А когда он спросил:

«Как тебе нравится быть мертвым?»

Сендс пожал плечами и ответил:

«Есть свои плюсы,

Есть свои минусы».

Роджер Желязны

Брюннер работал сосредоточенно, не спеша, как работает всякий профессионал, знающий цену своему труду. Но это не мешало ему разговаривать.

- Расстраиваете вы меня, унтер, ох и расстраиваете, - бормотал он, близоруко щурясь, чтобы вдеть нитку в длинную крючковатую иглу, - Только недавно руку вам чинил, и вот на тебе, выпотрошили, как бычка на бойне. Не много ли вы позволили этим лазутчикам? Все потроха наружу, как изволите видеть. И грудь изрезана… Они хотели вас убить или просто изучали анатомию?

- Соберите меня, чтоб все держалось в куче, - сказал Дирк, едва заметно морщась от прикосновений интенданта, деловитых, но липких, - Не хочу быть развалиной.

- На ваши боевые качества этот ремонт никак не повлияет, - заверил его Брюннер, - Несколько костей выщерблены, пара переломов ребер, но пострадали преимущественно мягкие ткани. Господи, они что, вертели вас на штыке, как карусель?..

- Что-то вроде того, господин фельдфебель.

Брюннер проворчал что-то неодобрительное. В жестяном тазике у его ног в мутном растворе карболки плавали, подобно ленивым медузам, серые, сизые и алые клочья вперемешку с какими-то серыми комками. Туда Дирк старался не смотреть, но предательские глаза всякий раз тянулись туда, как язык тянется к ноющему зубу. На соседнем столе лежали уже побывавшие в работе инструменты: изогнутые крючья, лопаточки и щипцы, покрытые серым налетом. Вспоминая их прикосновение, Дирк ощущал, как желудок смрадной жабой раздувается под самым горлом. Ощущение было тем неприятнее, что собственный желудок он мог видеть плавающим в тазу.

Ловкими быстрыми движениями Брюннер принялся зашивать живот. Вычищенные края раны легко сходились под его пальцами, стежки проворно выравнивали их.

- Льняную нить на вас трачу, последнюю… Думаете, найду я здесь еще льняной нити? Как бы не так. Скоро шить солдатскими шнурками придется. Уж не знаю, как обернусь, когда снова в бой пойдете. Пойду к тоттмейстеру и скажу – карайте меня по своей магильерской воле, а работать так я не могу. Сами работайте! Вот погляжу, как он шнурками…

- Говорят, скоро наступление, - осторожно сказал Дирк.

Несмотря на то, что Брюннер служил по интендантской части и, формально, не был вхож в штаб роты, все новости так или иначе слетались к нему, в отвратительно пахнущее логово, как мухи слетаются на свежий труп. Дирк никогда не мог понять, как это происходит, ведь тоттмейстер Бергер едва ли посвящал Брюннера в свои планы. Однако информированность последнего всегда была выдающейся, а в отдельных вопросах – даже феноменальной.

- Это уж будьте уверены, - Брюннер придирчиво осмотрел неровный стежок на животе Дирка, разгладил пальцем, - Крысы никогда просто так в одно место не стекаются.

- Крысы? Что за крысы?

- А такие крысы, - Брюннер ловко просунул обратно иглу, распуская негодный стежок, - Которые запах за сто километров чуют. Или вы еще не знаете?

- Вероятно, не знаю. У меня хватало забот сегодня.

Он и в самом деле потратил не один час, занимаясь делами взвода, прежде чем пришел к интенданту. В каждом отделении находилось дело для него. Кого-то отчитать, кого-то приободрить, другого научить… Хлопоты были мелкие, но отнимающие порядочно времени. В сущности, со всем этим могли справиться Клейн, Тоттлебен или Карл-Йохан, во многом разбиравшиеся в подобных мелочах лучше своего командира, так же как опытный токарь лучше знает детали своего станка и его капризы, чем начальник фабрики. Но Дирк взялся всякое поручение контролировать лично, добиваясь особенного, зачастую даже не требующегося, качества.

Он заставил Фриша начистить винтовку до такой степени, что ее блеск мог привлекать внимание вражеских дирижаблей. Лично прочитал Варге целую лекцию о положениях караульной службы. Устроил разнос Риттеру за оторванную пуговицу. В течение получаса заставил все третье отделение маршировать, добиваясь такой слаженности, как если бы тому предстояло пройтись на параде перед лицом самого кайзера.

Ефрейторы покорно терпели его присутствие, ничем не выражая своего недовольства этой внезапной муштрой, рядовые за его спиной крутили у виска пальцем. Разнесся даже слух, что французские лазутчики, с которыми дрался унтер-офицер Корф этой ночью, метким выстрелом серьезно повредили ему голову. На слухи Дирк внимания не обращал. Каждый офицер должен быть иногда въедлив до остервенения, чтоб отряд не распускался. Даже самый добрый отец иногда должен браться за ремень. Не для того, чтоб причинить боль любимому отпрыску, а для того, чтоб тот всегда помнил об этой возможности.

В то же время Дирк отдавал себе отчет в том, что вовсе не командирский долг заставил его провести столько времени среди подчиненных. Глупо лгать самому себе, особенно когда ложь эта сочится крупными каплями, как вода из поврежденного кожуха водяного охлаждения. Он просто не хотел возвращаться в штабной блиндаж «листьев» и искал всякую удобную причину, чтоб этого не делать. Там, в блиндаже, на импровизированной лежанке из куска брезента, лежал вытянувшийся бледный Крамер.

Мертвый Крамер. Который скоро откроет затуманенные глаза.

- Так что за крысы? – спросил Дирк у Брюннера.

Фельдфебель усмехнулся, не отрываясь от работы. Руки его сновали с удивительным проворством, говорил он или же молчал.

- Вы, наверно, не знаете… Вполне понимаю. Тоттмейстер Бергер вряд ли хочет, чтоб новость расползлась окрест. Такие новости – они, знаете ли, похлеще чумы будут. Чума, хе-хе… Каламбур, можно сказать. Только пахнет от него, как от… Что? Да, конечно. Гости к нам прибыли, господин унтер. Так-то. На «Мариенвагене», дюжина душ. Не видали? Ну еще бы, такие в дверь не позвонят… Напротив, укрылись где-то в тылу и ведут себя тихо, как мышки под полом. Кстати, даже домашние мыши не такие уж невинные зверушки, как многим кажется. Кто-то думает, что они годны только мешки точить да свечи грызть, а на деле… Был у меня один покойничек пару лет назад, смертельно раненный в бою за какую-то деревеньку. Оставили его сослуживцы в домике, да не заметили, что мыши там так и шныряют. А потом, когда тоттмейстер за какой-то надобностью этого бедолагу поднял… Смех и грех, сточили как головку сыра. Не солдат, а пугало, мяса на костях одни остатки, глаза нет, да и от лица мало что осталось. Я так тоттмейстеру и сказал, мол, делайте с ним что хотите, а я умываю руки. Господин Бергер, спасибо ему, вошел в положение. Сказал «От такого, пожалуй, больше вреда будет, чем пользы», и отправил его обратно…

- И что за гости прибыли к нам?

- Гости?

- Двенадцать душ на «Мариенвагене», - напомнил Дирк.

- О, простите, унтер. Впору самому себе голову конопатить, чтоб мысли не выскакивали… Тоттмейстеры. Можете поверить? Дюжина тоттмейстеров. Молодые, кажется, но точно не скажу, я их только мельком видал. Все по форме, в разных чинах. Но точь-в-точь как господин Бергер. Такой, знаете, взгляд особенный… Вроде и заденет мимоходом, а ощущение, как будто бебутом поперек груди полоснули.

- Двенадцать тоттмейстеров… Верно вы говорите, господин интендант, странные гости.

- Господин Бергер в узком кругу изволил выразиться, что это циркулярная комиссия Ордена, вроде как полевая инспекция. Да только что ж это за инспекция такая, которая на линию фронта катит, да еще и таким числом? Нет, господа магильеры нигде просто так не возникают, а если возникают, знать, есть тому резон.

Дирка пробрало до костей промозглым липким, как прикосновение чужих пальцев, холодом. Целый отряд тоттмейстеров. Двенадцать посыльных Госпожи.

И все вдруг явились инспектировать «Веселых Висельников»?

- А мертвецы при них есть, не знаете?

- Если и есть, то самая малость. Обслуга, не более того.

Брюннер закончил свою сложную работу и, аккуратно перехватив шов специальным узлом, обрезал нить.

- Славно вышло, - удовлетворенно заметил он, проглаживая узкую вертикальную полосу на впалом животе Дирка, - Как фаршированный гусь, если позволите заметить. Внутри не болтается?

Дирк встал со скамьи и сделал несколько нерешительных шагов, прижав руки к животу. Под тонкой, как пергаментная бумага, кожей, что-то едва заметно шевелилось, ударяясь о ребра. Как если бы он съел несколько увесистых, но мягких свертка.

- Терпимо. Спасибо вам за труды, господин фельдфебель.

- А, ерунда. На совесть сработано, долго прослужит. Если на бегу будете чувствовать неловкость, только скажите, я грузики поменяю немного, чтоб центр тяжести, значит, того…

- Значит, скоро быть наступлению?

- Не сомневайтесь. Говорю же, крысы сами по себе никогда не стекаются. Вернейший знак, который каждый фронтовик знает – если объявились эти твари, значит, скоро накроют им стол. А вопросов стратегии я не касаюсь, какой из меня стратег? Это господин оберст пусть карандашами по карте рисует, мое дело скорняжье…

Дирк еще раз поблагодарил интенданта и, одевшись, вышел из смердящей мастерской. При выходе его ждал Штейн, неумело отдавший честь и доложивший, что присутствие господина унтера очень ожидается в штабе «листьев», о чем считает своим долгом сообщить ему ефрейтор Тоттлебен.

Сообщение было выражено расплывчато, но Дирк понял его смысл и мысленно вздохнул. Конечно, никто из подчиненных не вправе требовать его присутствия в штабе, в любой момент он может сослаться на служебную необходимость и убыть в любом направлении, хоть бы и в расположение первого взвода. Но Дирк знал, что не сделает ничего подобного. Нельзя вечно убегать по открытому полю, когда твоя спина ощущает колючую окружность снайперского прицела, нельзя и убегать бесконечно от проблем. Но бывают такие проблемы, по сравнению с которыми даже сотня вооруженных до зубов французских гренадер может показаться сиюминутной досадной мелочью.

- Иду немедленно, - сказал он Штейну, - Передайте ефрейтору Тоттлебену.

Тоттлебен сам встретил его на подходе к блиндажу. И Дирку не показалось странным, что тот старается держаться снаружи.

- Пришел в себя? – в лоб спросил Дирк.

- Так точно, господин унтер. Около часа назад.

- Что-то спрашивал?

- Пытался. Но я сделал вид, что очень занят, сказал ждать вас. Ходить он еще толком не может, слабость…

- Так всегда бывает. Мертвое тело оживает постепенно. Какая-то там перестройка нервной и мышечной ткани, последствия трупного окоченения…

- Я знаю, господин унтер, - вежливо кивнул Тоттлебен.

Конечно, он знал. Он тоже прошел через это. Как и любой другой мертвец Чумного Легиона. Дирк помнил и собственные ощущения, хотя предпочел бы их навсегда забыть. Голова в такой момент кажется хрустальной пепельницей, заполненной зловонным табачным пеплом, а тело – сделанным из сырого холодного бетона. Сильная апатия, головокружения, затрудненная ориентация. В таком состоянии человек не сразу понимает, кто он и где находится, куда уж ему понять, что с ним произошло.

- Я могу присутствовать при вашем разговоре, - тактично сказал Тоттлебен, - На тот случай, если господин лейте… простите, рядовой Крамер неоднозначно воспримет новость о своем новом назначении.

- Нет, не стоит. Справлюсь сам. Он выдержит.

- Хорошо, господин унтер.

В блиндаж Дирк спустился с тяжелым сердцем. Пусть даже сердце это было давно холодным и лишь понапрасну занимало место в грудной клетке. Крамер был там – сидел на брезенте, уставившись неподвижным взглядом в стену. Но на звук хлопнувшей двери обернулся тут же, значит, рефлексы понемногу восстанавливались. В этом отношении везло не всем. Иные поднятые тоттмейстерами мертвецы оставались сомнамбулами, едва реагирующими на окружающий мир. Мертвое тело и мертвый разум – не лучшее сочетание. Таких отправляли обратно, в Чумном Легионе для них работы не было.

- Это вы! – Крамер не мог скрыть облегчения. Он выглядел слабым, осунувшимся, черты лица неуловимо изменились; тем сильнее резанула по нервам его искренняя радость, - Я был уверен, что вы придете, приятель!

Рукопожатие у него было вялым, пальцы еще плохо слушались. Пройдет еще несколько дней, прежде чем они обретут способность рвать сталь, точно паклю.

- Куда бы я делся? – Дирк улыбнулся. Улыбка получилась неправильной, фальшивой, как позолота на медалях. Она бы выдала его с головой, если бы лейтенант мог позволить себе внимательность, - Как самочувствие?

- Как будто по мне несколько раз проехались танком… Муть в голове, во рту сухо… У вас не найдется спирта? Думаю, глоток разведенного спирта вернет меня к жизни.

- Я спрошу у денщика, - пообещал Дирк, - Вам скоро станет лучше, уверяю.

- Конечно. Я скоро приду в себя. Просто надо… собраться с мыслями. Я крепкий, фронтовая косточка, - Крамер засмеялся, и этот каркающий тяжелый смех хромой вороной заметался между каменных стен, ища выход, - Помните, как меня разделали во время штурма?.. Через пару часов уже был в форме. Но где меня так? Кажется, память меня подводит. Что, меня опять саданули кастетом? Чертовы французы, дерутся в рукопашной, как у себя в пивной… Хотя странно, голова не болит.

- Она в порядке, - кратко сказал Дирк.

Он намеренно молчал, хотя это молчание и было мучительным, как затянувшаяся пауза перед артобстрелом. Тот тревожный участок тишины, на котором нервы не выдерживают чаще всего. Ему казалось, что стоит ему заговорить – и правда выльется из него одной большой застоявшейся лужей. Но у Крамера не было возможности сопротивляться этой правде, он мог только принять ее. Или не принять – и уйти вслед за своим прежним сослуживцем Гюнтером.

- Вы так молчите, словно меня и в самом деле серьезно потрепали, - Крамер выдавил из себя улыбку, - Спина немного болит. Наверно, у меня там приличный синяк. Вы помните, как я здесь очутился?

- Вас принесли без сознания.

- Вот уж не сомневаюсь. Помню… свет фонариков. Да… Какой-то каменный каземат, шаги, люди с оружием… Помню, что был ужасно зол, но не помню, отчего. Смешно, верно? Только форма не французская, а… Какая-то потасовка. Кто-то треснул меня сбоку, а потом в спину. Что за черт? С кем бы это я мог драться, да еще и ночью? И кто притащил меня сюда? Надеюсь, я не перебрал в офицерском клубе накануне? Иначе фон Мердер сдерет с меня шкуру и приколотит к своему письменному столу.

Дирк не прерывал его, во рту стало даже не сухо, а липко, как в болоте, а нужные слова не стыковались друг с другом, как узлы от разных пулеметов. Мертвецы не всегда сохраняют память, особенно о своих последних минутах. Гаснущее сознание не любит забирать с собой подобные воспоминания. Некоторые «Висельники» не могут вспомнить даже последнего месяца своей жизни, другие же помнят свою кончину до мелочей. Еще один неразгаданный тоттмейстерами каприз человеческого мозга.

Крамер через силу болтал, стараясь улыбаться, видимо инстинктивно пытался занять себя, не дать сознанию осмыслить все обрывки воспоминаний. Мертвец, цепляющийся за жизнь, как за последнее убежище. Еще ничего не понимающий, но ощутивший тревожную страшную перемену. Так отошедшие после операции солдаты в полевых госпиталях болтают, пьяные от наркоза, ощущая постепенно пустоту под простыней в том месте, где прежде были ноги.

Ощущение чего-то непонятного, но настолько отвратительного, что хочется вскочить, закричать, переломать себе все пальцы, ударив кулаком в камень…

- Отчего вы молчите? – Крамер сглотнул. Выражение напускной веселости мало-помалу сползало с его лица, как маскировочная сеть, - Что-то вы угрюмы сегодня. Я сделал что-то паршивое?

- Нет, - сказал Дирк, - Напротив. Вы спасли мою голову.

- Значит, я всего лишь вернул долг. Слушайте, который сейчас час?

- Три пополудни.

Лейтенант вскочил, точно подброшенный разрывом мины. Но его тело еще не было готово к подобному – Крамер зашатался, схватился за стену, заворчал.

- Так худо мне не было со времен студенческих пирушек. Голову ужасно крутит.

- Куда вы спешите?

- К себе, куда же еще… - Крамер не без труда выпрямился, - Чего доброго, оберст еще решит, что я дезертировал. Даже не пытайтесь представить, что он со мной сотворит.

- Оберста вы можете не бояться, - медленно сказал Дирк, проклиная свою нерешительность, - Он вам ничего не сделает.

- Это отчего же? – насторожился Крамер.

Он сам еще ничего не понял, но глаза его начали понимать. Они беспомощно заморгали, глядя на Дирка. Где-то внутри них сейчас рождалось понимание, невыносимо тяжелое, страшное. Он еще не мог принять этого, сознание оградилось от самой мысли фортификационной полосой, состоящей из эскарпов, валов, траншей, кронверков[1] и тысяч метров колючей проволоки. Но мысль стелилась над землей облаком бесплотного газа, проникая в каждую щель, просачиваясь сквозь один эшелон обороны за другим. Оборона была тщетна. В этот раз никто не придет на помощь, не отбросит врага.

Этот, последний в своей жизни, штурм лейтенант Крамер обречен был проиграть.

- Вы больше не служите оберсту фон Мердеру.

Крамер уставился на него, не понимая, как воспринимать эту нелепость, как шутку или как нечто другое.

- Неужели я демобилизован? – он неловко усмехнулся.

- В некотором роде. Но вы все еще на службе. Считайте, что у вас просто сменилось руководство.

- Я вас не понимаю, Дирк.

- Думаю, понимаете.

Секунд пять или шесть они смотрели друг на друга. Дирк хотел отвести взгляд, но не мог. Он видел полотняное лицо Крамера, видел его замерший взгляд, устремленный в пустоту, область которой вдруг заняла собой почти весь блиндаж. Тяжелая, мертвая ледяная пустота. Такая же однозначная, всемогущая и вечная, как перепаханное воронками бескрайнее поле. Из такой пустоты нельзя сбежать.

- Пропустите меня, я должен явиться с докладом к оберсту, - сказал Крамер пустым безэмоциональным тоном.

Он шагнул вперед, намереваясь обойти Дирка, но тот легко перекрыл лейтенанту дорогу собственным торсом.

- Вы мертвы, Генрих, - сказал он так спокойно, как только мог, - Ваше тело мертво. Если вы покажетесь оберсту, он заорет от страха и, того и гляди, разнесет вам голову из пистолета.

- Вы несете ерунду. Я жив.

- Не больше, чем я сам. Вы погибли вчера. Я сам был тому свидетелем. Погибли, спасая меня. И были мертвы, когда я заглянул в ваше лицо. Я нес ваше окоченевшее тело к мейстеру. Оно было такое твердое, что казалось деревянным. Извините, что не сказал вам раньше. Знаете, мне нередко приходится приносить кому-то эту новость, но я так и не нашел удобного способа. Ни разу.

- Я жив, - сказал Крамер, руки его вдруг задрожали, - Вы разыгрываете меня, приятель. И у вас это отлично вышло, меня точно морозом продрало. Но теперь хватит, прошу вас. Такими вещами нельзя шутить. Это слишком… страшно. Ну же, не смотрите на меня так. Пойдемте вместе со мной. Теперь я просто обязан промочить горло! Господи, знали бы вы, что я испытал за одну эту секунду… Больше, чем за четыре года войны. Весь ад, заключенный в одной мысли…

Дирк молчал, и под его взглядом тело Крамера съеживалось.

- Прекратите же, - пробормотал Крамер, его руки слепо зашарили по груди, животу, бедрам, - На мне нет ран.

- У вас в спине дыра от ножа.

- Я не чувствую боли!

- Вы больше никогда не будете ее чувствовать.

- Вы не в силах отличить живое от мертвого?! Я же дышу, Дирк, проклятый вы чурбан!

- Это рефлекторное, лейтенант. Перестаньте дышать и вы поймете, что воздух вам больше не требуется. Сама привычка будет держаться еще несколько дней. От некоторых вещей тяжело избавиться в новом качестве.

Крамер коротко ударил сам себя кулаком поддых.

- Это боль, - сказал он упрямо, - Я чувствую.

- Психосоматика. Извините. Вы думаете, что чувствуете боль, но на самом деле это лишь воспоминания тела. Если угодно, это навязчивые и панические воспоминания тела, которое не хочет умирать. Но оно привыкнет.

Страх, дергавший Крамера за тысячи ниточек, заставлявший его руки подрагивать, а лицо болезненно морщиться, обратился гневом. Эта реакция тоже была знакома Дирку. Он лишь надеялся, что от природы рассудительный и хладнокровный лейтенант сможет достаточно долго удержать себя в руках, чтоб голос разума коснулся его сознания.

- Я жив, и все это – отвратительный спектакль, который я не желаю более наблюдать, - глаза лейтенанта сверкнули сталью, как когда-то давно, во французских траншеях, - С дороги, смердящий мертвец!

Он и в самом деле попытался силой проложить себе путь. Ударил плечом, отталкивая Дирка с дороги. Но тот был наготове, ожидал чего-то в этом духе. Осторожно поймал Крамера за плечо, повернул, рассчитанным толчком отбросил обратно к стене. Лейтенант был слаб настолько, что едва держался на ногах, и даже его хук, едва не смазавший Дирка по уху, был медлителен и неуклюж.

- Перестаньте, - посоветовал Дирк, - То, что вы сейчас испытываете, нормально. Нормально для подобной ситуации, я имею в виду. Точно так же реагирует человек, узнавший, что болен неизлечимой болезнью. Гнев, неверие, потом отчаянье, хандра, депрессия… Из этого болота выбираются не все, только достаточно смелые. Не каждый может жить мертвецом, потому что для этого требуется нечто большее, то, что есть не у каждого. Но у вас оно есть.

- Заткнитесь! Я не хочу слушать ваши мертвецкие рассказы! Я ранен и слаб, мне нужен врач… Выпустите меня!

- Я могу предоставить вам решительное доказательство, - Дирк достал из кобуры «Марс», демонстративно взвел курок, - Могу выстрелить вам прямо в сердце. Многих это убеждает. Вы не сможете даже потерять сознание. Но я бы не рекомендовал этот способ. Лишняя дыра в груди никого не красит, а у вас будет еще множество возможностей заполучить подобное украшение. Кстати, учитесь беречь свое тело прямо сейчас. Помните, что любая царапина, которая появится на вашей коже, останется с вами до последнего мгновенья существования. Ни одна рана больше не зарастет. С другой стороны, синяки вам больше не страшны. А еще отпадает необходимость бриться и стричь ногти. Выстрелить? Решайте сами.

Крамер заколебался. Сталь в глазах не пропала, но тревожный блеск пропал, точно ее коснулась невидимая ржавчина.

- Я жив, - сказал он резко, - Живой, понимаете? Я чувствую себя живым! Я жив!

- Вы мертвы, - Дирк покачал головой, - И, поверьте, этот факт меня ничуть не радует. Но вы умерли этой ночью, лейтенант. И теперь вы – часть нашего мертвого воинства. Я ведь никогда не лгал вам, не лгу и теперь. Если не хотите слушать голос разума, услышьте мой. Я, ваш приятель, унтер-офицер Дирк Корф, говорю вам: вы мертвы.

Что-то в Крамере изменилось. Напряженное тело обмякло, лицо разгладилось.

- Значит… - лейтенант пошатнулся, словно последние силы вдруг оставили его тело, - Я и в самом деле покойник?

- Да.

- Мертвец? – Крамер улыбнулся, и эта улыбка, беспомощная, слабая, отчаянная, оказалась еще неприятнее того гневного оскала, что был на его лице прежде, - Как это… Забавно и глупо. Ерунда, невероятная глупейшая ерунда… Значит, так и ощущают себя мертвецы? Все это… Стойте, Дирк. Но я… я же не писал прошения!

«Он должен был вспомнить об этом, - подумал Дирк, пряча оружие, - Глупо было надеяться, что он забудет».

- Вы не писали, - подтвердил он.

Глаза лейтенанта расширились.

- Не писал! Конечно же! Меня… вы не имели права!

- Юридически вы совершенно правы. Чумной Легион не имел права призывать вас на посмертную службу. Но подумайте, кто из вас больше проиграет на этом. Если вы горите желанием поведать мейстеру о возникшей ошибке, он охотно вас выслушает. И, полагаю, сочтет возможным удовлетворить вашу просьбу. И вы последуете за беднягой Леммом.

- Но…

- Тоттмейстеры не распоряжаются жизнью, лейтенант, они ведают лишь мертвецами. Избавив вас от долга служить в Чумном Легионе, мейстер отправит вас туда, куда должен был отправить нож. В чертоги Госпожи. В смерть, если говорить привычными вам терминами. Прекращение существования в любой форме.

- Лучше прекращение существования, чем существование в виде мертвеца.

- Многие из «Веселых Висельников» с вами поспорили бы. Если бы не тоттмейстер, вы бы сейчас лежали зашитым в прогнивший мешок, а оберст фон Мердер с подобающим моменту выражением на лице держал речь о том, какую утрату понесла сегодня Германия, лишившаяся преданного сына. Неужели эта перспектива кажется вам лучше? Не будьте дураком.

- Это было бы… честнее.

Это «честнее», выпавшее из лейтенантского рта, запрыгало по дощатому полу фальшивой игрушкой вроде учебной гранаты.

- У нас в отделении когда-то была поговорка – «Не ищи каску там, где ее не оставлял». Между жизнью и смертью не бывает никакой честности, лейтенант. И если вы пытаетесь ее отыскать, то только лишь из-за того, что боитесь признать свое новое качество.

- Я не просил этого!

- Нет, вы не просили. Я не должен был этого делать. Будь я примерным офицером и добрым христианином, я бы попросту закрыл вам глаза. Те самые глаза, в которые я сейчас смотрю.

- И что вы в них видите, Дирк? Благодарность за спасение? Радость?

- Я вижу в них разум. Который просуществует еще некоторое время лишь благодаря тому, что я оказался не примерным офицером и не добрым христианином. Я дал вам жизнь, Генрих. Жизнь отвратительную, отталкивающую, совершенно безнадежную, дал ее обманом, едва ли не силой. И я беру на себя всю ответственность за содеянное.

- Так зачем же?

- Минутная слабость, - губы Дирка попытались образовать улыбку, но, пораженные неожиданной мышечной судорогой, сложились в какую-то неприятную гримасу, - Иногда даже мы, мертвецы, свободные от предрассудков и страхов, действуем рефлекторно, по наитию. Я поступил именно так. Попытался любой ценой продлить ваше существование. Не хотел, чтоб вы ушли из жизни с ножом в спине только лишь потому, что рискнули спасти мертвеца. И служба в Чумном Легионе – единственное, что я мог предложить в этой ситуации.

- Вы знали, что я ненавижу тоттмейстеров.

- Знал. И знал то, что вы проклянете меня за обман. Но вы сильный человек, Генрих. Я успел узнать вас и смею думать, что узнал достаточно хорошо. Вы общались с мертвецами, когда все прочие боялись даже взглянуть на нас. Вы пытались понять нас, и, мне кажется, даже поняли. Вы сможете смириться с тем, что произошло. Вам будет плохо, вы будете ощущать себя отвратительно, вы трижды проклянете меня за предательство и обман – но вы сможете пройти через это. Сильные люди всегда проходят.

- Ради чего? Года жалкого подобия жизни? Или полутора, если мне повезет?

- Я бы сделал то же самое, если бы Госпожа дала вам всего лишь лишний день. Да, это жалкое подобие того бесценного дара, что мы получаем при рождении. Мерзкий, отдающий ядом, дар. Но иного я дать вам не мог. Иного у меня нет. И теперь я не рассчитываю на вашу благодарность. Только лишь на понимание.

- Идите к черту, Дирк! – Крамер опять оскалился. Но оскал этот был беспомощный, как у умирающего зверя, пытающегося сквозь прерывистое дыхание в последний раз ощерить клыки.

- Я не рассчитываю на вашу благодарность. Я поступил так, как мне показалось правильным в ту минуту и я не ожидал, что примете новое назначение с радостью. Более того, мне кажется, что даже сейчас вы достаточно хорошо приняли эту новость. Поверьте, многие реагируют куда как острее… Кстати, есть еще одна неприятная новость.

Крамер печально усмехнулся.

- Еще одна? После первой? Шутить изволите?

- Ничуть. Вы понижены в воинском звании до ефрейтора. Извините, но это общая процедура. Чумной Легион использует собственную систему званий, в которой не учитываются прижизненные заслуги. С этой минуты вы – ефрейтор роты «Веселых Висельников», мой заместитель.

- То есть, вы ставите меня выше рядового мертвеца?

- Да. По нашим меркам – невиданный карьерный взлет. У меня нет заместителя, а мне он необходим как никогда ранее. Это решение вынужденное, но, учитывая наше положение, вряд ли мне придется о нем жалеть. Конечно, Карл-Йохан будет огорчен этим назначением, ведь ему пришлось принять взвод Мерца. Но он поймет. В роте отчаянно не хватает офицеров, а вы с вашим опытом штурмовых операций подходите как нельзя кстати. Ребята примут вас хорошо, не сомневайтесь. Они видели, что вы отличаетесь от прочих и не презираете мертвецов. Они охотно признают вас на этой должности. Не сразу, конечно, но со временем. Вы отличный фронтовой офицер и укрепить авторитет сможете в кратчайшие сроки. Тем более, что и возможность скоро должна представиться.

- Ожидаете боя?

- Давно уже. Мы слишком засиделись в траншеях. Бой будет. В воздухе прямо-таки веет им, как разит от околевшей лошади, пролежавшей три дня на солнцепеке. В скором времени вам предстоит вести в бой мертвецов, Генрих. И я надеюсь, что к тому времени вы снова станете тем сильным и уверенным в себе офицером, которого я знал при жизни.

- Будь проклят Чумной Легион, и Бергер, и все тоттмейстеры мира, - Крамер скрипнул зубами.

- Не беспокойтесь, они и так прокляты. А теперь все. Я не могу утешать вас целый день напролет. Если я в вас не ошибся, вы забудете про жалость к себе и займетесь тем, что умеете лучше всего. А если ошибся… Скорее всего, закончите как бедняга Гюнтер. Он тоже решил, что смерть поступила с ним несправедливо. И не смог существовать дальше с пониманием этого. Не смог принять отравленный дар. Ступайте, Генрих. Первым делом к Брюннеру, пусть подберет вам новый гардероб. Кирасу выбирайте внимательно, смотрите, чтоб не было ржавчины или окалины. Потом будете знакомиться с другими офицерами.

- Понял вас, господин унтер-офицер, - Крамер козырнул деревянной рукой, глаза сверкнули в замкнутом пространстве блиндажа тяжелыми бледными искрами, - Разрешите идти!

- Разрешаю. Ступайте.

Крамер поднялся по лестнице, ни разу не обернувшись, не чувствуя на своей спине взгляда Дирка. Хороший парень, этот Крамер. Наверно, нельзя было с ним так. Можно было как-то объяснить, заставить смириться, свыкнуться с тем новым ужасающим будущим, которое раскрылось на его пути зловонной пастью вроде траншеи, превращенной в братскую могилу.

«Здесь война, - сердитая мысль помогла обрезать тягучие, как смола, нити вины, - Люди умирают каждый день. А иногда и тысячами за раз. И много их еще будет, этих отважных лейтенантов с их дурацким идеалистическими представлениями о смерти – скорчившихся в воронках, висящих на проволочных заграждениях, стонущих в горящих танках и испускающих дух в грязных полевых госпиталях. Еще десятки и сотни тысяч таких Крамеров окончат свое существование с последней мыслью – это было нечестно, подло, несправедливо… И ни одному из них я не смогу объяснить, почему все случилось именно так».

Когда ему удалось стряхнуть задумчивость, спустившийся с поверхности Тоттлебен размечал карты на штабном столе. Или пытался делать соответствующий вид. Карандаш в его пальцах ловко скакал по ровным квадратам, но не оставлял привычного бисерного следа.

- Ефрейтор Крамер… Кхм. Он выглядел сильно раздосадованным, когда выходил отсюда, господин унтер, - сказал он тактично, когда Дирк вопросительно взглянул на него.

- Он упрям. Но он сможет понять.

- Конечно, - Тоттлебен редко вступал в спор, в его покорности Дирку послышалась нотка вежливого сомнения.

- Думаете, сможете с ним сработаться, Тоттлебен?

- У меня нет оснований сомневаться в его квалификации, господин унтер. В полку о нем говорят, как об очень перспективном офицере. И у него солидный опыт.

- Я не об этом. Вы сможете работать с ним, вы и остальные командиры отделений? Учитывая его характер и нынешнее самочувствие?

- Думаю, да, господин унтер, - серьезно сказал Тоттлебен, - Мы ведь понимаем, что после назначения все нервничают. Это проходит, со временем.

- Насколько я помню, вы сами весьма быстро свыклись с новой ролью. Помню, как мейстер поднял вас под Ауденарде в семнадцатом году. Вы лежали в куче мертвецов, заколотый штыком. Кажется, была жаркая контр-атака, и вы в рукопашной вышибли французов из занятых траншей.

- Так и было, господин унтер. Но, если позволите, я был убит не штыком. Две пули – в живот и в печень.

- Простите, с кем-то спутал. Вы очень быстро пришли в себя после того, как мейстер поднял вас. Так, словно этого и ожидали. Оправились в полдня, а через две недели уже взяли под командование отделение.

- Всякий принимает это по-своему, - рассудительно произнес Тоттлебен, по тону Дирка поняв, что можно опустить «господин унтер», - Наверно, я и при жизни был порядочный флегматик.

- Вам легче было принять Госпожу из-за склада характера?

- Возможно. А может, оттого, что у меня на тот момент не было ни родителей, ни собственной семьи. Я слышал, это тоже оказывает влияние.

- Семейным тяжелее всего.

- Я так и думал.

- Вспомните хотя бы Шварцмана.

- Не помню солдата с такой фамилией, - осторожно сказал Тоттлебен.

- Наверно, он был во взводе до вашего назначения. Молодой такой, смешливый, из баварских саперов.

- Видимо, я его не застал.

- Он провел у нас совсем немного времени. Только погубил его не страх, вроде того, что съел Гюнтера. Его погубила женщина. Видите ли, этот Шварцман был обручен.

- Скверное начало для мертвеца.

- Главное – не рассказывать о подобном Крейцеру, у него это больная тема. Уходя на фронт, Шварцман обручился с девушкой из своего города. Ее имени даже не помню. И, знаете, даже рад тому. Иначе я бы вспоминал это имя время от времени, оно засело бы во мне, как осколок шрапнели. Иной раз наша память удивительно милосердна… Девушка обещала ждать его – кайзер в ту пору еще обещал, что война не продлится более года, и вскоре трусливые лягушатники и русские медведи побегут, на ходу теряя винтовки и сапоги. Но для Шварцмана война закончилась через три года. Дизентерия. Паскуднейший способ умереть, правда?

- Полагаю, что так, - вежливо согласился Тоттлебен. Он стоял перед Дирком, худощавый, терпеливый, ждущий окончания. В его манере слушать совершенно не угадывалось нетерпения, а ведь наверняка он уже слышал эту историю от кого-нибудь из ефрейторов или нижних чинов. Флегматик, истинный флегматик.

- Когда мейстер его поднял, тот тоже был сам не свой. Спокойнее Крамера, но что-то лихорадочное проглядывало в нем, что-то скверное… Он был обручен, а мы не знали об этом. В солдатских книжках такое не пишут, конечно. И он знал, что ему запрещено любым образом связываться с теми людьми, которых он любил при жизни. Безликая похоронка – последний привет мертвеца своим родным. Шварцман не выдержал. Он держался несколько недель – нас тогда как раз отвели на восток для переформирования и получения новобранцев – а потом каким-то образом написал своей невесте. Наверно, исхитрился передать через кого-то из земляков письмо. Я читал это письмо, оно несколько часов лежало потом у тоттмейстера Бергера на столе. Прежде, чем он сжег его в пепельнице. Простой грязный листок, прыгающие буквы. Все мы пишем одинаково. Но не всем мы пишем что-то подобное. Понимая, как будет убита горем его невеста, он написал ей, что поступил в Чумной Легион, а значит, домой не вернется. Просил забыть его и передавал слова любви, неуклюжие и напыщенные. Идиотская затея. Его родным было бы лучше, похорони они его с чистой совестью. Горе утраты, наверно, мучало бы их еще много лет, но оно в тысячу раз легче того, другого, ощущения.

- Конечно, господин унтер.

- И эта безмозглая дура приехала к нему. Все оказалось плохо, просто отвратительно. Она валялась в ногах у мейстера, рыдая и заклиная вернуть ей любимого. И она рухнула в обморок прямо на плацу, увидев того, чью жизнь собралась выкупать – лопнувший, наскоро заштопанный живот, лохмотья мертвой кожи… Наверно, она действительно любила его, потому что согласна была забрать с собой даже в таком виде. Женская глупость, женская самоуверенность, жалость… С ней сделалось что-то вроде припадка. Когда мейстер ей отказал, холодно и спокойно, она бросилась на него, чтоб разодрать лицо руками, проклинала его и весь его род, угрожала, что застрелит его. Я помню ту сцену, она показалась мне настолько жуткой, что я отвернулся. К тому моменту я уже видел и сгорающих заживо людей в пламени огнемета, и штабеля мертвых тел, и воющих мальчишек, прильнувших к винтовкам. А отвернулся только тогда. Когда неизвестная мне женщина, имени которой я даже не помню, валялась в ногах у тоттмейстера и просила вернуть ей ее мертвого жениха.

- Отвратительное зрелище, - с чувством сказал Тоттлебен. Если бы Дирк знал его хуже, он даже мог бы принять это чувство за искреннее, - Не хотелось бы мне знать, чем это закончилось.

- Вы же и так знаете, Тоттлебен, - Дирк зачем-то вздохнул, - Все «Веселые Висельники» знают. Он прогнал ее. Бергер. Сказал, что человека, которого она любит, больше не существует. А его останки находятся в собственности Ордена и будут надлежащим образом захоронены в свой срок. Она ушла, шатаясь, как пьяная. И в тот же день бросилась под машину. Тяжелый двухтонный грузовик, груженный боеприпасами, оставил от нее так мало, что даже искусство тоттмейстера Бергера не могло бы помочь. Наверно, она к этому стремилась. Хотела соединиться со своим женихом если не в жизни, то в смерти. Как в какой-нибудь глупой старой поэме. А Шварцман прожил после этого месяцев шесть или семь. Ни разу больше не открывал рот, не смеялся. Даже Тихий Маркус показался бы болтуном на его фоне.

- Кажется, он погиб в сентябрьском наступлении.

- Да. Раздавлен танком. Некоторые «Висельники» после того боя говорили, что Шварцман смеялся перед тем, как схватил связку гранат и прыгнул под «Марк IV». Наверно, им могло и показаться в грохоте боя. Уж я-то знаю, что он никогда не смеялся…

- Так точно, господин унтер, - лицо Тоттлебена, обладавшее способностью выражать лишь терпеливое внимание, какими-то сокрытыми чертами отразило также и угрюмость. Командир третьего отделения «листьев» явно не горел желанием продолжать разговор. И невольное участие в нем в качестве слушателя тоже его стесняло, - Но если мне позволено будет поправить, это был не Шварцман, господин унтер. Его звали Ценнер, не Шварцман. Он был в моем отделении.

«Я становлюсь стар, - подумал Дирк, - Мало того, что память все больше похожа на изрешеченный пулями бронещиток, так еще терзаю подчиненных воспоминаниями о былых днях. Превращаюсь в развалину. Да ведь и поговорить-то не с кем, неоткуда черпать эту усладу стариков – свободные уши».

Когда-нибудь постареет и Тоттлебен. В Чумной Легион он пришел куда позже Дирка, но век мертвеца недолог – через каких-нибудь полтора года он тоже станет «стариком» по меркам «Веселых Висельников». Не развалиной вроде Шперлинга или дважды покойного Мерца, но ветераном роты, почтенным, авторитетным, и чувствующим окончание срока своей службы. Наверно, он тоже сделается излишне болтлив. Станет вспоминать, как «Висельники» громили французов сырой и мерзкой весной девятнадцатого года. Может, вспомнит и о своем прежнем командире по имени Дирк Корф. «Хороший был офицер, - скажет когда-нибудь Тоттлебен, - Наш взвод им гордился. Взыскательный, но отлично знал свое дело».

А кроме этих разговоров не останется ничего. Пустая могила в его родном городе, несколько прижизненных фотографий – из тех, что он когда-то отсылал с фронта. На которых позирует он - с еще не изъеденной окопной копотью свежестью лица, с улыбкой на полнокровных губах, с небрежно закинутым на плечо карабином. А больше не останется ни крошки, ни щепотки. Чумной Легион не ведет архивов своих бойцов, это лишь расходный материал, слишком недолговечный, чтоб ставить его на учет или присваивать инвентарный номер. Имена не записываются, лишь передаются от одного мертвеца к другому – трогательная и нелепая связь мелькающих поколений мертвецов.

- Да, это был Ценнер, а не Шварцман. Спасибо за исправление, ефрейтор. Можете идти. Смените наблюдателей, закончите проведение резервной линии связи к второму взводу и замените гнилой настил в точке «Вилли». Ах да, проследите, чтоб в точке «Улль» наконец разобрались с перекрытием. На сегодня все. А на счет Ценнера… Иногда я думаю – а что, если он не сам прыгнул? Что, если мейстер приказал ему прыгнуть? Тяжело иметь в роте мертвеца, который тебя ненавидит, так ведь?.. Ступайте, ефрейтор. Я лично вечером проверю работы.

Тоттлебен козырнул и вышел. Он никогда не спорил и не задавал лишних вопросов.

Ценное качество для мертвеца.

Крамер влился во взвод быстро, даже быстрее, чем рассчитывал Дирк. Видно, было в бывшем лейтенанте что-то такое, из-за чего «Висельники» сразу привыкли считать его своим.

Назначение нового командира - не самое простое дело. Новый командир – как новый затвор в старом стволе: пусть и подходит до сотой доли миллиметра, все равно пройдет какое-то время, прежде чем он полностью притрется к шероховатостям и неровностям и станет полноценным узлом одного большого механизма. С этим у Крамера проблем не возникло. Сам в прошлом штурмовик, он, казалось, на лету усваивал все приемы и привычки «Висельников», многие из которых показались бы обычному пехотинцу не только странными, но и дикими.

Реакции взвода на новое назначение Дирк все же ждал с опаской. Случаев, когда недавно убитый человек становился заместителем командира, во взводе прежде не было, да и во всей роте тоже. Тоттмейстер Бергер в любом случае одобрил бы его выбор, но другие офицеры и нижние чины… За них Дирк поручиться не мог. Человеку, пребывающему в состоянии обычной посмертной апатии, тяжело справиться с нагрузкой, а нагрузок новая должность могла предоставить своему обладателю с избытком. На самом деле, именно на нагрузки Дирк втайне и рассчитывал. Деятельная и не выносящая безделья натура Крамера, столкнувшись со множеством новых обязанностей, должна была взять верх, отвлекая его от обычной в такой ситуации депрессии. Сталкиваясь с трудностями и неожиданностями, разум решительного человека обычно мобилизует все свои силы, оставив грустные размышления и тяжелые воспоминания для более подходящего случая.

Командиры отделений неожиданное назначение приняли легко, быстро сойдясь накоротке с новым коллегой, чему Крамер совершенно не противился.

Он быстро нашел общий язык с Клейном, который в свойственной тому грубоватой манере вскоре описывал Крамера как «своего парня» и «приличного вояку». Тоттлебен также не замедлил пойти навстречу, предложив свои услуги в качестве гида и временного наставника, что быстро сблизило их. Уже через несколько дней они непринужденно беседовали на самые разные темы – высшее образование Крамера сделало его излюбленным собеседником командира третьего отделения, прежде часто маявшегося скукой. И даже Карл-Йохан, место которого так неожиданно занял Крамер, отнесся к назначению легко, ничуть не усомнившись в целесообразности приказа мейстера.

Что до нижних чинов, некоторое время «Висельники» держались настороженно по отношению к Крамеру, но тот, старая солдатская косточка, быстро поставил на надлежащее место и себя и их. Во взводе его прозвали «Лейтенант-Ефрейтор». Беззлобное прозвище, без которого не обходился ни один офицер, у самого Крамера вызвало ухмылку. Искреннюю, как с удовольствием понял Дирк.

Через несколько дней после назначения Дирк приказал ему оставить на время обычные хлопоты и заняться собственной подготовкой. Тело Крамера уже должно было избавиться от прежней слабости, впитав мертвыми мышечными волокнами дарованную чарами тоттмейстера силу. Должность заместителя командира взвода не слаще соли, это Дирк знал на собственном опыте. Каждый день приносит десятки новых проблем, даже когда взвод сидит в траншеях, а небо не гудит тяжелым свинцовым гулом. Надо держать руку на пульсе взвода, знать сиюминутную обстановку внутри каждого отделения, координировать действия их командиров, заботиться о том, чтоб унтер-офицер располагал полной информацией, как и том, чтоб его приказы мгновенно доставлялись и выполнялись. Но настоящая работа заместителя командира взвода начинается в бою. Он – крупнейший нервный узел подразделения, через него проносятся импульсы приказов, и от его ошибки может случиться катастрофа. Мало обладать быстрым, легко схватывающим умом, решительностью и инициативностью, надо уметь прорубать себе просеки в колючих дебрях вражеской обороны, подтягивать отстающих, отслеживать все передвигающиеся штурмовые команды, перебрасывать силы или на ходу менять тактику.

Чтоб Крамер освоился, Дирк посоветовал ему поработать в полной выкладке, привыкнуть к оружию и доспеху. Доспех все еще был Крамеру непривычен, затруднял движения и стеснял. Бывший лейтенант не привык носить на себе столько брони и периодически замечал, что чувствует себя неуклюжим и тяжелым, как танк. Панцирь ему достался хороший, видно и интендант Брюннер благоволил новичку, помятый десятками старых пулевых вмятин, но аккуратно залатанный.

Крамер тренировался самозабвенно, и Дирк, устроившись неподалеку от оборудованной для упражнений площадке, мог наблюдать за тем, как его новый заместитель пробует свое новое тело. Тяжелый и массивный, как панцирь краба, доспех «Веселых Висельников» сидел на бывшем лейтенанте превосходно, точно на него и был отлит. Выгнутые чаши наплечников едва слышно позвякивали, когда Крамер резко поднимал руки, чтоб нанести своей жертве, огромной рассохшейся коряге, разящий удар сверху. Боевой топор на коротком топорище тяжелой серой птицей порхал в его руках, издавая то тревожный свист, то низкий клекот, с которым от многострадальной коряги отлетала щепа. Топор – не самый простой инструмент для рукопашной, он требует долгих упражнений и особенной, дарованной только некоторым, хватки.

«Не бей с размаху, - опять вспомнился ему Жареный Курт, вечно недовольный успехами своих учеников, - Ты рубишь не дрова. Замах короче, резче! Под углом, чтоб сложнее было отразить. Рывок. Локоть. Шаг в сторону. Вкладывайте силу корпуса, не рук! Вот такой удар прорубает тело от ключицы до пояса. Смотрите за локтями, они передают силу корпуса топору. А вот так можно всадить лезвие сбоку, прорубая ребра от лопатки и выше. От такого удара не спасает даже французская кираса. А вот хитрее прием. Топорище двумя руками, тычковый удар торцом в подбородок снизу вверх. И пока лягушатник собирает по частям свою челюсть – резкое движение лезвием вниз, с зацепом шеи! Повторить!».

Крамер никогда не тренировался под руководством Жареного Курта, но в его движениях было достаточно ловкости, чтоб предположить, что у него есть природные задатки. Земля вокруг изрубленной коряги на несколько сантиметров покрылась оранжевой стружкой, а Крамер все рубил и рубил, не чувствуя усталости, и с каждым ударом лезвие, сыто чавкая, погружалось в податливую древесину.

Дирк наблюдал за этими упражнениями уже с полчаса, расположившись неподалеку с планшетом на коленях. Документы, которые он якобы изучал, не представляли никакого интереса. Переданная Морри метеосводка обещала обычную для конца апреля полосу теплых дней, уже без гнилостных мартовских промежутков, а также сильные восточные ветра.

Донесения разведки, как и прежде, представляли собой несколько абзацев, полных самых расплывчатых формулировок, несущих, в то же время, неискоренимо-зловещий смысл. «Ориентировочно оценивается», «оснащение летательными аппаратами», «визуальная разведка не выявила следов», «предположительно, учитывая события последнего месяца в стратегическом аспекте» - все это были лишь слова, беспомощные, и сами стыдящиеся своей беспомощности. И скрываться за ними могло все, что угодно.

Еще был текст обращения кайзера – Дирк вздохнул, развернув скверного качества лист, исписанный строгой текстурой[2] с острыми, как траншейные багры, углами. С кайзерштандарта в углу подмигивали растрепанные черные птицы – точно идущая сомкнутым порядком эскадрилья аэропланов.

«1918-й год стал для германской нации тяжелым годом, тем ценнее помощь каждого человека, который явил мужество своего духа, оставшись стойким под градом ударов и вознес ввысь флаг великой Германии!».

Против воли отвлекаясь на гулкие удары Крамера, крушащего топором упрямую корягу, Дирк попытался охватить взглядом весь текст целиком, чтоб вычленить из него куски, имевшие хоть какой-нибудь смысл. Это было непросто. Тяжеловесный, как подкованная подошва армейского сапога, кайзеровский слог не благоволил к тем, кто тороплив в чтении и не относится к документу с должным уважением. Дирк то и дело спотыкался о словосочетания, чьи привычные контуры были знакомы ему не хуже силуэтов танков старых моделей. Коварные французы и лицемерные англичане, чей вал катится на исконные германские земли, подхлестываемый еврейской жадностью и происками коммунистических саботажников. Долг и честь, зовущие каждого солдата с германской кровью в жилах в бой подобно боевому рогу Роланда. Мелькнули, сдавленные острыми угловатыми буками, женщины, отдающие себя работе и воспитанию детей, и рабочие заводов, обеспечивающие фронт всем необходимым. Не осилив и половины, Дирк утомленно прикрыл глаза. Чеканный текст, отлитый, казалось, из крупповской стали, требовал подготовки и терпения.

- Хорошо работает.

Дирк поднял голову. Рядом с ним на земле лежала чья-то тень, плотная и густая. Ее обладатель сперва казался ее же продолжением – тоже плотный, состоящий из сгущенной темноты, держащейся в причудливой форме. Унтер-офицер Крейцер уселся на бревно перекрытия неподалеку от Дирка. Французы с утра прочистили свои орудия, но обстрел был слабый, трещащий где-то за горизонтом редкими разрывами, оттого оба были без доспехов.

- Твое новое приобретение выглядит удачным. Я про Крамера.

- Он способный ученик, - сдержанно сказал Дирк, - Хорошая школа за плечами. Через пару недель он станет образцовым ефрейтором «листьев». Еще через месяц – инструктором. А когда-нибудь – лучшим командиром «Веселых Висельников».

- Бьет со злостью, слишком много силы вкладывает.

- Злости ему не занимать. Привыкнет.

- Отдай его мне, - предложил Крейцер, не меняя тона, - Мне нужен толковый командир на отделение.

- Ты же знаешь, что не отдам, Отто.

- Знаю.

Крейцер стал сворачивать папиросу неспешными, даже ласковыми движениями. Он изменился с тех пор, как они виделись в последний раз. Голова немного свернута вбок, как бывает от сильного удара, вместо правого уха – кусок серого сукна, аккуратно сшитый с кожей. Когда Крейцер поворачивал голову, возникало ощущение, что правая часть его головы поросла клочьями змеиной кожи.

- Сильно потрепало?

Крейцер досадливо дернул угловатыми плечами.

- Немного. Какой-то прыткий драугр попытался откусить мне голову. Но оторвал только ухо. Веселая была ночка.

- Ты ведь пришел не просить у меня новичка, а?

- Может, и так.

Взвод Крейцера располагался двумя километрами юго-западнее, на другом фланге. Сложно заскочить мимоходом – даже если бы сам Крейцер был из тех людей, что склонны наносить визиты без конкретной цели.

- Тогда чем обязан присутствию?

- Хотел извиниться, - Крейцер выпустил клуб дыма, густой, как пушечный выхлоп, - Не перед тобой, перед ним. Недавно я позволил себе слова, которые хотел бы забрать обратно. Про то, что он вступит в Чумной Легион. Это были глупые слова, и сказал я их поспешно, из злости.

- Все из-за того, что он помянул семью?

- Да. Знаешь, это как наступить на мину. Лежит годами, ржавеет потихоньку, а потом кто-то наступит… Я не имел права выливать на него свою злость. У каждого из нас в душе спрятано достаточно пороху. Поэтому, когда я узнал, что он… заступил на службу, решил увидеть его еще раз. Извиниться за предыдущую нашу беседу.

Крейцер – большая грустная птица с тяжелыми крыльями – пускал в небо дым, рассеянно поглядывая в сторону Крамера. Он не выглядел несчастным или расстроенным, он выглядел как человек, у которого выскребли все внутренности дочиста, оставив только трещащую от старости внешнюю оболочку. Пустой, выжженный зажигательной бомбой, дом с хрустящим под ногами стеклом и траурной каймой копоти на стенах.

- У тебя есть семья, Фердинанд? – раньше Дирк никогда бы не задал подобного вопроса. Не от любви к собеседнику, их отношения с Крейцером всегда были настороженными и прохладными. Просто вопросы такого рода лежали по другую сторону черты, которая проходила через жизнь каждого «Висельника» несмываемой багровой линией.

И Крейцер неожиданно ответил:

- Есть. В Берлине. Жена и двое сыновей. А еще отец, хоть он и совсем стар. Знаешь, когда людей раньше приговаривали к виселице, встречались висельники, которые были слишком худы. Они долго дергались в петле, иногда, говорят, до получаса. Казнь из грозного и торжественного ритуала превращалась в ярмарочный балаган. Поэтому у палача были специальные грузики с петлей разного веса. Накинул на ногу – и открывай люк… Наши семьи – это и есть такие грузики. Мы уже умерли, крысы давным-давно сожрали нашу требуху, а мы все висим, и грузик этот тянет, тянет… Ты не думай, я не из тех, кому надо выплакаться. Мне надо поговорить с ним, хотя бы для того, чтоб не остаться подлецом в собственных глазах.

- Я знаю. И насколько тяжел твой… груз?

- Достаточно, чтоб натереть ноги веревкой, Дирк.

- Ты тоже не выдержал, да? Рассказал все семье? Забавно, я как раз недавно разговаривал с Тоттлебеном о…

- Ничего я не рассказывал, - Крейцер тяжело мотнул головой, - Они даже не знали, что я подписал прошение. Но кто-то из моих прежних сослуживцев узнал о моем зачислении в Чумной Легион. И написал домой, в Берлин. А новости распространяются быстро, быстрее чем тиф в переполненных окопах. Они написали мне. Письма пришли в часть, где я прежде служил, и у меня выдалась возможность их получить. Догадываешься, что в них было?

- Да.

- Жена прокляла меня за это решение. Ведь теперь весь квартал знает, что она замужем за покойником. Мясник перестал ей отпускать мясо, заявив, что не обслуживает мертвецов и их семьи, а на улицах ей плюют в спину. Это в Берлине, Дирк, не в какой-нибудь северной деревушке. Над детьми издеваются в лицее. Их спрашивают, не отвалились ли еще у их отца руки и не приходится ли ему выливать на себя по литру туалетной воды в день, чтоб отбить запах. Старший писал, что все понимает и не держит зла. Как будто он отпускает мне грех… А младший – ему восемь – написал, чтоб я шел в Божье Царство, которое на небе и куда слетаются души всех убитых в боях солдат. Отец ничего не написал – он отрекся от меня, заявив, что испокон веков Крейцеры служили Империи только в живом виде, а если им случалось отдавать жизнь за свою Отчизну, честным образом упокаивались в гробах…

Метрах в пятистах от них разорвался снаряд, сердито пшикнув осколками и подняв над полем плотный дымный султан. Крейцер даже не посмотрел в его сторону.

- Француз нервничает. Спустимся вниз?

- Не стоит. Жидко палят.

Внизу, на тренировочной площадке, Тихий Маркус, взяв у Крамера топор, что-то показывал. Лишенная челюсти голова дергалась то в одну сторону, то в другую, напоминая кивающего болванчика из тех, что иногда можно увидеть в витринах. Топор в руках Тихого Маркуса пел другим голосом, более протяжным, густым. Удары получались короткие, вспарывающие, не проникающие вглубь коряги, а снимающие с тихим звоном внешнюю оболочку. И сыпались они один за другим с неровным промежутком, затягивая неподвижную мишень в смертельный водоворот серой стали.

- Не надо тебе с ним сейчас говорить, - сказал Дирк Крейцеру, по-прежнему не глядя на него, - Парень он сильный, но и ему надо время, чтоб привыкнуть. Твои извинения его только разожгут. Подожди с ними.

- Хорошо, - кивнул Крейцер, - Тебе виднее. Но если ему очень уж досадно, что загремел в нашу компанию, можешь утешить своего парня – он, по крайней мере, представлял, что его ждет в Чумном Легионе. У тех тысяч, что последуют за ним, не будет даже этого.

- Ты опять о том мифическом распоряжении кайзера? – Дирк поднял бровь, - О том, что тоттмейстерам будут отдавать всех павших на поле боя без исключения? Я слышу о нем уже месяц. Это все выдумка паникеров.

- Выдумка ли? – Крейцер устало улыбнулся и, протянув мощную руку, постучал пальцем по планшету Дирка, с верхнего листа которого в небо смотрели взъерошенные и слепые орлы кайзерштандарта, - Читал?

- Не успел. Но я читал десятки таких же и сомневаюсь, что этот сильно отличен от предыдущих.

- Прочитай. Не надо быть великим мастером чтения между строк, чтобы понять – в воздухе пахнет гарью. Тон изменился. Его Величество Кайзер уже не звенит медью, как полковая труба, и не раздувается индюком. Он напуган.

- Кайзер? Напуган?

- Да, Дирк. Так это выглядит. Он словно заранее просит прощения у своих подданных за то, что вынужден сделать. В каждой строке – отчаянье и страх. Даже в восемнадцатом году, когда враг стоял под стенами, не было подобного.

- Он не решится на это, - сказал Дирк, ощущая тревожный липкий язычок, вдруг коснувшийся позвоночника, - Это было бы безумием. По всей Империи забастовки, стачки и беспорядки. Социалисты набирают силу с каждым днем. Добровольно объявить о призыве всех мертвецов в Чумной Легион?.. Да через день после этого кайзера пинком вышибут из дворца!

- Значит, он окончательно выжил из ума. Потому, что он сделает это. Ты ведь уже слышал про колесящих по фронту тоттмейстеров, а?

- Да, - настороженно сказал Дирк, - Думаешь, не случайность?

- Какая, к черту, случайность? Орден готовится расправить крылья. Уверен, на всех участках фронта сейчас происходит то же самое. Небольшие отряды тоттмейстеров как бы случайно оказываются на передовой. Смена дислокации, кадрирование, штатное перемещение… Назови как угодно. Но пауки сползаются, а это – верный признак. Стоит только прогреметь указу – и они тут как тут! Появляются словно из ниоткуда, чтоб прямо на месте формировать новые роты и даже батальоны мертвецов. Может, мы и не выиграем эту войну, но мы станем первой в мире страной, чей покой защищает мертвая армия.

Дирка передернуло. Разглагольствующий мертвец с суконной заплатой вместо уха стал ему неприятен. Проклятый Крейцер умеет испортить настроение. Хорошо бы, этот тягостный визит стал и последним.

- Будем думать о себе, - сказал Дирк, чтобы сменить тему, - Пусть кайзеры правят империями, оставим эти хлопоты им.

- У нас будет жарко, - серьезным тоном сообщил Крейцер, отшвырнув, наконец, бесформенный окурок папиросы, - И в самом скором времени.

- Французы ведут себя как-то странно. То стягивают силы и наращивают давление, то засыпают… Еще два дня назад я был уверен, что они вскоре пойдут на штурм. Но вместо этого опять затишье. Пушки стреляют, но, кажется, больше для вида. Точно кто-то приготовил топор, чтоб нарубить дров, почистил его от ржавчины, смазал, положил на верстак, да так там и забыл…

- У них что-то свое на уме. Я думаю, мы очень скоро все узнаем.

- Интуиция?

- Не только. Сегодня утром я видел Хааса – он мчался с поста связи в «походную кухню» мейстера с такой скоростью, словно за ним по пятам несся мертвый царь Ирод собственной персоной.

- Это интересно. Учитывая, как глубоко в грязи мы увязли, сейчас именно Хаас со своей воздушной связью – наш главный поставщик новостей.

- А еще он был трезв, что случается с ним крайне редко, - многозначительно заметил Крейцер, - И этот факт может обещать нам самые разные новости…

- Ты не говорил с ним?

- Пьянчуга-люфтмейстер меня не переваривает. Я слышал, у тебя есть к нему подход.

Сказано это было безразличным тоном, но мысль, похожая на тяжелую колотушку, выбила в сознании Дирка маленькую и колючую искру. Так вот зачем заявился Крейцер. Не говорить с Крамером. И не беседовать на грустные темы. С самого начала он знал, куда повернет разговор – и надеялся с помощью Дирка найти выход к тому, что действительно представляло для него интерес.

Вполне в духе Крейцера. Какое-то подобие детской обиды шевельнулось в душе Дирка. Не оттого, что Крейцер пытался действовать обманом, используя чужие руки, а оттого, что он делал это с безразличием человека, которого не волнует судьба выбранного им инструмента. Он просто предпринял необходимые шаги, оказавшись в сложившейся ситуации, и сделал это с равнодушием орудийного замка, исполняющего нехитрую и простую работу. Точно так же, как несколькими неделями раньше, незначительно изменив направление атаки, подставил взвод «листьев» под огонь. «Истинный мертвец, рациональный до подгнившего мозга костей, - подумал Дирк с чувством, которое было в равной степени отвращением и удивлением, - Если бы покойники существовали подольше, он стал бы первым мертвым генералом в истории Чумного Легиона».

- Я нахожу общий язык с Хаасом, хоть и не дружен с ним. И тоже не прочь узнать новости из первых рук. И ради этого я, пожалуй, стерплю даже вашу компанию.

Крейцер кивнул с безразличием, ничуть не обиженный.

- Отправимся за Хаасом? Полагаю, он вьется возле штаба.

- А если встретим мейстера?

- Если бы он хотел нам помешать, мы бы почувствовали это прямо сейчас.

- Тоже верно, - Дирк сложил бумаги в планшет и крикнул, обращаясь к Крамеру, - Господин ефрейтор, хватит издеваться над деревом, оно давно уже не представляет опасности. В мое отсутствие вы – командир взвода «листьев». Следите за порядком, контролируйте границы расположения, не забывайте менять патрули и… объявите внеплановую чистку оружия.

- Так точно, господин унтер-офицер, - отрапортовал Крамер и, крутанув топор в руке, ловко всадил его в расщеп, так, что коряга загудела от удара, как колокол, - Буду рад исполнить любой ваш приказ.

Дирк отвернулся, намеренно сделав это быстрее, чем его глаза успели разглядеть выражение лица Крамера.

Тоттмейстера Бергера в штабе не было – оба унтера ощутили это одновременно, оказавшись в непосредственной близи от «Морригана». Двое или трое кемпферов развернулись, равнодушно провожая идущих «Висельников» насекомоподобным пустым взглядом.

- Мейстер не взял свой конвой, - сказал Крейцер, - Значит, далеко не отлучился. В любом случае, нам лучше найти Хааса до того, как он вернется.

Все это было глупостью – затянувшейся и ребяческой. Оказавшись возле замершего, как ископаемый стальной слон, танка, Дирк уже жалел о том, что позволил Крейцеру втянуть себя в подобное. Словно можно скрыть от своего мейстера мысли! Если тоттмейстер Бергер не считает нужным ставить своих офицеров в известность о каких-то новостях, значит, эти новости им не предназначены. Так к чему эта игра в шпионов?

Зейделя в штабе также не оказалось, скорее всего, инспектировал какой-то из взводов. Крейцер окликнул кого-то из отделения управления и спросил, где люфтмейстер.

- Дрыхнет, - ответил ему курьер с землистого цвета лицом и рваным пулевым отверстием в подбородке, - Как оберст ушел, так Хаас и завалился в своей норе. Насосался, как комар, должно быть.

С унтерами курьеры Зейделя разговаривали без лишнего уважения, даже фамильярно. Будучи под командованием живого лейтенанта, они считали себя на привилегированном положении относительно прочих мертвецов.

Но Крейцер явился сюда не для того, чтоб переругиваться с рядовыми.

- Оберст фон Мердер?! Здесь был? Самолично, что ли, явился?

- Именно так. Еще до полудня. Явился с парой своих штабных терьеров и при небольшом конвое, бледный, как покойник. Даже трясся весь.

- Вот это дело… - пробормотал Крейцер, - Оберст по своей воле явился к мейстеру в штаб… Да он охотнее бы голову в ствол гаубицы засунул и шнур дернул. Знать, и верно врут метеосводки, переменилась где-то погода… В «Морриган» заходили?

- А как же. Заперлись всем скопом – мейстер, оберст с его офицерами, лейтенант Хаас… Долго сидели, часа два, пожалуй. Только крики слыхать.

- Спорили?

- Канонада целая, - курьер фыркнул, - Одно слово – офицеры. Как будто генеральские лампасы делили.

- А вышли как? – быстро спросил Дирк.

Курьер взглянул на него с меньшим уважением, видимо, Крейцер считался здесь более влиятельной и важной фигурой, но все же ответил.

- Да как вошли, так и вышли. Обычное дело…

- А оберст, оберст как выглядел?

- Как лягушка надутая, - сказал другой курьер, с повязкой на глазу, - Так, как если б его Папа Римский отправил на следующей неделе парад победы в Париже принимать.

Курьеры засмеялись лающим глухим смехом.

- Значит, довольным ушел?

- Еще каким. И убежал, точно хвост подпалили.

- А мейстер?

- Мейстер… Обыкновенно. Хмыкнул только так, по-особенному, и тоже куда-то собрался. Уж нам не докладывался, куда…

- Видно, мейстер потрафил в чем-то господину оберсту, - задумчиво протянул Крейцер, - Знать бы только, в чем. Давайте-ка найдем поскорее Хааса.

К сожалению, слова курьера оказались пророческими. Хааса они обнаружили в землянке узла связи, неглубокой, усыпанной окурками и пустыми бутылками, заваленной примитивной колченогой мебелью, документами, обрывками шифрограмм, предметами амуниции и сваленным в беспорядке оружием. Дирк с трудом представлял, как в подобной обстановке можно выполнять задачи офицера связи, но Хаас, видимо, использовал землянку исключительно как место для сна. Сам он обнаружился там же – скрючившийся на лежанке, в бессознательном состоянии. Лицо у него истончилось, нос стал еще более костлявым, как клюв немощной ночной птицы, губы посерели до такой степени, что почти не выделялись на фоне сукна.

- Мертвецки пьян, - констатировал Крейцер с брезгливостью, - Этого и следовало ожидать.

Он попытался привести лейтенанта в чувство похлопыванием по щекам и криком, но тот даже глаза не открыл. Мундир люфтмейстера был до невозможности мят и несвеж, и Дирк философски подумал, что наличие обоняния здесь было бы совершенно излишне – наверняка, запах тут стоял отвратительный…

- Брось, - сказал он Крейцеру, - Его теперь не разбудить, хоть на части режь.

- Но он единственный, кто сможет нам поведать о том интересном разговоре между мейстером и оберстом.

- Не единственный.

Некоторое время Крейцер пристально смотрел на Дирка, потом кивнул:

- Конечно. Морри.

- Морри.

- Он расскажет или я сам вытряхну его из банки.

- Спокойнее, Отто. Мейстер наверняка не одобрит подобной жажды знаний.

- Мейстер скрывает что-то от нас. Значит, тому есть причина.

- Не все ли равно? – оказавшись на свежем воздухе, Дирк взглянул в том направлении, откуда они пришли, и где располагался его взвод. Вернуться бы туда, не навлекая на себя гнев мейстера, не вникая в предназначенные для чужих ушей секреты…

- Мне – нет, - твердо сказал Крейцер. Большая птица, нахохлившись, смотрела уверенно и с мрачной решительностью, - Я не доверяю оберсту и не испытываю иллюзий на счет мейстера. Если нам скоро идти в бой, я не возражаю. Но хотелось бы наперед знать, какая масть в козыре.

- Хорошо, - Дирк вздохнул, - Навестим Морри. И лучше бы нам сделать это быстрее, пока мейстер или Зейдель не поинтересовались, что нам здесь угодно.

В танке было пусто, но он хранил запахи других людей – Дирк ощутил их самым краем едва функционирующего обонятельного нерва. Наверняка, одеколон мейстера, строгий и тяжелый запах которого обитал здесь уже давно, пот нескольких взволнованных людей, сапожный деготь, ржавчина, вытертая кожа сидений, табак… Чувствуя себя ворами, проникшими в оставленный без присмотра чужой дом, они зашли в отсек, заменявший тоттмейстеру Бергеру кабинет. Он тоже хранил следы чьего-то присутствия – карты на столе были исчерчены сотнями ожесточенных резких линий, едва не порвавших плотную бумагу, в пепельнице еще дымились окурки. Морриган находился на своем извечном месте – цилиндр тусклого золота и стекла, бездушный, как чугунный утюг. Дирк испытал к нему секундную жалость – видеть заточенный в золоченом металле разум всегда было тяжело. К тому же, разум, слишком беспомощный даже для того, чтоб понять всю безнадежность своего положения. И в то же время достаточно могущественный, чтобы держать в себе больше информации, чем любая библиотека или шифровальный центр.

- Морри, информация, - часто общаясь с отрешенным разумом Морригана, Дирк давно научился использовать краткие отрывистые команды, в которых тот распознавал ключевые слова, чтобы ускорить время отклика, - Протокол совещаний, два часа назад, здесь. Вывести буквальную расшифровку содержания в звуковом виде. Короткие реплики и функциональный шум не выводить.

- Извините, господин унтер-офицер Корф, мне надо убедиться, что ваш уровень доступа соответствует необходимому.

Дирк вздохнул. Он догадывался, что разговор начнется именно с этой фразы.

- Я абсолютно уверен, что соответствует.

- Не могу считать этот факт не требующим подтверждения. Прошу прощения, господин унтер-офицер Корф, возможно, кто-то из старших офицеров…

- Морриган! – Дирк повысил голос, хоть и знал, что это не играет никакой роли – его собеседник не понимал смысла интонаций, - Тоттмейстер Бергер установил литеру степени секретности совещания?

Расчет был прост – если мейстер вышел сразу вслед за оберстом и был поглощен делами, казуистика его должна была интересовать в последнюю очередь. Подобной работой, вроде установления грифов секретности, обычно занимался Зейдель.

- Нет, но это не говорит о том, что к вашим полномочиям относится доступ к ней.

- Морриган, если бы тоттмейстер Бергер счел эту информацию такой, которая не соответствует моему уровню доступа, неужели он не сделал бы соответствующее примечание?

- Я… Ваше замечание имеет смысл, господин унтер-офицер Корф, но я не считаю, что могу предоставить данную информацию исходя лишь из умозаключений, в корне которых лежит ваше утверждение как стороны заинтересованной.

- Верно, Морри, не можешь, - кивнул Дирк, - Ты же исполнительный механизм, а не философ.

- К тому же я свидетельствую в пользу того, что унтер-офицер Корф имеет доступ к этой информации, - вступил Крейцер, подмигнув Дирку.

Лишенный любого намека на эмоции, голос Морригана каким-то образом выдал его растерянность, может, нарушенным ритмическим рисунком или высотой тонов.

- Это утверждение не может быть воспринято мной, как однозначно-истинное на том основании, что доступ господина унтер-офицера Крейцера по своему статусу не отличается от…

- Я утверждаю, что он имеет право ознакомиться с информацией, - сказал Дирк, - А он утверждает, что подобным правом наделен и я.

- Я сожалею, господа, но перекрестные ссылки, будучи по факту неподтвержденными, не могут…

- Прости, Морриган, забыл ввести дополнительное условие. На самом деле только один из нас владеет соответствующим доступом. Отметь этот факт как истинный и не подлежащий доказательству. Это ведь в моей компетенции?

- Так точно, госпо…

- Также отметь тот факт, что унтер-офицер Дирк Корф лжет во всех случаях, о чем свидетельствую я, унтер-офицер Крейцер. Пометка: истина, не требует доказательств.

- Новые вводные требуют слишком много параметров для оперативной обработки, - взмолился Морриган, - Если вы считаете, что унтер-офицер Корф лжет, а он в свою очередь утверждает, что лжет только один из вас…

- …значит, мое предыдущее утверждение ложно, - снова вступил Дирк, - А из этого следует, что мы либо оба лжем, либо оба говорим правду.

- Но мы оба говорим правду, свидетельствуя о праве другого на доступ к материалам.

- Но если мое утверждение в отношении унтера Крейцера ложно, о чем свидетельствует его утверждение о том, что я всегда лгу, получается, что лишь один из нас говорит правду, в то время, как это противоречит исходному условию о том, что либо мы оба лжем, либо оба говорим правду…

Морриган замолчал, и Дирк даже решил, что они погрузили заточенный в консервирующем растворе мозг в коллапс внутренних противоречий, чреватый биологической комой. Но не прошло и десяти секунд, как отстраненный голос из металлического цилиндра сообщил:

- Доступ подтвержден на основании новых параметров аксиоматизации положений внутренней логики. Материал – протокол штабного совещания от двадцать первого апреля тысяча девятьсот девятнадцатого года…

- Стареет Морри, - с сожалением заметил Крейцер, - Пару лет назад такая мелочь не смутила бы его.

- Все мы стареем, просто некоторые быстрее… Уверен, в будущем появятся ЛМ-устройства, взломать оборону которых будет не в пример труднее…

Потом времени переговариваться у них не осталось, потому что холодный голос Морригана обрушил на них заложенную в его библиотеках информацию. Он выдавал ее ровными порциями, с размерностью грызущего ленту пулемета, не делая пауз, не обозначая интонаций, не меняя тона, отчего реплики говорящих звучали неестественно и сухо – как если бы говорили не живые люди, а полустершиеся символы древних барельефов.

Оберст фон Мердер: Ваши выходки становятся все несноснее, господин магильер. Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что подобная срочность не делает вам чести. Не говоря уже о том, что это место кажется мне неподходящим для проведения какого бы то ни было совещания.

Тоттмейстер Бергер: Совещание проведем здесь, это решенный вопрос. Я бы с удовольствием дал возможность присутствовать на нем всей штабной своре, если бы не считал, что на повестке стоит вопрос чрезвычайной важности. И срочности. Позволить себе лишние уши мы не можем. Поэтому я и пригасил вас сюда в сопровождении лишь нескольких наиболее доверенных лиц.

Оберст фон Мердер: Я ваше приглашение принял. Хоть и буду, конечно, жалеть об этом. Ваш посыльный сообщил, что дело экстренное.

Тоттмейстер Бергер: Так и есть. Я получил некоторые известия, которые показались мне важными. И счел себя обязанным поделиться с вами.

Оберст фон Мердер: Невероятно польщен.

Тоттмейстер Бергер: Этот человек – лейтенант Хаас, люфтмейстер, командир отделения связи моей роты. Его послужной список отнюдь не безгрешен, но я своим словом офицера и магильера ручаюсь за его профессиональные качества.

Пометка: Реплика удалена из-за неразборчивости.

Тоттмейстер Бергер: И попрошу вас оставить язвительность на следующий раз, господин оберст. Наши с вами размолвки и так уже привели к жертвам. Может, я и смертоед по-вашему, но сегодня я хочу спасти множество жизней.

Оберст фон Мердер: Приношу извинения, господин хауптман. Пусть ваш офицер говорит.

Тоттмейстер Бергер: Хаас?

Лейтенант Хаас: Довожу до сведения собравшихся здесь господ, что сегодня утром, в восемь часов сорок шесть минут, мной была получена аэрограмма от частей разведки и перехвата, которые базируются в двухстах тридцати километрах южнее.

Оберст фон Мердер: Ваш офицер пьян, хауптман? У меня нет никаких сведений о каких бы то ни было частях, расположенных в этом районе. Можете взглянуть на…

Лейтенант Хаас: Там расположена замаскированная часть нашего Ордена Люфтмейстеров, взвод аэро-разведки «Мистраль»[3]. Его донесения не поступают в штабы полкового уровня, поскольку предназначены для обработки в штабах корпусов.

Оберст фон Мердер: Подумать только, какая секретность. Что ж, это вполне в духе магильеров - поверять свои секреты только друг другу… Значит, вы?..

Лейтенант Хаас: Я получил возможность ознакомиться в последней аэрограммой. Вероятно, произошла техническая ошибка. Я не имею права разглашать ее содержание любому, не состоящему в Ордене Люфтмейстеров, однако ситуация требует особенных мер. И я… я вынужден…

Оберст фон Мердер: Черт! Выкладывайте уже, лейтенант!

Тоттмейстер Бергер: Продолжайте, Хаас. Расскажите им все, что говорили мне.

Лейтенант Хаас: Это донесение разведки и сводка с южного фронта. Вчера южный фронт был прорван нашими атакующими частями.

Пометка: Возгласы неразборчивы.

Лейтенант Хаас: …прорван на глубину до пятидесяти километров. По фронту – около двадцати. В штабе корпуса расценивают это как величайший стратегический успех с начала этого года.

Оберст фон Мердер: Кто бы возразил! Дальше!

Лейтенант Хаас: В данный момент наступление развивается, сразу несколько частей вышли на оперативный простор, в бой для развития и закрепления успеха вводятся резервные дивизии фронта. Судя по поступающим данным, положение французских частей близко к критическому – их подразделения массово складывают оружие или пытаются сохранить боевые порядки, спешно отступая.

Оберст фон Мердер: Превосходная новость! Беру свои слова назад, господин хауптман, сегодня вы порадовали старика, как никто другой.

Тоттмейстер Бергер: Обождите, самая интересная новость впереди. Продолжайте, лейтенант.

Лейтенант Хаас: Согласно донесениям аэро-наблюдения, которые подтверждены перекрестными проверками и признаны достоверными, подразделения трех французских пехотных полков, противостоящие нам на этом участке фронта, еще вчера вечером были подняты по тревоге и в данный момент находятся на марше, пытаясь слиться с отступающими силами разгромленных корпусов и усилить их.

Тоттмейстер Бергер: Они бегут, оберст.

Оберст фон Мердер: Как? Что?

Тоттмейстер Бергер: Французские позиции перед нами практически пусты. Занимавшие их войска спешно отведены, чтобы прикрыть катастрофу на юге. Мы стоим перед крепостью, которую бросили защитники.

Оберст фон Мердер: Они бежали? Просто оставили свои позиции – и бежали?

Тоттмейстер Бергер: Да, именно так. Оставаться на месте они не могли. Прорыв на юге для них смертелен. Вырвавшиеся на оперативный простор наши части просто вырезали бы их, охватив клещами. Они отступили, и в данный момент это больше похоже на бегство, чем на отступление. Части отступают без координации, без тяжелого вооружения, без танковой и артиллерийской поддержки, практически вслепую. Французские позиции фактически заняты несколькими тыловыми подразделениями, среди которых нет ни одного боеспособного.

Оберст фон Мердер: А редкой артиллерийской стрельбой они лишь пытаются подкрепить в нас уверенность в том, что позиции еще обороняются! Теперь я понимаю! Наблюдатели еще с рассвета доносили, что практически не видят признаков жизни на вражеских позициях. Я думал, они дрыхнут, нежась на солнце, или проклятые лягушатники придумали очередную хитрость, но… Прекрасные новости, господин хауптман, воистину прекрасные! Я не мог и рассчитывать на что-то подобное.

Тоттмейстер Бергер: Правильно ли я полагаю, что нам стоит воспользоваться оказавшейся в наших руках инициативой, чтоб ускорить разгром?

Оберст фон Мердер: Разумеется, мой друг, разумеется. Этот шанс выпал нам не просто так, мы заслужили его, и мы его не упустим. Мы ударим сегодня же. Нельзя терять ни минуты. Я немедленно отдам соответствующие приказы. Наступление широким фронтом. Весь полк под ружье! Ударить тараном, расшвырять остатки сопротивления, перебить жилы отступающему зверю! Вдогонку! Ату!

Тоттмейстер Бергер: Мои «Висельники», как и прежде, готовы выполнить свой долг. Через два часа вся рота будет готова нанести удар.

Оберст фон Мердер: Я прекрасно понимаю, как ваши вояки рвутся в бой, дорогой хауптман, более того, я бесконечно благодарен той помощи, что вы уже оказали нам. Но сегодняшний бой принадлежит нам. Удар должен быть молниеносен! Мои пехотинцы могут двигаться быстрее ваших рыцарей, их не стесняет броня. Они преодолеют расстояние до вражеских траншей в десять минут!

Тоттмейстер Бергер: Отчасти это верно, мои «Висельники» созданы не для скорости, а для настоящего штурма. Но не будет ли опрометчивым отказ от их поддержки? Помощь крепкой стали никогда не излишня, господин оберст.

Оберст фон Мердер: Не тревожьтесь. Брошенные противником траншеи, в которых остались раненные, снабженцы да напуганные новобранцы, не нуждаются в штурме по всем правилам. Здесь нам не нужен молот, нам нужна рапира. Серия молниеносных выпадов, смертельный удар в спину… Ваши железные ребята, хауптман, пригодятся мне в резерве. Вы не возражаете?

Тоттмейстер Бергер: Конечно, я бы предпочел участвовать в наступлении, но в то же время не могу не заметить и состоятельности ваших доводов.

Оберст фон Мердер: Сейчас мы оба по одну сторону баррикад, сынок, по ту, где бьется отважная Германия! Я знал, что мы поладим. Сегодня мы зададим пуалю такую трепку, что нам посвятят отдельную страницу в учебниках истории! Пусть ваши мертвецы займут передний край обороны наших траншей, замещая ушедших в атаку пехотинцев. Они будут нашим щитом, из-под которого мы вонзим сверкающее лезвие в толстую французскую шею.

Тоттмейстер Бергер: Это решение меня устраивает, господин оберст. Мои «Висельники» предназначены для штурма, но атака позиций, которые никто не защищает – это не штурм… Мои мертвецы займут ваши текущие позиции, чтобы прикрыть наступающие порядки, если вдруг возникнут осложнения. Но они не возникнут. Мои собственные наблюдатели утверждают, что французские позиции безжизненны, только в некоторых местах курятся костры, судя по всему, тоже мера маскировки.

Оберст фон Мердер: Тогда решено. Я объявлю атаку завтра, с рассветом. Да, нам придется немного обождать – я не хочу, чтоб мой полк наступал в сгущающихся сумерках, к тому же наспех. Французы – большие хитрецы и могут предпринять ряд контратак. Но с рассветом… Единственное, что я хочу узнать у господина лейтенанта – полученные им сведения абсолютно надежны?

Лейтенант Хаас: Абсолютно, господин оберст. Сообщение, переданное по каналам люфтмейстеров, не может быть сфальсифицировано или подделано каким-нибудь образом. О его достоверности я свидетельствую лично.

Оберст фон Мердер: Хорошо. Хорошо, господа. Сегодня же я займусь всеми необходимыми приготовлениями. Завтрашний день станет для Франции днем…

Морриган внезапно замолчал и по тому, как затянулась пауза, Дирк понял, что запись на этом обрывается. Судя по всему, на этом моменте оберст с сопровождающими вышли из танка.

- Отличный подарок фон Мердеру, - сухо сказал Крейцер, - Кажется, старый дурак даже задрожал от радости. Но его можно понять. После всех унижений, что ему пришлось вытерпеть, после сидения в медвежьем углу по горло в болоте, после позорного отступления и не менее позорной для него помощи Чумного Легиона… Наверно, он думает, что сама судьба смилостивилась над ним. Южный фронт прорван… Еще вчера я бы сказал, что это невозможно. Что наши части слишком истощены, и соотношение сил ни за что не позволит развить стратегическое наступление. Что ж, даже мертвецы ошибаются. А у оберста и в самом деле отличный шанс. Одним ударом он покроет свои предыдущие промахи и возобновит былое сияние нимба над головой, оставшись в истории пусть не Ганнибалом, но одним из тех, кто в одном из ключевых сражений определил успех всей весенней компании. Пусть даже сражение это станет наступлением на пустые траншеи.

- Оберст своего не упустит, - согласился Дирк, - Мысль о реванше томит его слишком давно. Кроме того, он наверняка боится, что эту победу у него отберут. Что штаб намеренно тянет с уведомлением его об изменениях в расстановке, с тем, чтоб отдать кому-то из своих любимчиков победу при Навозной Куче. Он бросится в бой, даже если самому придется бежать со ржавой саблей в руках.

- Мейстер быстро уступил ему это право.

- Да, я заметил. Бергер никогда не был тщеславен.

- Не бывает командиров, лишенных тщеславия, Дирк.

- Но он даже не настаивал. А ведь оберста любит не больше нашего.

- Политические соображения, - от неуместной улыбки на лице Крейцера старый заштопанный шрам изогнулся, - Мейстер укрепляет свои позиции, вот что. Ему нужна сцепка с оберстом, основанная не на страхе того перед Орденом Тоттмейстеров, а на меркантильной, но привязанности. Он просто подарил эту победу фон Мердеру, сам оставшись в тени.

- Делает ставку на будущее.

- Да, именно так. Если Германии в Богом проклятом девятнадцатом году и в самом деле вдруг повезет, если наступление не захлебнется во французском мясе, если Фландрия падет… - в глазах Крейцера, темных и бездонных, как амбразуры заброшенного бункера, заплясали огоньки, - Это… Черт возьми, возможно нас с вами похоронят в более приличном месте, а не в этом обрыдлом болоте. Подумать только, даже это кажется мне теперь наградой…

- Хаас опасно сыграл, - сказал Дирк, не слушая его, - Фактически, он перехватил и передал мейстеру сообщение своего Ордена. Если это выплывет на поверхность… Я думаю, они придумают для него наказание даже более страшное, чем приписка к мертвецкой роте.

- Будь уверен, оберст фон Мердер не настолько глуп, чтоб раскрывать источник своей информации. Он заявит, что момент для атаки подсказал ему собственный боевой опыт и стратегические чутье, - Крейцер басовито хохотнул, - В любом случае, твой приятель магильер не останется крайним. Ну, пошли? Если оберст планирует устроить свою игрушечную войну на рассвете, а нас перегнать на его прежние позиции, мейстер в любой момент может отдать приказ… Нам лучше вернуться к своим взводам и полировать винтовки.

- Верно. Даже если мы будем статистами на чужом празднике, - Дирк собрался было протиснуться вслед за широкоплечим Крейцером в узкий душный тоннель, ведущий к выходу из танка, но вдруг остановился и обернулся к тусклой золотой колбе, - Морри, последний вопрос. Исходя из материалов совещания, как ты оцениваешь наши завтрашние шансы?

Морриган недолго помолчал, переводя туманную формулировку вопроса на какой-то свой внутренний язык. И сказал, негромко и оттого еще более весомо:

- Вероятность победы оценивается мной как преобладающая.

[1] (нем. Kronwerk) – инженерное укрепление, играющее роль дополнительной защиты фронта крепости.

[2] (от лат. textura — ткань) – здесь: шрифт, разновидность готического письма.

[3] (фр. mistral) — холодный весенний северо-западный ветер, дующий на средиземноморском побережье Франции.