы Брюннеру не пришлось желудок у меня изо рта вытаскивать…

- Штейн! – Дирк шагнул к выходу, - Здесь еще? Передай, чтоб укрывались! Они переносят огонь! Переносят на нас! Сейчас начнется тряска!

Штейн не ответил, наверно, уже был далеко от наблюдательного пункта. Херцог выглянул наружу, поморщился, потом сказал Дирку неуклюже-извиняющимся тоном:

- Жалко твоего парня. Чуть-чуть не успел.

Дирк отстранил его, сам выглянул наружу. И не сразу увидел Штейна. Точнее, не сразу сообразил, что изогнутые металлические лепестки, рассыпанные в беспорядке, покрытые запекшейся коркой, лужа черной жижи и лежащая поодаль стальная перчатка – это и есть Штейн. Дирк зачем-то поискал взглядом голову, но не нашел ее. Только затылочная часть шлема, похожая на смятую крышку от котелка, лежала в нескольких шагах от входа. Земля здесь еще трещала, как раскаленная, быстро остывающая, сковородка. Едва заметно тлел сырой дерн.

К наблюдательному пункту уже бежал Тоттлебен, привлеченный прямым попаданием.

- Унтер цел? – выкрикнул он, протискиваясь внутрь.

- Все в порядке! – крикнул в ответ Дирк, - Целы! Штейна разорвало. Лучше держитесь, сейчас саданет по-крупному!

Во Фландрии сильные весенние дожди не редкость. Разражаются они внезапно, посреди ясного неба. Первые несколько минут, когда дождь барабанит мелкими каплями по крыше, кажется, что это не продлится долго. Но за этим предвестником бури приходит настоящий шквал. Ревущий снаружи, яростно трещащий черепицей, остервенело рвущий деревья и гремящий в почерневших небесах золотыми разрядами. Дождь лупит с такой силой, как если бы хотел вмять дома в землю, и вода грохочет снаружи, яростная, как океанские волны.

Таким же был и французский артобстрел.

Еще недавно он методично вспахивал поле, сотнями плугов поднимая над ним земляную крошку и обрывки солдатского сукна вперемешку с тем, что было в него облачено. И вот уже просевший и лишившийся угла наблюдательный пост трясется от десятков близких попаданий, и черные гейзеры бьют отовсюду, а небо дребезжит и раскалывается на части…

Дирк подумал о том, что французские артиллеристы здорово поднаторели. Перенесли огневой вал слаженно и очень быстро. Им было, когда поучиться. Потом он вспомнил про Тоттлебена.

- Уходим! – крикнул Тоттлебен, - Господин унтер, в ста метрах отсюда есть хороший блиндаж! Два перекрытия! Целый!

- Нет! – крикнул в ответ Дирк, и выпавшие внезапно несколько секунд тишины дали ему возможность скороговоркой добавить, - Здесь хороший обзор, я останусь. Не волнуйтесь, они уверены, что уже накрыли этот пост, опасности нет. Готовиться к обороне! Держать передний край по возможности! Если будем отходить, меня не ждите, действуйте своими силами. Кто знает, как нас разнесет…

Он кричал, хотя артиллерия подарила ему тишину, голосовые связки не смогли быстро перестроиться на обычный тон.

- Отправьте кого-то на левый фланг к Йонеру, пусть прикроет наш бок! И пришлите сюда пару бойцов с пулеметом! Удобная позиция!

- Понял, - Тоттлебен коротко кивнул и растворился в воздухе. Густая земляная пыль, висевшая подобно туману, укрыла его мгновенно, не оставив и следа. Дирк вспомнил, что забыл сказать о танках, но догонять ефрейтора не стал. «Веселые Висельники» разберутся с ними без его подсказок.

Херцог тем временем приник к помятому дирковскому «цейсу».

- Так я и думал… - пробормотал он, - Вот, почему они перенесли огонь.

- Контратака, - сказал Дирк.

- Она самая. Уже прут. Ну прямо по учебнику… Распахали поле, перенесли огонь на передовые рубежи, чтоб подавить наши пушки, выдвинулись… Хорошо сработали. Хотя в шестнадцатом году действовали не хуже.

- Уходи, - предложил ему Дирк, - Скоро здесь не будет работы для снайпера.

Но «Висельник» лишь пожал плечами. Жест получился несимметричным – укрепленное сталью плечо двигалось неровно.

- Шутишь? Возможно, это будет лучшей охотой в моей жизни, а ты предлагаешь убираться в тыл?

Дирк улыбнулся. Хоть и не собирался – само вышло.

- Сводки погоды обещают, что здесь скоро будет жарко.

- Ну и отлично, старина. Эта чертова Фландрия всегда казалась мне паршивой сырой ямой. А тепло я люблю.

Они рассмеялись, негромко, не отрываясь от дел. Херцог вытащил заваленный землей патронташ, заново приладил к бойнице противотанковое ружье. Дирк проверил собственное оружие, взвел курок.

- Пошла пехота.

- Дай бинокль.

Приникнув к «цейсу» - правая линза оказалась украшена длинной игрек-образной трещиной – Дирк навел его на французские траншеи.

Снайпер не ошибся, он вообще редко позволял себе ошибаться. Над французскими траншеями как будто высадили лес. Не очень густой, он колыхался на ветру, выделяясь на фоне горизонта сотнями зыбких серых теней. Дирк сразу различил пехотные цепи. «Споро поднялись, - похвалил он невидимого противника, - Быстро, слаженно, по сигналу. Что ж, встреча тоже будет на должном уровне». Его удивило только то, что цепи оказались достаточно рассеянными. Обычно французы предпочитали выдвигаться плотным строем, сосредотачивая до роты на каждую погонную сотню метров. Теперь же они шли в бой с заметным интервалом, в два-три метра между каждыми двумя солдатами.

- Какой-то новый тактический прием? – хмуро поинтересовался Херцог, поглаживая трещину на прикладе. Оптический прицел «Маузера» позволял ему различать происходящее на поле боя, - Или так боятся наших пулеметов?

- Бегут тяжело… - заметил Дирк, - Присмотрись. С каждым шагом в земле вязнут.

- Доспехи?

- Вполне вероятно. Мне кажется, я вижу блеск стали. В любом случае, это уже не те легкие полу-кирасы, которыми щеголяли их гренадеры.

- Плевать, - легкомысленно отозвался Херцог, - Мои пули и танк пробивают, а уж этих… Кстати, вон и танки.

- Сколько?

- Пять, шесть… На нашем участке не меньше десятка.

- Где? – жадно спросил Дирк. Треснувшая линза и затянутое дымом поле мешали разглядеть детали.

Разглядел.

Позади пехотных цепей, неспешные и неуклюжие, колыхались приземистые силуэты, похожие на футляры для сигар. Даже на большом расстоянии они внушали уважение и что-то еще, что Дирк мог бы назвать страхом, но не тот Дирк, что держал сейчас «цейс», а другой, парой лет моложе. Еще не видно было тупых жабьих морд, усеянных заклепками, орудийных стволов и топорщащихся во все стороны пулеметных жал, но что-то уже подсказывало, что через поле движется нечто очень грозное и зловещее.

- Жутковато, правда? – спросил Херцог, слившийся со своим ружьем в единое целое, - Сколько ни смотрю на них, сколько дырок ни пробил, а все равно. Когда видишь их вот так… Говорят, они похожи на корабли. Сухопутные крейсера и дредноуты. Но это вранье. В них нет ничего от кораблей. Что-то другое. Хищное, тяжелое, неумолимое, рокочущее… Это звери, Дирк. Они живые. Посмотри, с какой ненавистью они пялятся на нас. Это не щели триплексов так глядят, это сами танки. Они хотят оказаться здесь, хотят навалиться своими многотонными тушами на укрепления, сминая их, вдавливая в землю, разрывая на части. Хотят скрежетать шипастыми траками по нашим костям, отделяя их от мяса. Хотят заливать кипящим пулеметным свинцом траншеи. Они ненавидят нас, эти стальные звери, а разве обычный механизм умеет ненавидеть?..

- Надеюсь, что в бою ты болтаешь меньше.

- Не беспокойся, в бою я нем как рыба… Сегодня у нас целая стая в сборе. Четыре «Шнайдера», как я и думал. Один идет тяжело, наверно после ремонта, остальные резвее. Экипажи опытные, но не асы. Мягко идут, прячутся за рельефом. Конечно, на поле им придется несладко, но едва ли застрянут. И… конечно, «Сен-Шамоны».

- Много?

- Тоже четыре. Вон какие увальни. Гляди, переваливаются, плывут, рыщут носами… На редкость уродливые машины.

- И прочные.

- Двадцать миллиметров лобовой брони. Ну и в арьергарде вижу «Рено». Мелочь, но злая. Три машины. Итого – одиннадцать. Одного не хватает до дюжины…

- Справимся?

Херцог вновь пожал плечами.

- Пять противотанковых ружей в моем отделении. Еще четыре у твоих «листьев». Выходит девять. Плюс «Ирма» Тиммермана. Получается сносно.

Дирк хотел заметить, что получается и не хорошо – одиннадцать танков на десять стволов – но не успел.

В затылке отдало промозглым холодком, и голос тоттмейстера Бергера ударил в упор:

«Висельники», внимание! Французы перешли в контратаку. Пехота при поддержке танков, на правом фланге замечена эскадрилья аэропланов. Общие силы – около батальона или двух. Будут атаковать сходу, не задерживаясь, при поддержке артобстрела. Ваша задача – удержать позиции. Не отдавать противнику ни единой траншеи без крови. Отходить только в случае первейшей необходимости, организованно. Во время боя я скорее всего не смогу быть с вами, готовьтесь действовать сами. Это… это будет тяжелый штурм».

Судя по тому, как напряглось лицо Херцога, полускрытое прицелом, тоттмейстер Бергер сейчас говорил с каждым мертвецом роты. Но Дирку все равно казалось, что эти слова обращены только к нему.

«И еще. Если в расположении ваших взводов будет обнаружен люфтмейстер Хаас, приказываю немедленно обезоружить его и доставить в штаб. На возможное сопротивление отвечать силой».

Тоттмейстер замолчал, но по тому, что ледяная сырость из черепа не исчезла, Дирк понял, что речь не закончена. Обычно мейстер избегал многословных выступлений, ограничиваясь лишь самым необходимым перед боем. Тем страннее было затянувшееся послесловие.

«Сегодняшний бой будет сложным. Я хочу сказать вам это, пока есть время. Может быть, самым сложным из всех боев, в которых приходилось биться «Веселым Висельникам». Не все из вас увидят, чем он закончится. Но я хочу, чтоб все из вас знали – я горжусь вами, мои солдаты. Горжусь тем, что именно мне выпало вести в бой роту «Веселых Висельников», самых отважных, грозных и несокрушимых мертвецов Чумного Легиона! Держитесь, мои солдаты, и да пребудут с вами Господь Бог и Госпожа Смерть!».

- С чувством, - заметил Херцог, не отрываясь от ружья, - Нечасто наш старик разражается подобными воззваниями. Верно, сегодня и в самом деле особенный бой.

- Или особенный день, - сказал Дирк, сам не зная, зачем.

- День, бой… Для нас каждый день – это бой…

Еще один снаряд угодил неподалеку, с хрустом разворотив часть траншеи, выбив и переломав поддерживающие стену бревна. Взрыватель не сработал, металлическая болванка, сплющившись от соприкосновения с препятствием, тяжелым комом ударилась в противоположную стену и скатилась вниз в облаке дыма и пыли.

- Херцог, а что там за танк?

- Где?

- Два пальца правее от тех амбразур. Сейчас… Вот! Видел?

Там, куда указывал Дирк, и в самом деле полз танк, грузный и неторопливый, как его сородичи. Но при этом выглядевший массивным даже фоне их приземистых силуэтов.

Херцог не заметил его только из-за того, что примеривался к другим. Этот танк был большим – у Дирка неприятно сжались остатки внутренностей, когда он попытался представить настоящие размеры этого монстра. Вытянутая конструкция, украшенная в передней части полукруглым куполом башни. Две мелькающих полоски гусениц. Узкая лобовая проекция. Непонятный танк двигался удивительно быстро для своих размеров. Появившись на сцене позже всех, он уже обогнал неспешно ползущих «Сен-Шамонов» и с каждым мгновением увеличивался в размерах. Дирк представил, как тот будет выглядеть, когда нависнет над траншеей. Не танк, а стальной бастион на гусеницах.

- Экий мастодонт…

- Это не «Шнайдер» и не «Сен-Шамон», - уверенно сказал Дирк, - Даже я это вижу.

- Что-то новое, - осторожно подтвердил снайпер, - Таких зверей я прежде не бил. Какая-то французская новинка.

- Как по-твоему, каков он в высоту?

- Три с половиной – четыре метра. Отличная мишень.

- Твой оптимизм не очень-то заразителен.

- Это оттого, что он ни на чем не основан, - вздохнул Херцог, - Я не могу на глаз определить толщину его лобовой брони, но мне отчего-то кажется, что противотанковые ружья для него не опаснее комаров.

- Можно перебить ему траки.

- Не так-то это просто, Дирк. Но все равно я постараюсь добыть его шкуру, чтобы ты мог украсить ею свой штаб. Я оставлю его на закуску, если ты не возражаешь. Сейчас меня больше интересует пехота. Конечно, это не настоящая охота, то же самое, что пострелять глупых перепелок перед настоящим делом. Но мне нужно пристрелять ружье. Влажность и направление ветра подчас играют с прицелом злые шутки…

Прицел на обычных противотанковых ружьях был размечен на пятьсот метров. Это не удовлетворяло «Веселых Висельников», оттого их прицелы маркировались до двух тысяч. И теперь Херцог терпеливо ждал, когда наступающие цепи, делающиеся все четче и зримее, пересекут невидимую черту.

- Доспехи, - сказал Дирк, когда от этой черты французов отделяло около ста метров, - Они надели панцири вроде наших.

- Не преграда для бронебойных пуль.

- Шлема, поножи… Выглядит аляповато, но практично. Если это станет модным, скоро мы, друг мой, будем даже в траншеях ощущать себя как в битве при Айзенкуре. Гремят доспехи, покачиваются плюмажи, оруженосцы заряжают винтовки…

Тяжелый «Маузер» Херцога выплюнул длинный оранжевый язык пламени. Давление пороховых газов в стволе было столь высоко, что вокруг дульного среза поднялось облако пыли. Обычного человека отдача противотанкового ружья могла лишить сознания, но Херцог лишь едва заметно вздрогнул.

- Есть! – сказал Дирк.

Одна из фигур пропала. Легко и беззвучно, как крошечная мишень в деревенском тире, снесенная свинцовой пулькой.

- Немного уводит влево, - недовольно заметил Херцог, - но для того француза это уже не играет особой роли. Его внутренности сейчас валяются в десяти шагах позади.

- Не трать патроны. Еще километр, и ими займутся пулеметчики Клейна.

- О, я взял с запасом. Мои стрелки тоже не будут скучать. Ты еще спасибо скажешь, что мое отделение оказалось в твоих краях.

Еще три или четыре фигуры пропали. Противотанковые ружья хлопали изредка, но с каждым хлопком исчезало по французу. Мертвецы Херцога работали без спешки, и работали отлично. К тому моменту, когда пехотные цепи миновали отметку в полтора километра, французы не досчитывались уже десятка солдат.

Тут Дирк увидел нечто такое, что заставило его удивиться.

- Херцог, после твоих попаданий остаются раненные?

- Смеешься, унтер? Если такая пуля попадает в руку, она отрывает ее по самое плечо. А мои ребята садят точно посередке, как на стрельбище. От такого гостинца не спасет даже взвод лебенсмейстеров.

- Я тоже так думал. Но только что я самолично видел француза, который поднялся и побежал дальше.

Херцог рассмеялся.

- Нет, после моих пуль не поднимаются. Наверно, тебе показалось. В этом аду немудрено быть одураченным своими собственными глазами.

- Один раз могло и показаться. Но я вижу уже третьего.

- Это ружье не оставляет подранков.

- Минутой раньше я сам бы поручился за это. Но сейчас я вижу французов, которые встают на ноги и продолжают бежать в атаку.

- Возможно, они ловят чьи-то другие пули, - подумав, сказал Херцог, - Обычные винтовочные или…

- Только что на моих глазах твой выстрел отбросил парня в доспехе шагов на пять. Он несколько секунд лежал без движения, потом поднялся и побежал вперед, как ни в чем ни бывало. Глянь сам. Четвертый справа. У него в кирасе дыра.

Херцог уставился на «цейс», как на снаряженную мину.

- Чертовщина какая… Готов поклясться, я и в самом деле попал ему в живот.

- А теперь он бежит.

- Это невозможно.

- Я знаю.

Французы наступали быстро. Без отдыха, не пытаясь залегать, перли, как заведенные. Как если бы огромный вес доспехов ничуть не мешал им. Дирк знал, что и выдающегося здоровяка с подобным весом, даже без учета обычной в таком случае выкладки, хватило бы ненадолго. Перерытое воронками поле, похожее на срезанный муравейник, не располагает к легким прогулкам. Приходится карабкаться по осыпающейся земле, нырять в воронки, забираться на холмы, подтягивать отстающих товарищей.

Винтовка с подсумками, фляга, саперная лопатка и ручные гранаты начинают казаться отлитыми из свинца, стоит только пробежать полста метров. Эти же отмахали полтора километра и не проявляли никаких признаков усталости. Не пытались залегать. То ли французские магильеры открыли новый секрет, как вдыхать в человеческое тело огромный запас сил, то ли…

Ответ был очевиден. Взглянув в лицо Херцогу, Дирк понял, что и снайперу этот ответ известен.

Первая пехотная цепь французов встретила на своем пути разрозненные остатки какого-то из взводов фон Мердера. Эти пехотинцы оказались среди самых везучих или, что более вероятно, самых опытных. Они залегли, как только началась стрельба, а так как двигались они в замыкающих порядках, это спасло им жизни. Или лишь отсрочило свидание с Госпожой. Наступающих французов оборванные пехотинцы, вгрызшиеся в землю, оглохшие от канонады и задыхающиеся от дыма, встретили нестройным винтовочным залпом.

Французы ударили в штыки.

[1] Эдмунд Галлей – английский физик и астроном, один из сторонников «теории полой Земли».