Все стало спокойнее. Проще.

Самый верный знак, что мы мертвы.

Айзек Марион

Тоттмейстер Бергер полагал, что с последними драуграми будет покончено через пару часов, но он ошибался. Последних из них добивали уже за полдень. Это были единицы, обычно из тех, кого сослуживцы похоронили в отдельных могилах. Или же те, кто оказался закопан слишком глубоко. Но даже с ними приходилось держать ухо востро. Время от времени очередной разлагающийся драугр обнаруживался в траншеях. Последние были уже очень плохи. Зачастую у них едва хватало сил, чтоб ползти. Иногда это и вовсе были посеченные осколками обрубки тел, почти не представлявшие опасности. Но Дирк приказал взводу не снимать доспехов и держать оружие наготове. Два отделения разбились на похоронные команды, расчищавшие гнилостные завалы и собирающие останки, еще одно находилось в охранении, а штальзарги, эти безразличные неуклюжие увальни, подобно бульдозерам стаскивали все это в спешно отрытые ямы. Где огнеметчик Толль гудящим языком пламени выжигал все, что могло сохранить в себе хоть каплю жизни. Оранжевые языки пламени до полудня гудели над открытыми зевами могильников, облизывая изуродованные тела и выбрасывая в воздух зловонный пар вперемешку с клубами угольного дыма. Ранние фландрийские мухи гудели над ямами как шрапнель – и обращались тающими дымными точками, когда «Клейф» Толля выдыхал из себя очередную порцию огнесмеси. Работы было много, но ни огнемет, ни его хозяин не собирались сдаваться.

- Траншеи будут смердеть еще месяц, - пожаловался Карл-Йохан, руководящий похоронными работами.

Он был прав. Земля слишком сильно пропиталась смрадом гниения, так что укрепления взвода «листьев» распространяли далеко вокруг запах свежеразворошенной могилы. В других взводах было немногим лучше, но радоваться никто не спешил. Тревожная ночь забрала четырех «Висельников», еще двое или трое серьезно пострадали. Карл-Йохан, принявший взвод Мерца, был не в духе – проблем у него серьезно прибавилось.

В два часа пополудни неожиданно ударили французы.

После короткого, но ожесточенного артобстрела, который был призван скорее всполошить обороняющихся и прижать их к земле, чем причинить какие-то серьезные повреждения, две или три роты пуалю устремились в атаку под прикрытием пулеметных команд. Дирк в очередной раз пожалел о том, что «Веселые Висельники» находятся в тылу – хорошая схватка была бы сейчас кстати. По крайней мере, подняла бы дух взвода после нескольких недель безделья и неприятной «ночи драугров».

Но пехотинцы фон Мердера в этот раз справились сами. Французы наступали не особо уверенно, и было видно, что их решимости надолго не хватит. Так и случилось. Даже разрозненных остатков артиллерии полка хватило, чтобы дезорганизовать наступающие порядки, а слаженная винтовочная пальба помогла выбить самых ретивых. Минометная батарея Вайса тоже сделала несколько залпов из своих орудий. Не дойдя до траншей переднего края метров двести, французы остановили наступление, поставили дымовые завесы и под их прикрытием предпочли убраться восвояси. Впрочем, потери их были несущественны.

- Прощупывают, как саперным щупом, - сказал Тоттлебен, изучавший поле боя в свой бинокль, - Думаю, заладят регулярно, господин унтер. Здесь, там…

- Будут щупать нас, как клиент – пышную даму в борделе, - буркнул Клейн, - И ничем хорошим это не закончится. Слишком большая протяженность фронта, полк оберста растянут, как мехи аккордеона. Кончится тем, что проклятые пуалю нащупают лазейку и двинут туда кулаком, а не пальчиком, как сейчас. И полоумный оберст просто не успеет стянуть достаточно сил.

- Для этого мы здесь и находимся. Закрывать те дыры, которые не сможет закрыть оберст, - рассудительно заметил Тоттлебен, - Правда, я склонен согласиться с Клейном, господин унтер, пусть и в… более мягких выражениях. В стратегической перспективе ничего хорошего нам ждать не приходится. Играя пассивную роль, мы как бы приглашаем французов проявить инициативу. И я полагаю, они ее проявят.

- Наступление, - холодно сказал Клейн, - Вот, что нам надо. Внезапный удар всеми силами, резервом… Как в драке, понимаете? Только противник замахнулся кулаком размером с дыню, только центр тяжести перенес… И под ложечку ему! Быстро, чтоб даже не успел опомниться. Чтоб зубы к чертям…

- Будет с вас, господа стратеги, - Дирк слабо улыбнулся, - Займитесь пока насущным. Карл-Йохан, что четвертое отделение? Приведено в порядок?

Карл-Йохан кивнул, сверкнув идеально проложенным, как обычно, пробором. Дирк не сомневался в том, что все свободное время его заместитель посвятил четвертому отделению и теперь сроднился с ним, как хороший протез с ампутированной культей.

- Относительно, господин унтер. Ребята хорошие, меня понимают. И я их тоже.

- Приструни, пожалуй, Зиверса и не тяни. Этот парень тебе еще устроит со своим фридхофизмом… Вши тоже с одного человека начинаются.

- Будет как шелковый, - заверил Карл-Йохан, - Я эту заразу выжгу на корню.

- Хорошо.

Если разобраться, ничего хорошего в ситуации не было. Командиром четвертого отделения формально оставался Мерц, так и не пришедший в сознание. И, как понимал Дирк, его сознание уже находилось слишком далеко отсюда, чтобы подчиняться воле своего мейстера. Надо доложить тоттмейстеру Бергеру, нечего тянуть. Дело неприятное, но он, как командир взвода, не может оставаться сторонним наблюдателем.

Разумеется, Бергер тут же распорядится на счет Мерца. Щелкнет пальцами, и тот испустит дух. Чтобы Карл-Йохан смог официально принять должность. Это было лишь формальностью. Но именно той формальностью, которая была тяжелее всего на свете.

Дирк пытался себя уверить в том, что Мерца, его доброго старого приятеля Мерца, уже нет. Он давно в чертогах Госпожи, играет с кем-нибудь в шахматы по своему обыкновению. Осталось лишь его тело, бесконечно долго служившее и, в конце концов, бесполезное. Но Дирк все медлил, откладывая доклад тоттмейстеру Бергеру, тщетно пытаясь убедить себя в том, что это не предательство. Нелепая, наивная, детская попытка сохранить тайну. Как будто у «Веселых Висельников» могут быть какие-то тайны от их хозяина…

- Что такое, ефрейтор? – Дирк заметил, что Карл-Йохан по-прежнему стоит рядом. Обычно у того было достаточно хлопот, - Хотите сообщить о чем-то?

- Да, господин унтер. Ефрейтор Мерц…

Дирк встрепенулся.

- Что с ним? Пришел в сознание?

- Никак нет, - Карл-Йохан отвел взгляд, что было совершенно не в его манере, - Он… оставил должность, господин унтер.

- Как это – оставил? Выражайтесь яснее!

- Застрелился. Полчаса назад.

Дирк уставился на Карла-Йохана, не понимая, всерьез ли тот говорит. Совершенно излишняя мнительность. У Карла-Йохана не было проблем с чувством юмора, но шутить перед командиром он, конечно, не стал бы. Да еще и такими вещами.

- Он не мог застрелиться. Последний раз, когда я видел его, он и ложки бы поднять не смог!

- Видимо, он в какой-то момент пришел в сознание. Варга все видел.

- Карл Варга?

- Да. Он был караульным в блиндаже отделения. Мерц лежал без движения, как лежал все это время, потом вдруг очнулся и поднялся на ноги.

- Варга не врет?

- Вы же его знаете, господин унтер. Карл Варга – психопат и садист, но он не лжец.

- Знаю, Карл-Йохан. Дальше.

- Ефрейтор Мерц ничего не сказал, только вздохнул, вытащил свой револьвер, приставил к виску и…

Дирк ощутил облегчение и стыд разом.

Для Мерца все кончилось. И положение прояснилось. Самоубийство «Висельника» - дело неприятное, но в случае с Мерцем это, наверно, наилучший выход. Который развязывает руки самому Дирку. Стыд был тягучим и тяжелым, но он был неразрывно связан с этим облегчением, и спрятать его в какую-нибудь темную душевную щель не получалось.

- Я доложу об этом мейстеру, - сказал он вслух официальным тоном. И по лицам Клейна, Тоттлебена и Карла-Йохана понял, что его собственные мысли настолько на поверхности, что скрывать их нет необходимости. Сейчас все они ощущали одно и то же, - Печальная новость. Ефрейтор Мерц был одним из ветеранов роты. С его уходом мы многое потеряли.

Слова были фальшивыми, как стандартный текст похоронного письма, обтесанный сотнями тысяч повторений. Но их сокрытый смысл понимал каждый из мертвецов. И все-таки для того, чтоб смотреть друг другу в глаза, требовалось немало усилий. Хорошо, что Карл-Йохан приберег эту новость под конец вечернего доклада.

- С вашего позволения… - Клейн коснулся пальцами в латной перчатке виска, - Если вы будете докладывать мейстеру об этом ужасном случае, можете присовокупить еще одно имя.

- Драугры растерзали еще кого-то? Я же приказывал держать пальцы на спусковых крючках! Где было охранение? Немедленно найти того, кто не уследил, и доставить в штаб!

- Приношу свои извинения, господин унтер, - командир пулеметного отделения качнул большой тяжелой головой, - Это не драугры. Еще одно самоубийство в моем отделении.

- Двое за день?!

- Похоже на то.

- Мейстер меня живьем похоронит… Кто у вас, ефрейтор Клейн?

- Рядовой, господин унтер. Мартин Гюнтер. Из последнего пополнения.

Дирк вспомнил Мартина Гюнтера, его бледное, как у всех «Висельников», лицо, потухший взгляд, дыру на месте вырванного шеврона… Некоторым просто не дано привыкнуть. Так иногда случается. Некоторые слишком слабы, чтобы принять саму мысль. И рядовой Мартин Гюнтер, некогда отважный штурмовик, оказался не готов. Он мог вытерпеть безумные штыковые атаки, разъедающий тело газ, заваленные мертвыми телами и перепаханные снарядами поля, вечный голод, рев аэропланов и бессмысленный ад траншейной резни. Но даже у самого сильного человека есть черта, за которую он не может ступить.

Черта, которая неожиданно делит твою жизнь на две неровные половинки. Была она и у дважды покойника по имени Мартин Гюнтер.

- Тоже застрелился? – сухо спросил Дирк.

- Никак нет, господин унтер. Я не давал ему оружия. Видел, что парень не в себе. Черт, все видели… Я предупреждал вас с самого начала.

- Я помню. Предупреждали.

- Из таких солдаты не получаются. Ломкие внутри. Прыгнул под танк, господин унтер. Мои парни вытаскивали «Морриган» мейстера из траншеи, пришлось хорошо поработать лопатами… Удалось развернуть его, одну гусеницу уже высвободили, но силы у него не хватало выбраться самому. Сами знаете, двигатель маломощный, да и траки ни к черту, а грязь толком не просохла… Никто даже повернуться не успел. Прыгнул под работающую гусеницу, только сапоги мелькнули. Крикнули, чтоб заглушили мотор, но поздно, конечно… Лучше б уж пулю пустил. Хоть похоронили бы по-человечески.

- Я доложу мейстеру, - сказал Дирк ровным голосом, - Полагаю, он будет зол. Четверо за минувшую ночь разорваны драуграми, двое погибли на следующий же день, тут и вовсе противника не понадобилось… Еще пара недель, и всю роту можно будет свести во взвод!

- Если французы дадут нам пару недель! – вставил Тоттлебен.

- Думаю, мы их уговорим. Доклад окончен, господа, вы свободны. Ефрейтор Клейн!.. Можете передать рядовому Классену, чтоб не беспокоился. Учитывая, с какой скоростью мы теряем мертвецов, даже одна его рука нам пригодится.

- Он будет рад услышать это, господин унтер-офицер. К слову, он и с одной рукой отлично справляется. Нынешней ночью шел впереди всех с топором, и орудовал ловко, словно так и родился. Он хороший парень, сколько бы рук ни было, пригодится…

Сжигать останки драугров закончили только под вечер. Густой маслянистый дым тянулся от ям и сам по себе был хуже иприта. Он стелился над землей десятками жадных черных ручьев, распространяя по округе все тот же отвратительный смрад. Даже огонь не смог полностью очистить это. Толль израсходовал полдесятка баллонов огнесмеси к тяжелому «Грофу», но тщетно. С некоторым злорадством Дирк отметил, что дым стелется в сторону двести четырнадцатого полка.

Пусть воинство фон Мердера гадает, что за отвратительные ритуалы проводят тут мертвецы…

«Морриган» удалось вытащить из траншеи только после того, как командир транспортного отделения Бакке прислал два грузовика с лебедками. Тяжелый танк, отфыркиваясь, выбрался на поверхность и на буксире, стуча поврежденным двигателем, убрался в тыл, опасаясь французских корректировщиков.

До тех пор, пока его не устроят на новой позиции в тылу и не замаскируют, тоттмейстер Бергер предпочел остаться в расположении взвода Йонера – инженерные укрепления «сердец» по-прежнему не знали себе равных.

Позже явился гонец от Зейделя – лейтенант хотел по своему обыкновению собрать командиров взводов на очередной инструктаж, но Дирк сказался занятым, а Зейдель не настаивал. Прошедшая ночь выдалась достаточно бурной, и командир отделения управления допустил послабление своим мертвецам.

По приказу тоттмейстера Бергера боевую тревогу не отменяли, все «Висельники» были облачены в полный доспех и передвигались с оружием. Это создало много проблем – пришлось в спешном порядке расширять траншеи, прокладывать новые ходы сообщений, разбирать старые перекрытия и убежища. Но это была та работа, которой мертвецы были рады. После ночного боя, когда приходилось отражать вал прущей мертвечины, после утомительной очистки позиций от гнилостных останков, эта привычная работа помогала отдохнуть куда лучше, чем вынужденное безделье.

Настроение тоттмейстера Бергера переменилось к лучшему, и это немедленно ощутили все «Висельники». Он все еще был хмур и задумчив, но подавленность, владевшая им последние несколько дней, пропала. Рапорт Дирка о двух погибших он выслушал сдержано, даже меланхолично.

- Не переживайте, унтер, - сказал тоттмейстер Бергер под конец, - Смерть властвует над всеми нами, и никто из нас не властен над нею. В этих потерях нет вашей вины.

- Я не уследил за ними, мейстер.

- Тем ревностнее будете следить за прочими. Ступайте, унтер. Ефрейтор Мерц и рядовой Гюнтер сегодня отвоевали свое. Они сами выбрали свой способ закончить войну. А у меня нет времени скорбеть по этому поводу.

Тоттмейстер и в самом деле выглядел занятым. «Морриган», запечатанный в свой сверкающий металлический сосуд, то и дело диктовал ему донесения, смысла которых Дирк не понимал из-за шифра, сводки с разных участков фронта, записки, рапорты, донесения… Возможно, в этих бессмысленных отрывках и разрозненных цифрах было что-то важное, может даже судьба «Веселых Висельников» или всей войны.

Дирк вернулся к своим «листьям», чтобы проверить караулы и отдать последние приказы. Новая ночь, уже залившая чернильным раствором бездонную небесную чашу, зажигала в своих непроглядных глубинах первые звезды, похожие на крошки стекла. Небо не обращало никакого внимания на копошившихся под ним мертвецов.

Дирк вернулся в штаб взвода «листьев».

В штабе оказалось пусто – Тоттлебен, Карл-Йохан и Клейн занимались своими делами, так что блиндаж был в распоряжении Дирка. Редкий час вечернего затишья – даже беспокойный перестук французских орудий стих – почему-то не приносил удовлетворения. Некстати вспомнился Мерц, его прямой искренний взгляд, манера держать голову чуть наклонив, последствие старой, еще прижизненной, раны, густой раскатистый смех.

Мерц ушел из этого мира и, хотя мир этого не заметил, в нем осталась выемка, которую уже нельзя было чем-то заполнить. Старый Гейнрих, добродушный хитрец, прирожденный офицер и надежный товарищ. Дирку показалось, что сейчас он услышит колючий смешок из угла и, обернувшись, увидит Мерца – нездоровая кожа землистого оттенка рассечена на подбородке и у виска шрапнелью и аккуратно прихвачена сапожной дратвой, форма сидит безупречно, без единой складки, даже пуговицы начищены до медного блеска. «Не вешайте нос, унтер, - усмехнется ефрейтор, - А то, глядишь, пулей отстрелит!» - и довольно засмеется.

Надо написать его родным, подумал Дирк. Но мысль была плохая, глупая. От нее несло формалином и разложением. Родных Мерца найти несложно, у лейтенанта Зейделя наверняка есть записи, он всегда скрупулезно вел архивы. Кажется, Мерц был из Гамбурга. Служил до войны почтмейстером, отсюда эта его извечная аккуратность, доходящая до педантичности. Ушел на фронт еще в четырнадцатом и два года воевал, прежде чем не был по ошибке накрыт огнем своей же батареи.

Возможно, у него и остались родственники, но что им писать?

Гейнрих Мерц официально похоронен три года назад, на каком-нибудь уютном гамбургском кладбище в тени каштанов или лип. Над его пустым гробом всплакнули родственники, сказали последнее слово товарищи, и старенький патер в потертой казуле[1] пообещал ему Царствие Небесное.

О чем он, унтер-офицер Дирк Корф, может написать им?.. О том, что человек, которого они любили, восстал из мертвых и еще долгих три года, пока тело ему служило, защищал их в сотнях километрах от родного дома? О том, что их отец, брат или муж был одним из лучших мертвецов в «Веселых Висельниках»? О том, как ловко он умел вспороть человека кончиком ножа от паха до гортани, с ловкостью прирожденного мясника, а отнюдь не уважаемого почтмейстера? Обрадуются ли они, считавшие его добрым христианином, тому, что еще три года он был живым мертвецом на службе у Ордена Тоттмейстеров? И найдется ли мертвец или живой человек, который сможет об этом написать?

Захотелось выпить. Влить в себя несколько стаканов горького обжигающего рома. Когда-то это помогало. Что ж, теперь он может выпить целую бочку, и хмеля не будет ни в одном глазу. Разве что Брюннеру придется помпой откачивать излишки из пустого ссохшегося живота… Вот уж посмеется старик. Дирк рассеяно поковырял пальцем пулевое отверстие пониже ключицы, которым наградил его на рассвете караульный фон Мердера. Боли не было, только легкий зуд вроде зубного.

«Может, мне так паршиво именно от того, что боли нет, - подумал он, отнимая руку, - Боль была неприятна, но у нее было одно полезное свойство – она умела отвлекать. А сейчас мне надо отвлечься. Хотя бы чтоб не думать о Мерце».

Он принялся было читать труд Мольтке, но чтение быстро наскучило. Строгие силуэты букв напоминали выстроившихся на плацу солдат в черной форме, и смысл улетучивался быстрее, чем он успевал прочитать хотя бы строку. Дирк отложил потрепанную книгу. Нижним чинам куда проще скрашивать ночные часы одиночества – у них есть оружие, которое нужно почистить и подогнать, форма, которую нужно починить, и работа, которую нужно закончить. Но его «Марс» уже был вычищен и смазан старательным Шеффером, так что даже этой нехитрой работой нельзя занять мозг.

Хорошо бы поговорить с Йонером. Тот, когда не изображает из себя ревностного служаку, отличный собеседник. Саркастичный и умный. Но в первом взводе пока расквартировался тоттмейстер Бергер. Лишний раз появляться перед его глазами, да еще без дела, определенно не стоило. Общества Ланга или, тем более, вечно-хмурого Крейцера Дирк и подавно не искал. Крамер? Разыскивать его ночью – наилучший способ навредить и себе и ему. Хватит того, что Крамер и так погубил свою репутацию, связавшись с мертвецами. Конечно, всегда можно было найти кого-нибудь из командиров отделений. Простодушный Клейн, ироничный Карл-Йохан или интеллигентный Тоттлебен – каждый из них мог быть хорошим слушателем или собеседником, но Дирку претило навязывать своим подчиненным общество старшего по званию. Особенно для того, чтобы излить на них собственную меланхолию.

«Штерн! – вдруг осенило его, - Вот кто точно никогда не откажется поболтать. Словоохотливый штальзарг, желчный и полубезумный, это тот собеседник, который мне нужен! У этого точно есть лекарство от хандры».

Дирк вышел из блиндажа, оставив на штабном столе шлем. Он бы с удовольствием снял и панцирь, но понимал, что это непозволительно на глазах у низших чинов. Унтер-офицер всегда должен являть собой пример для подражания. Где-то за спиной едва слышно ступал Шеффер. Ночные прогулки командира давно его не удивляли. Шеффер никогда не выказывал недоумения по этому поводу, предпочитая быть лишь бесплотной тенью позади.

«А ведь Мерц все понимал, - подумал Дирк, зажигая электрический фонарь и выходя в ночь, пахнущую сочными степными травами, влагой и землей, - Он специально сделал это. Хотел избавить меня от проблем. И поэтому он спустил курок. Не потому, что устал существовать в мертвом дряхлом теле. Не потому, что устал от войны. А потому, что хотел избавить нас от себя самого. И избавил».

Отделение штальзаргов располагалось на самой окраине «листьев. Мало кто любил общество молчаливых великанов, зачастую неспособных даже ответить на вопрос. К тому же, они занимали чересчур много места и тем создавали хлопоты окружающим. Дирк прикинул, что ему придется потратить четверть часа.

Встречавшиеся ему по пути «Висельники» козыряли, на секунду оторвавшись от работы. Заняты были все, оттого даже ночью позиции «листьев» были оживлены и наполнены движением.

Снайпер Юнгер, вальяжный и кажущийся медлительным, привалился к брустверу, лениво созерцая ночной пейзаж через прицел. Он надеялся подстрелить случайного французского лазутчика и каждую ночь нес добровольную вахту. Старый Шперлинг, каким-то образом еще способный передвигаться, хоть и записался в Чумной Легион раньше Мерца, монотонно ковырял лопаткой землю, углубляя «лисью нору». Риттер и Штейн, вооружившись молотками и найденными где-то досками, пытались соорудить какую-то защитную конструкцию, о предназначении которой Дирку оставалось только догадываться. Долговязый и безразличный к окружающему миру Тиммерман проворно набивал патронами ленты, оставляя их висеть на специальной стойке подобно мертвым стальным змеям. «Ирма» следила за его работой, устроившись неподалеку. Огнеметчик Толль, завернувший в гости из третьего отделения, о чем-то болтал с сослуживцами, перемежая тяжелый саксонский говор звучными фронтовыми словечками.

Где-то пооадль мертвецы, удобно устроившись в просторном закоулке, шлепали картами по самодельному столу. При виде Дирка игра стихла, но тут же началась вновь, стоило ему двинуться дальше. Разбираться он не стал – в отделении Клейна всегда царили порядок и дисциплина, если кто отдыхает, значит, положено.

В третьем отделении было шумнее, но не оттого, что Тоттлебен распустил своих бойцов, просто и мертвецы тут подобрались поживее характером. Дирк мысленно усмехнулся неуместному каламбуру. Кто-то негромко пел, но Дирк не мог различить слов. Наверно, одна из тех сотен фронтовых песенок, разбавленных скабрезностями, фронтовыми идиомами и особыми, понятными только старому солдату, выражениями, которые всегда были популярны в траншеях. Тем сильнее он удивился, разобрав слова «Старых товарищей»[2] - «Мы живём короткое время и умираем надолго…». С появлением Дирка пение само собой прекратилось, но он приказал продолжать.

Из толпы выдались знакомые лица. Мертвый Майор, примостившись на грубый табурет, что-то читал. Уж, конечно, не стихи. Он оставался верен себе – честь отдавать не стал, только кивнул, едва удостоив взглядом. Тощий мальчишка Классен тоже был здесь. Рубил вкопанную вертикально корягу, легко управляясь с тяжелым боевым топором одной рукой. Судя по тому, как гудело дерево и сколько щепок было кругом, упражнялся он в этом уже не первый час. И получалось ловко. Увидев Дирка, он смутился, вытянулся во весь фронт, непроизвольно пытаясь заслонить торсом культю утраченной руки.

- Продолжайте, рядовой, - ободряюще сказал ему Дирк, проходя мимо, - Упражнения с оружием никогда не бывают лишними.

Позиции третьего отделения еще тянулись, но мертвецов в них не было. Многих лиц из тех, что он помнил, не хватало. Жареный Курт, погибший при штурме. Будь он здесь, сейчас бы терпеливо стоял рядом с Классеном, в своей грубоватой манере разъясняя тому ошибки. Гранатометчик Юльке, сожженный фойрмейстером – он бы спорил с кем-то о непревзойденных качествах своего «свинобоя», отстаивая заведенный у них в деревне порядок и возбужденно сверкая единственным уцелевшим глазом. Силач Лемм, отпущенный мейстером, сидел бы где-нибудь поодаль, стараясь не мешать никому своей необъятной тушей, и с интересом слушал непонятные ему разговоры, даже не пытаясь понять их смысл.

«Мертвые не уходят, - подумал Дирк, едва избавившись от этого навязчивого морока, - Может, они и вовсе никогда не уходят?.. Что если их души по-прежнему привязаны к проклятой фландрийской земле, как прежде были привязаны разлагающиеся тела? И все они здесь, Юльке, Курт, Мерц, Лемм, Гюнтер… Все здесь, смотрят на меня из вечной темноты, потому что эта война стала их персональным адом, из которого не освободит даже милосердная смерть…»

Не хватало еще Тихого Маркуса, но его отсутствие было понятно, немой всякую ночь считал своим личным временем для охоты и пропадал обычно вплоть до рассвета.

Третье отделение хорошо потрепало этой весной, Тоттлебену приходилось несладко. Рабочих рук все меньше, да и ветераны постепенно выбывают один за другим. Но и оставшиеся чего-то стоят. Уже давно миновав расположение отделения, Дирк все еще видел Классена, ожесточенно обрушивавшего удар за ударом на гнилое дерево. Парень действительно боялся, что его отправят вслед за Леммом. В этом зрелище было что-то отталкивающее и вместе с тем завораживающее. Выслуживающийся мертвец, просящий разрешить ему еще немного просуществовать в привычном теле. Дирку захотелось сплюнуть, но во рту было сухо. Его организм не производил слюны.

Больше всего его интересовало четвертой отделение, принятое Карлом-Йоханом после Мерца. Новый командир – как новый ремень, иной раз кажется впору, а наденешь – так разотрет, что хоть в петлю лезь. Ребята в четвертом отделении были не простые, каждый себе на уме, но покойный Мерц умел держать их в узде и пользовался заслуженным уважением. Ему ничего не стоило поставить мертвеца на место даже молча, насмешливо рассматривая его. Карл-Йохан – вне всякого сомнения выдающийся «Висельник», недаром Дирк держал его в заместителях, но справиться, как идут дела, будет не лишним.

Даже будь у Дирка опасения на этот счет, они рассеялись бы быстрее порохового дыма над полевой батареей. Четвертое отделение, как и прежде, являло собой если не образец порядка, то, по крайней мере, сносную его иллюстрацию. Зиверс по кличке «Шкуродер» занимался тем же, чем обыкновенно занимался в каждую свободную минуту – полировал на кожаном ремне клинок, добиваясь какой-то немыслимой, ему одному известной, остроты. Он хвастался, что его нож может войти в дубовую доску на ладонь, стоит только уронить. Увидев Дирка, Шкуродер торопливо отдал честь и постарался не задерживать на нем взгляда. Видно, последний разговор хорошо запал ему в память.

Фридхофизм… Дирк вздохнул. Интересно, насколько глубоко укоренилось это жуткое и отталкивающее учение в Чумном Легионе? Конечно, тоттмейстеры контролируют своих мертвецов, но даже Бергеру не под силу постоянно держать всю роту в зоне своего неослабевающего внимания, как простому человеку не научиться жонглировать двумя сотнями мячей одновременно. Дирку оставалось надеяться, что это проклятое «кладбищенство» не распространится дальше четвертого отделения или, на худой конец, взвода «листьев». Но ведь откуда-то Зиверс взял свои грязные бумажки?.. Ведь не от пехотинцев фон Мердера, из тех едва ли получатся фридхофисты. Значит, есть и другие распространители? В иных взводах или даже – Дирк нахмурился – в иных ротах. Но задерживать мысль на этом не хотелось, как задерживать взвод посреди проволочных укреплений под пулеметным огнем. Будет время, ему стоит серьезно поговорить на этот счет с мейстером. Тот разберется и сделает все необходимое. Не сейчас – позже…

Приятель Шкуродера, Рошер, чинил форму, сняв для удобства наручи доспехов. Дирк сделал ему замечание – и тот поспешно исправился, мотнув головой на кривой тощей шее. Гранатометчик Эшман читал газету – скверного качества «фронтовой листок». Дирк не замечал в полку фон Мердера полевой типографии, значит, привозили издалека, при случае. Тщательно просеянная военной цензурой и безнадежно устаревшая информация вряд ли представляла собою какую-либо ценность, но Эшман читал увлеченно, улыбаясь в усы. Щуплый Фриш как обычно сидел в блиндаже, уединившись с извечным трофейным мешком. Каждую свободную минуту он отдавал инвентаризации своего хозяйства, и хозяйство это разрасталось день ото дня. Фриш собирал шелковые парашюты осветительных ракет, пояски от снарядов и «угольных ящиков», кожаные портупеи, фляги, компасы, обрывки карт и шнурки. Даже найденные им гвозди находили свое место в недрах его бездонного мешка. Мерц прежде бранил Фриша за это бессмысленное собирательство, называя «иудейским племенем» и мародером, да и в отделении посмеивались, но привычка оказалась во всех отношениях живучее него. Впрочем, скупость была не в характере Фриша, подчас его запасы выручали интендантское хозяйство Брюннера.

Неподалеку устроился и Карл Варга. Этот редко утруждал себя какими-либо занятиями, если не имел на то соответствующего приказа. Сонный взгляд, устремленный в никуда, неподвижная поза – Дирку даже не хотелось знать, о чем думает сейчас «Висельник».

Лица, лица, лица… Бледные, заострившиеся, пустые. Эти лица были пусты, как пуст только что загрунтованный художником холст. Ни надежды не было написано на них, ни злости, ни даже отчаянья. В этих траншеях никто уже не надеялся, не злился и не отчаивался. Здесь эмоции давно отгорели свое, как рано или поздно отгорает осветительная ракета.

Дирк вспомнил, как когда-то, тысячу лет назад, наблюдал за колонной «лендвера», неумело марширующей к железнодорожной станции. Безусые мальчишки, которые провели два-три месяца в казарме, упорядоченным потоком размещались по старым вагонам, чтобы отправиться в никогда не виданные прежде земли и там умереть. Дирк вспомнил и то отчаянье, с которым наблюдал за ними. Он-то понимал, что ждет этих желторотых юнцов в болтающихся касках, неумело ругающихся, бравирующих, беспечно шутящих. Он, как проклятый предсказатель, бессильный помешать предначертанному, наблюдал за тем, как пехотинцы занимают места в старых изношенных вагонах. Он знал, что они все умрут, все до последнего. Что земля, на которую они прежде не ступали даже ногой, будет усеяна серым сукном их мундиров. Он видел – и проклинал себя за это. Они были людьми, чье будущее – смерть. Неумолимая, предначертанная.

Теперь он видел вокруг себя другие лица. Смерть для которых была не будущим, а прошлым. И эти лица в минуту душевной слабости казались ему даже более ужасными, чем лица приговоренных к смерти мальчишек. Тех ждала смерть. Этих ждала пустота. Пустота, которая уже сейчас отразилась на них, захватила их мысли и чувства. Эта картина была ужасна по-своему.

Почти полсотни мертвецов, полсотни бывших людей, которым сама Смерть отказала в праве воссоединится с ней. Никто из них не будет награжден за свой подвиг, и никогда в здешних землях не появится памятника в их честь. Даже их имена умрут вслед за ними, вычеркнутые тоттмейстерской рукой из архива. Дирк вспомнил какие-то листовки, которые сбрасывали с немецких аэропланов несколькими месяцами ранее. «Смелее в бой, солдат! – призывали они, - Бей врага стальной рукой! Твой подвиг – бессмертен!». Даже в этом была ложь. Сам этот подвиг, заставлявший их тянуть умирающие тела все в новые и новые схватки, оказался смертен и умер быстрее них самих. Мертвецы шли в бой, понимая, что даже самое беззаветное мужество не принесет им славы или благодарности. Подвиг, который они совершали каждый день, был так же далек от них, как их траншеи от Парижа.

Они были героями, но не той войны, что громыхала с газетных передовиц и жужжала человеческим шепотом в очередях. Они были героями совершенно другой войны.

О том, что войн на самом деле две, Дирк знал давно.

На одной войне солдаты в новенькой серой форме весело улыбались с фотографий, держа за плечами винтовки. На другой – они были разбросаны, как игрушки, которыми надоело играть ребенку, вмяты в грязь, распластаны и свалены в кучи.

Одна война катилась сверкающими на солнце танками по мощеным дорогам, другая барахталась в болотной жиже посреди раздувшихся конских туш, обломков пушечных лафетов и выпирающих из земли жердей бывших лесов.

С одной войны домой возвращались уставшие фронтовики, украшенные подчеркивающими их мужество шрамами, со сдержанным достоинством они принимали щедрые угощения в ресторанах и рассказывали про братские узы, сковавшие всех солдат в решимости отстоять землю Отечества. Ненужные остатки другой сметали в общие ямы, над которыми наспех насыпали холмы и водружали кресты.

Два мира, и у каждого из них – своя собственная война.

Чумной Легион принадлежал лишь одному из миров, практически отсутствуя в другом. Даже в боевых сводках «фронтовых листков» указывалось, в лучшем случае: «516-й стрелковый полк, бесстрашным штурмом овладевший позициями неприятеля, в яростной схватке отбил восемь контратак, несмотря на тяжелейшие потери. Его командир рапортовал, что причиной победы считает высочайший дух своих солдат и их нерушимую отвагу. Магильерская часть, которой он был усилен, отведена для пополнения и восстановления».

На упоминания о Чумном Легионе было наложено табу, столь древнее и решительное, что обойти его не осмелилась бы ни одна газета. Чумной Легион существовал, и об этом знали – от детворы, играющей в войну против мертвяков, до конторских клерков, адвокатов, парикмахеров, водителей такси и торговцев опиумом. Но он существовал обособленно от них, в своем, отдельном, мире. В том, в котором семье ефрейтора Мерца никогда не расскажут о том, что с ним стало после смерти. И в том, где его легко заменить.

Приступ отвращения накатил с такой силой, что Дирк даже сбился с шага. Отвращение это было непонятное, никому конкретно не адресованное, просто разлитое кругом, растворенное в воздухе и земле, как смрад от останков драугров. И трусливая мысль заскребла кривыми зазубренными когтями по черепу – а ведь Мерц нашел выход… Дал сам себе отставку. И тот новенький, Мартин Гюнтер. Они просто вычеркнули себя из мира, который их не устраивал.

Пальцы ощутили что-то твердое, упругое и холодное. Оказывается, рука безотчетно легла на кобуру. Как нелепо. Он ведь даже не думал об этом. Всерьез. Просто рука уловила какую-то эманацию рассудка, отражение мысли… В бою она никогда его не подводила.

Где-то позади почти бесшумно шел Шеффер. Его общество, обычно не ощущаемое Дирком, сейчас показалось тягостным. Он ведь, конечно, видел этот глупый жест с кобурой… Дирку стало стыдно. Не за то, что он сделал, а за то, о чем успел подумать.

- Рядовой Шеффер!

Шеффер показался из темноты, включив фонарь. Обычно он передвигался без света – таким образом посторонний не видел импровизированного конвоя.

- Ваше присутствие мне больше не требуется. Возвращайтесь в штаб.

Шеффер сделал неуверенный шаг и замер.

- Это приказ, рядовой Шеффер, - Дирк не позволил голосу дрогнуть, - Отправляйтесь обратно и ожидайте меня в штабе!

Игнорировать прямой приказ Шеффер не мог. Поколебавшись, отдал честь, забросил за спину «трещотку» и скрылся из виду. «Извини, - сказал ему мысленно Дирк, - Ты тут не при чем. Но мне надо побыть одному».

Поболтать со Штерном, чей едкий цинизм поможет ему вернуть обычное расположение духа, выслушать пару неприличных шуток, вспомнить несколько старых историй, помянуть тех, кто полностью выплатил свой долг Чумному Легиону. Может, это сможет заглушить чувство вины, поселившееся внутри и шныряющее среди мертвых внутренностей голодной скользкой крысой.

Кажется, отделение штальзаргов уже где-то неподалеку. Дирк на ходу сверялся с ловко замаскированными знаками, которые «Висельники» оставляли для ориентирования в траншеях. Едва заметная засечка на доске, вбитый в стену гвоздь, протянутая проволока – для чужого глаза все это не имело смысла, но для тех, кто вынужден был здесь ютиться, каждый такой знак был явственнее, чем табличка с указанием улицы.

Впрочем, траншеи давно уже стали улицами во всех смыслах этого слова. Сейчас Дирк шел по Третьей Главной, которая, если его не обманывала память, должна была вывести к Площади Вороны – кто-то из «Висельников» еще до штурма смеху ради повесил там дохлую ворону. От площади надо было держаться левой стороны, там идут два параллельных хода, Тощая Задница и Толстая Задница, и лучше двигаться по Тощей – на Толстой ребята Клейна установили фугас с хитрой системой подрыва и лучше лишний раз не проверять надежность спускового механизма, хоть и в доспехе. Оттуда – Дьявольским Тоннелем Эшмана на юго-восток. Внутри придется сложно – тоннель намеренно сделали тесным и петляющим, чтоб проще было отбивать возможные атаки, да и высота постоянно меняется. Дальше будет Помойка – убежище в два перекрытия, нелюбимое из-за большого количества липкой глины внутри.

От Помойки в разные стороны разбегаются Ратте-штрассе и Дорниг-Спур[3]. Можно срезать путь, отправившись по Дорниг-Спур направо, но там есть шанс надолго завязнуть – сверху уложены спиралями полтонны колючей проволоки, готовой рухнуть незваному гостю на голову. Поэтому лучше не спешить. Дальше будет проще, достаточно только миновать Поганый Камень, и где-то возле него найдется Коровья Тропа, она и выведет к штальзаргам.

Но не успел Дирк дойти до Площади Вороны, как в грязно-желтом электрическом свете болтающейся на куске проволоки лампочки различил какое-то шевеление в одной из боковых «лисьих нор». Кажется, кто-то забрался внутрь – мелькнули только сапоги с истертыми подошвами.

- Эй! – крикнул Дирк, поднимая фонарь, - Кто там?

Конечно, это был не штальзарг. Штальзаргу нипочем не пролезть в «лисью нору», да и обычных сапогов они не носят. Значит, кто-то из «Висельников»? Но почему не в доспехах? Кто-то осмелился нарушить приказ? В этом случае, его ждет суровое наказание. Но ведь он самолично четверть часа назад проверял личный состав, и отсутствовал лишь Тихий Маркус, который, конечно, не стал бы заниматься подобными глупостями. Кто-то из мертвецов Йонера? Еще менее вероятно. Йонер держал свой взвод в железном порядке, любителей пошалить по ночам, сбежав из расположения отряда, там не водилось.

- Выходите! – окрикнул неизвестного Дирк, - Это говорит унтер-офицер второго взвода Корф. И мне придется принять жесткие меры, если вы попытаетесь избежать встречи со мной!

В норе кто-то зашуршал, но наружу странный гость вовсе не спешил. Напротив, судя по звуку, пытался затаиться в глубине. Дирк рассердился и даже почувствовал облегчение – выплеснувшаяся злость притушила злые искры досады, чадившие в нем прежде. Сейчас он задаст кому-то трепку, самую настоящую, такую, чтоб напомнить, кто командир взвода…

Дирк присел на корточки возле лаза. Тяжелые шипованные доспехи лишали его движения ловкости, но лезть вниз он в любом случае не собирался. Не хватало еще изображать из себя таксу…

- А ну живо наружу! – приказал он, устраивая удобнее фонарь.

Пятно света прыгнуло с одной стены на другую, потом поймало чью-то ногу в разлохмаченной грязной штанине, поползло по ней вверх. Покрой был непривычный, но знакомый, явно не французский. Наконец он увидел лицо. Совершенно незнакомое лицо мужчины лет тридцати. Судя по знакам различия и цифре на погоне – ефрейтор двести четырнадцатого полка… Дьявольщина! В руках у странного ефрейтора были мешок, катушка проволоки и лопатка. А в глазах – страх пополам с ненавистью. Дирк успел удивиться. И, кажется, почти успел понять…

Человек негромко свистнул, и Дирк узнал этот короткий отрывистый свист – точно так же «Висельники» предупреждали друг друга об опасности, орудуя во вражеских траншеях. Дирк попытался подняться на ноги, и только тогда услышал за спиной скрип чужих подошв. Конечно. Никто не пробирается в логово к врагу без подмоги.

Если имеет дело именно с врагом.

Наверно, Дирк успел бы подняться, если б не тяжелый доспех. В тесном проходе сложно было развернуться, и Дирк потратил полсекунды для того, чтоб подняться на ноги. Фонарик рассек темноту узким желтоватым клинком, в свете которого мелькнули чьи-то перепачканные землей и сажей лица, сапоги, лопатки… Трое? Четверо?

Вытащить пистолет ему не дали. Чей-то нож со свистом рассек портупею, «Марс» вместе с кобурой упал в нору. Дирк ударил фонариком, который держал в левой. Звякнуло стекло, кто-то испуганно вскрикнул, а потом вдруг с шумом выдохнул – и Дирку показалось, что ему в темя врезался осколок снаряда, раздробив череп и смяв его содержимое.

Погруженный в ночь мир на какой-то миг стал пульсирующим, теплым, затем накренился и стал скользить мимо Дирка, куда-то вниз и в сторону. Дирк попытался вцепиться в него руками, чтобы остановить, вернуть на место, однако тщетно – пальцы, схватившиеся за доски, были ватными, беспомощными.

Он куда-то падал, точнее, падало его большое тяжелое тело, Дирк услышал глухой шум удара, и вслед за ним чьи-то резкие отрывистые голоса.

Встать. Надо встать и поднять фонарь. Единственная мысль раскаленной свинцовой каплей сидела в мозгу. Встать и драться. Если они думают, что смогут вот так запросто…

Кто-то схватил его за руку, Дирк стиснул пальцы, и латная перчатка сдавила что-то хрустнувшее, податливое. Где-то закричал человек. Дирк попытался перекатиться на бок, но его тело действовало медленно, как контуженное, и у него ушла целая вечность, чтобы опереться рукой о землю.

Потом ночь вновь изменилась – в последний раз.

Дирк ощутил на лице ее дыхание, теплое дуновение воздуха. Ощутил вонь стоптанных гнилых подошв. И успел увидеть скользнувшую над его головой узкую тень, прежде чем в его голове разорвался снаряд, заставив голову мотнуться в сторону с такой силой, что хрустнули позвонки. Сорванный взрывной волной, черный бархат ночи упал на него, погребя под своей многотонной тяжестью. Мир снова куда-то переместился, но этого Дирк уже не ощущал.

В себя он пришел достаточно скоро.

В этом было одно из преимуществ, дарованных Госпожой всем солдатам Чумного Легиона. Даже если отрубишься, в себя придешь очень быстро, и без тех последствий, которыми сотрясение мозга наградило бы обычного человека. Дирк не испытывал ни головной боли, ни головокружений или тошноты, лишь зрение было серьезно расфокусировано, отчего он не сразу смог понять, где находится. Он ощущал себя так, как если бы пролежал несколько часов в густой черной нефти и наконец выбрался на поверхность.

Ночь не закончилась, но полиняла, утратила глубину, подернулась по краю призрачным серым свечением, признаком близящегося рассвета. Рассветным был и воздух – холодный, сырой, кажущийсяпо-рассветному густым. Дирк попытался пошевелиться и понял, что его тело неподвижно. Наверно, сломан позвоночник… Он попытался сжать пальцы в кулаки, и это получилось. Дирк опустил голову и только тогда понял, что его тело занимает вертикальное положение в пространстве, но не по своей воле. Что-то удерживало его, растянув как струну, столь сильно, что скрипели, едва не выворачиваясь, суставы.

Зрение прояснилось быстро, и к тому моменту Дирк уже знал, что увидит.

Покосившиеся бетонные стены с амбразурами, вместо крыши – лоскут сереющего предрассветного неба. Разрушенный блиндаж, сразу понял он. Не очень старый, но давно не знавший человеческого присутствия. Судя по всему, тяжелый снаряд когда-то давно пробил крышу и разворотил перекрытия. Повреждения были столь серьезны, что восстанавливать блиндаж пришлось бы долго и его попросту списали со счета. Покосившиеся стены, особенно внизу, поросли бурым мхом, бетон потемнел и местами осыпался. Внутри гуляли скользкие предрассветные сквозняки, гоняясь друг за другом. Не самое уютное убежище в округе.

Дирк висел на вытянутых руках, растянутый на примитивном блоке из толстых прочных канатов. Один канат плотной петлей удерживал его щиколотки у земли, другой, обвившись вокруг запястий, немилосердно тянул вверх, к ввинченному в остатки перекрытия стальному крюку.

Дыба. Примитивная средневековая дыба с незначительными усовершенствованиями. Дирк осторожно напряг мышцы и вынужден был признать, что придумано ловко. Вытянутые над головой руки были бессильны найти точку приложения силы. Болтаясь всего в нескольких сантиметрах над землей, он был беспомощен, как коровья туша, подвешенная в забойном цеху.

Доспехов на нем не было. Значит, сняли. Хотя могли бы отрубить голову на месте или затыкать ножами. Даже форму срезали, оставив только тонкие кальсоны. Доспехи он и в самом деле заметил лежащими в углу. Когда-то грозные и вызывающие невольный страх, теперь они были лишь грудой серых пластин. Рядом с ними валялась массивная палица, обтянутая кожаными солдатскими ремнями. «Так вот чем меня приложили, - запоздало подумал Дирк, - Это они хорошо сообразили. Наверно, не в первый раз…»

- Зашевелился, - сказал кто-то неподалеку, - Дергаться начал, падаль. Пауль, Людвиг!..

Дирк мысленно ругнулся. Ему стоило хорошо осмотреться, прежде чем подавать признаки жизни. Как и многие «Висельники», он неважно видел в темноте – следствие постепенного разрушения сетчатки глаз.

Острыми электрическими звездами вспыхнули сразу несколько фонариков. В их резком свете Дирк разглядел четыре силуэта, угловатых, как если бы они были вырезаны из бумаги. Все четверо были вооружены, это он разобрал сразу. Но не винтовками или карабинами, а короткими дубинками вроде той, что валялась в углу, лопатками и мотками колючей проволоки. Даже гранат, и тех не было. Интересный арсенал. Значит, шли не воевать, а охотиться. И, кажется, этой ночью им повезло с добычей.

Наверно, ему стоило что-то сказать.

- Я – унтер-офицер второго взвода штурмовой роты «Веселые Висельники» - язык немного заплетался, да и положение тела было не самым удобным для разговора, - Меня зовут Дирк Корф. Я не знаю, кто вы, господа, но мне кажется, что вы здорово ошиблись.

- Падаль пасть разевает, - буркнул тот, что стоял ближе всех, - Заткнись, слышишь? Унтер-офицер… Мясо ты гнилое, мертвяк тифозный. Пауль, сколько на часах?

- Четыре пятнадцать, - отозвался другой.

- Мало времени.

- Успеем. Больше часа не понадобится.

- Это смотря как…

Дирк прислушался к собственным ощущениям и с облегчением понял, что страха он не испытывает. Ему ведь представлялось что-то такое. И больше всего он опасался не того, что будет боль – боль навсегда покинула его – а того, что испугается. Глупое тело всегда боится таких вещей. А еще своим страхом он доставит им удовольствие. Этого делать не следовало. Страха не было, только тяжелый слизкий ком отвращения раздулся в желудке.

- Если не хотите считать меня офицером, воля ваша, - сказал он небрежно, - Но вам придется считаться с тем, что я – собственность Ордена Тоттмейстеров. Вы знаете, что тоттмейстеры обычно делают с теми, кто покушается на их собственность?

Это заставило их задуматься. Но ненадолго.

- Тут твоих тоттмейстеров власти нету, - удовлетворенно осклабился один из пехотинцев, - И смертоед твой нам не указ. Тут оберст командует, понял, падаль? Пока твои тоттмейстеры у себя в замке мертвячек сношают!..

Все засмеялись. Смех был хриплый, как треск ржавой пружины, которую заводят невидимым ключом. В какой-то мере так и было. Люди, похитившие его, хотели завести себя. Для того, что они готовились сделать, без должного завода духа не хватит сил даже у самого выдержанного фронтовика.

- Не худо вы тебе ваткнуться, мясо гвилое, - человек, подошедший к нему поближе, отчаянно шепелявил. И Дирк уже достаточно привык к яркому свету, чтобы понять, отчего – нижняя челюсть его распухла, разбитые губы вздулись язвами, а в передних зубах зияли хорошо заметные пустоты.

«А у Крамера хороший удар, - рассеянно подумал Дирк, глядя в незнакомое лицо и пытаясь отыскать в нем какие-то чувства, кроме звенящей от напряжения ненависти, исказившей и так изуродованные черты, - Жаль, он не расстрелял этого ублюдка, когда была возможность».

- Перерезать ему шею, Людвиг? – его товарищ сноровисто извлек нож и подошел ближе. Электрический свет заплясал желтыми искрами на полированной стали, - Молчаливые покойники нравятся мне куда больше.

Людвиг, к которому он обращался, тоже был неподалеку. Он у них, видно, был за старшего. Дирк мог бы угадать это и без слов, того выдавала даже поза, манера держаться и особенная, присущая только вожакам, сдержанность. Все вожаки похожи друг на друга, такая уж порода. Из безликой серости солдатских шеренг их выделяет какая-то хищная собранность, в которой угадывается гул затаенной энергии.

- Не надо резать, - рассудительно сказал тот, кого они называли Людвигом, - Надобности нет, ребята. Кричать он тут может в свое мертвячье удовольствие, разве что крыс всполошит… Хочешь покричать, покойник?

Дирк машинально изучал его взглядом и не находил ничего такого, что могло отличить бы этого человека от прочих. Поджарый, тощий, как и все здесь, черты лица хищно обострены, но ничего порочного в них не угадывается. Лицо как лицо. Наверно, даже симпатичное и вполне молодое, лет этому Людвигу не больше двадцати пяти. Вот только глаза все портят. А точнее – суетливый блеск в них. Особенный блеск трусливого убийцы, который пытается заглушить словами собственные мысли и в то же время плотоядно предвкушает то, что вскоре произойдет. Судя по тому, как была подогнана форма, как он носил сапоги, как держал оружие, Дирк понял, что парень не первый год топчет фландрийскую грязь. Из ветеранов, значит.

- Я такой же солдат, как и ты, - сказал ему Дирк ровно, - Просто я уже мертв, а ты еще нет. Но мы по одну сторону, ты же знаешь это. Мы оба бьемся за Германию, оба льем за нее кровь, только твоя кровь – еще теплая и горячая.

- Я – человек, - медленно, с расстановкой, ответил Людвиг, не сводя с растянутого на дыбе «Висельника» горящего взгляда, - Я бьюсь за свою землю и свою родину. И не смей нас сравнивать, смердящая падаль, тоттмейстерская кукла… Эрнст! Если он скажет еще слово, отрежь-ка ему язык.

Эрнст, плотный детина с гладким и простодушным лицом подростка, кивнул:

- Сделаю.

Этот был из другой породы. Не матерый фронтовик вроде их вожака, но сильный, ловкий и уверенный в себе мальчишка, всего несколько месяцев назад миновавший ту линию, за которой уже мог претендовать на статус мужчины. Такие хорошо умеют выживать в самых разных условиях, даже на фронте. Природа наделяет их врожденной звериной ловкостью, силой – физической и душевной – и готовностью выполнять приказы вожаков. Такие, как этот Эрнст, обладают способностью выбираться сухими из воды, просто следуя инстинктам, на зависть самым закаленным ветеранам. Сейчас Эрнст многозначительно поглядывал на висящего Дирка, поигрывая желваками и похлопывая ладонью по рукояти длинного ножа. Пытался выглядеть хладнокровным и уверенным в себе. И наверняка верил, что у него это получается.

Третий смотрел на него с самой настоящей ненавистью. Долговязый, тощий как прочие, но тощий по-особенному, как обтянутый кожей скелет. Причина его ненависти была ясна – правую руку он держал на перевязи. По неестественно вывернутому запястью Дирк с удовлетворением понял, что именно эту руку он успел сломать до того, как палица выбила из его собственной головы тающие снежинки сознания.

Четвертым был пехотинец с разбитой и опухшей челюстью. Он разглядывал тело Дирка, заворожено, не отводя глаз. Наверно, уже мысленно снимал с него кожу. У него было лицо человека, вдохновенно изучающего поданное ему кельнером меню.

Не остановятся, понял Дирк. Слишком далеко зашли. Любое его слово только раззадорит их, сделает еще более нетерпеливыми и жестокими. Сейчас им самим отчаянно страшно и стыдно. И эти ощущения они глушат в себе ненавистью. И чем больше собственный страх, тем сильнее они ненавидят мертвеца, растянутого на веревках, тем с большим удовольствием они растерзают его.

«Мейстер, - мысленно позвал Дирк, - Кажется, я оказался в скверной ситуации. Мейстер!».

Ответа не было. Словно он кричал в холодную пещеру, где слова таяли, не в силах породить даже эха. Он попробовал несколько раз – без всякого толка.

Должно быть, тоттмейстер Бергер сейчас спит глубоким сном. Неудивительно, учитывая, что он провел несколько дней в бессонном трансе, а после сражался с драуграми. Сознание мейстера отключено от реальности и не воспринимает мысленный зов своего мертвеца.

Значит, в этом бою он, Дирк, остался без подмоги.

- Выглядит как комок смердящего говна, - с чувством сказал долговязый и тощий, с рукой на перевязи, - Только взгляните на это. В жизни такой дряни не видел. И две дырки в груди. Застрелили тебя, что ль, падаль?

Дирк механически опустил взгляд на свое тело. Кожа была сероватого оттенка с синим отливом, как у многих мертвецов, отслуживших полтора года и более в Чумном Легионе. Не кожа, а старая оберточная бумага. Она казалась тонкой и очень гладкой, и вены под ней выглядели тончайшими, не толще нитки, тенями. В остальном – вполне человеческое тело. Дирку нечего было стыдиться, он знал, как выглядит, но все равно ощущал себя сейчас до крайности беспомощным и беззащитным, словно кто-то обнажил самую уязвимую его часть.

На три пальца ниже правой ключицы виднелось пулевое отверстие, оставленное уже покойным фельдфебелем фон Мердера. Небольшое, едва ли с палец толщиной. На серой коже покойника оно выглядело буднично и непримечательно. Второе отверстие располагалось в левой стороне груди и выглядело куда как менее аккуратно.

- Ну и не отвечай, - долговязый подошел и присмотрелся, - А хорош выстрел-то. Точно в сердце. Не мучился, стало быть. Смотри, Людвиг! Раз, и готово. И топай себе к магильерам, красивенький, как манекен какой. У нас такое редкость. Помните Бельке? Под шрапнель угодил. Когда хоронили, пришлось на носилках нести, расползлось все…

- Альберта вспомни, - отозвался плотный тип, которого они называли Эрнстом, - Который газа наглотался в воронке. Бежали в атаку, он в воронку и упади… А потом нас химическими снарядами накрыло. Он даже выбраться не успел. И газовую маску не надел. Видно, не заметил… Мы еще только через три дня нашли. По запаху. Раздулся ужасно, пришлось прямо в той воронке и прикопать. А ну дай я посмотрю…

Он вытащил нож и подошел к Дирку вплотную. Наверно, стоило закрыть глаза.

Но Дирк зачем-то продолжал наблюдать за тем, как солдат вводит лезвие ножа в отверстие и, помедлив, нажимает на рукоять. Что-то затрещало. Эрнст несколько раз провернул нож внутри раны, зачарованно наблюдая за тем, как расширяются ее обескровленные края. Наверно, это было похоже на препарирование мертвеца в прозекторской. Ни капли крови, лишь сухая ткань, которую можно разглядеть отчетливо и ясно.

Эпидермис, мышечные волокна, processus xiphoideus[4]. Наглядное пособие, идеальный образчик. Дирк ощущал прикосновение стали, чувствовал, как она ворочается в глубине его грудной клетки, что-то задевая и скользя по кости. Боли не было. Был только мучительный стыд и опустошенность.

- Славная дыра, - констатировал Эрнст с удовлетворением, - Только странная немного. Видите, порохом вокруг все ожгло?.. Значит, вблизи стреляли, в упор. Ну да без разницы. Сейчас мы ребра подрежем и раскроем тебя, падаль, как шкатулку, посмотрим, что внутри напихано. Ты ведь не помрешь от этого, верно? Может, тебе и самому интересно, а?..

Лезвие заскрипело, царапая кость. Звук был глухой, протяжный. Дирк подавил рефлекс, призывавший его закрыть глаза.

- Хватит, слышишь! – грубовато сказал вожак Людвиг, наблюдая за манипуляциями своего приятеля, - Ты же попортишь его сейчас, как пить дать. Чего ради несли тогда? Брось пока.

Эрнст поморщился, но вынул нож из развороченной раны, с интересом изучил лезвие, покрытое сухими багровыми струпьями.

- Хорошо сохранился, - сказал он удовлетворенно, - Не то, что тот, прошлый…Мертвечина первый сорт!

- Прошлый ушел легко. Слишком быстро. Что смотришь, падаль? Тебе-то посложнее будет. Ну и рожа… И глаза мутные, как у утопленника.

- Время, - напомнил тощий со сломанной рукой, - Светает уже.

- Сам вижу. Инструмент неси, Артур.

Тощий вышел, подсвечивая себе фонарем, но вернулся достаточно быстро. Наверно, все было подготовлено и спрятано здесь же. Когда он вошел, Дирк попытался не смотреть в его сторону. Госпожа свидетель, это уже неважно. Надо закрыть глаза, сосредоточиться и надеяться на то, что он ничего не почувствует. Но вместо этого глаза предательски устремились к вошедшему - и обмерли, уловив металлический блеск в его руках. Ничего особенного. Просто ящик вроде тех, в которых плотники держат свои инструменты.

- Нравится? – небрежно поинтересовался Людвиг, с наслаждением следя за его реакцией. Он оказался внимательнее, чем думалось Дирку, все заметил. И все понял, - Да смотри, смотри, не стесняйся, падаль смердючая. У нас тут для тебя все запасено. Ты ведь живучий, а? Да видно, что живучий. Мы твоего брата знаем… Если голову не снесешь, так и будет дергаться. Только голову мы тебе рубить не будем, понял? Не сразу. Придется тебе подождать немного… Что, интересно? Еще бы не интересно… Это кусачки. Проволоку режут отлично, но и для прочих дел годятся. А это коловорот… Может просверлить доску за пять секунд. Только где ж тут доски взять… Зубило. И крейцмейсель[5]. Думаю, ты испробуешь оба. Молоток. Простой, практичный инструмент. Но и у него есть множество возможностей… Тиски. Ножницы по металлу. Щипцы. Шабер. А еще – бур, набор игл и ручная пила. Есть предпочтения, а, падаль?

- Сперва брюхо, - пробормотал тощий скелетоподобный Артур, здоровой рукой устанавливая свой ящик, - Это я сам могу… У моего папаши скотобойня была в деревне. С детства смотрел, как он скот потрошит. Только у него крюки были вот такие… Поддевал одним и, значит…

- Ставь инструмент, - одернул его Людвиг нетерпеливо, - Забойщик чертов. Я первый начну.

Инструменты были старые, некоторые – порядком потрепанные. Они не выглядели орудиями палача, напротив, казались с детства знакомыми, совсем недавно расставшимися с теплым верстаком, пересыпанными мелкой стружкой. Не иначе, собрали в полковой мастерской. Для него, Дирка.

«Мейстер… - позвал Дирк, заставляя себя не отводить взгляда от блестящего металла. Это было непросто. Тяжелая сталь неохотно отражала серость первых солнечных лучей и яркие сполохи фонариков, - Мейстер, мне нужна ваша помощь».

Призыв вновь остался без ответа. Тот, к кому он обращался, был столь далеко, что даже его присутствие почти не ощущалось. А ведь Ромберг тоже наверняка звал на помощь. Но мейстер его не услышал. Дирк решительно выкинул эту мысль, как предохранительный колпачок гранаты. Не с такой мыслью полагается встречать Госпожу. Но нужная мысль не шла, вместо нее в голову настойчиво лезли другие, непрошенные.

Что будет со взводом? Сперва он потерял Мерца, теперь потеряет и командира. Кто сможет его заменить? Кто поведет «листья» дальше, в новые бои?

Людвиг приблизился к нему и, глядя на его зубы, ощеренные в кривой ухмылке, почерневшие и бесформенные, Дирк поблагодарил судьбу за то, что его обоняние не отличается прежней силой. Наверняка изо рта у Людвига ужасно смердело. В руке у того был нож. Не боевой, длинный и обоюдоострый, а плотницкий, короткий, со стамесочной заточкой. Если он и подрагивал немного в руке, то не от волнения, а лишь в предвкушении непривычной, но очень увлекательной работы.

- Злишься, падаль? – по-будничному спросил Людвиг, оказавшись рядом.

- Не злюсь.

- А человек бы злился, - пробормотал Людвиг, пробуя остроту ножа на желтоватом ногте, - Непременно злился бы. Злость – это человеческое, глубинное… Перво-наперво его Господь злостью и наделил. Кайн, Авель, помнишь?.. А ты уже и злиться не можешь, падаль. Нет в тебе человеческого. Только смрад и непотребство.

- Я не злюсь оттого, что Госпожа сама определит тебе судьбу, Людвиг. Госпожа не всегда справедлива, но жизнь и того несправедливее. Госпожа придумает тебе конец. Куда страшнее моего. Иногда ей свойственна определенная фантазия.

Людвиг замешкался, нож в его руке тоже на мгновенье замер, но почти тотчас снова пришел в движение. И тень, проскользнувшая в человеческих глазах, уступила место привычному блеску.

- Напомни своей госпоже-шлюхе об этом, - сказал Людвиг, упирая лезвие в грудину Дирку, немногим ниже солнечного сплетения, - Как только ее увидишь. А мы уж постараемся, чтоб ты не шибко задержался в пути…

Дирк услышал треск собственной кожи, тихий и невыразительный, как звук отпарываемой с сапога подметки. Боли не было, только прохладная тень ножа, нырнувшая куда-то глубоко в его тело, коснулась твердым острием души, спрятанной где-то между мертвых потрохов. И та тревожно и отчаянно зазвенела, потревоженная.

- Как ливерный пирог… - хмыкнул Людвиг, зачарованно наблюдавший за результатами своего труда, - Только протухший. Погань и гниль одна в середке.

- Гляди, потроха-то человеческие… Хотя и половины не достает, как будто. Чар тоттмейстерских не видать?

- Доска ты дубовая! Как чары увидишь? Они же бесплотные, как пороховой дым.

Артур с отвращением сплюнул, Эрнст, немного побледнев, отшатнулся назад. Беззубый, кажется, Пауль, облизнул лопнувшие губы. В глубине его непрозрачных глаз плавало что-то темное, как хищная рыба в мутном зловонном водоеме.

Что-то сухо шлепнулось на бетон под ногами Дирка. Он бы не смог разглядеть это, даже если бы склонил голову. Но он и не хотел этого видеть. И только стиснул зубы, когда Людвиг бесцеремонно запустил куда-то в глубь его тела боек молотка, вытягивая наружу что-то большое, еще влажное, тяжелое, липкое.

Именно в этот момент на фоне стремительно сереющего неба вспыхнула еще одна электрическая звезда, пятая. Она взошла со стороны бывшего входа, там, где ударная волна снаряда когда-то разбила притолоку, почти завалив проход внутрь. И по тому, как она стегнула обернувшихся пехотинцев по глазам, злая и решительная, тот, кто управлял ею, не был настроен дружелюбно.

Еще один палач?..

- Бросить оружие! – решительно приказал человек, чей контур едва можно было различить за ярким светом.

Оставшееся жить в каменной скорлупе после ухода людей неловкое эхо исказило его голос, но интонацию невозможно было с чем-то спутать.

Тощий Артур, положивший было руку на кобуру, поспешно ее отдернул. Лицо Людвига само словно обратилось камнем, плясавшие на его поверхности чувства оказались заморожены где-то в глубине, уже неразличимые, только в глазах остался блеск, тот нехороший тревожный блеск, каким отличается хорошо смазанная оружейная сталь. Он всем телом повернулся к вошедшему, неуклюже, но неуклюжесть эта была наигранной, ненастоящей. И опасной.

- Господин лейтенант!..

- Да, вас я и ожидал увидеть. Гербель, Бокк, Дикман, и… Ну конечно, Краузе! У вас, рядовой Краузе, кажется, что-то с зубами. Повредились где-то?..

Беззубый Пауль заворчал, сжимая небольшие, но острые кулаки.

Вошедший был Крамером, но Крамером другим, не тем, что был знаком Дирку. Жесткий, подтянутый, сливающийся в своей серой форме с холодным рассветом, лейтенант двести четырнадцатого полка сейчас выглядел не более человечно, чем сам «Висельник», растянутый на дыбе, с комом вывалившихся внутренностей, висящих подобно клубку шерсти.

- Смирно!

Окрик был такой, что все четверо вытянулись, наверно, даже не осознав этого. Особые нотки лейтенантского тона стегнули их, точно шипящим кнутом между лопаток. Может, у него есть шанс… Но Дирк вспомнил блеск в глазах Людвига. Нет, такой блеск не оставляет и тени шанса.

- Что вы тут делаете среди ночи? – Крамер нахмурился, с одной стороны разыгрывая раздраженное удивление, с другой – не скрывая его неискренности, - Решили попрактиковаться в фортификации вместо сна? Похвальное стремление, рядовой Гербель. Раньше я не замечал у вас подобных стремлений. Очень похвально для солдата! Или же это дезертирство?.. – особые лейтенантские нотки сделались вощеными, гладкими, вкрадчивыми, - Покинули ночью расположение части… Думаю, оберст выразит свое неудовольствие, узнав, что сразу четверо его солдат пойдут под трибунал, особенно в такое время, когда каждый штык на счету. Что, рядовой Гербель, вы хотите что-то сказать? Разрешаю обратиться.

- Господин лейтенант, - Людвиг повернулся к командиру лицом, ловко укрыв за корпусом руку с зажатым в ней ножом, - Разрешите доложить. В расположение взвода ночью проник мертвец. Караульный его заметил, таящегося. Что-то выискивал, как нам показалось. Был взят нашим дозором с оружием в руках. Оказал сопротивление, вот, сломал бедняге Дикману руку, как можете видеть. Опасная тварь, посланная тоттмейстером с явно недоброжелательной целью…

- Этот? – взгляд Крамера скользнул по Дирку короткой серой кривой, лишь немного остановившись в области живота, - Понятно. И как он оказался здесь? Это довольно далеко от расположения вашего взвода, рядовой Гербель. И удивительно близко к тому месту, где вы разделали предыдущего мертвеца.

«Вот как он нашел, - понял Дирк, - знал, где искать. Молодчина лейтенант. Видно, узнал, что я отправился к штальзаргам, но пропал на полпути, и заволновался».

- Изволите видеть, господин лейтенант, - отрапортовал Людвиг, - Приступили к полевому допросу. Нечисть ведь. Мы так думаем, наслан своим поганцем-тоттмейстером для ритуального убийства кого-то из офицеров.

- О.

- Всякому известно, у тоттмейстеров вся сила магильерская на крови зиждется. Им кровь свежая – как нам воздух. Вот и рассылают своих тварей по ночам. Только за эту неделю из полка трое пропали…

- Этих троих я прикажу расстрелять лично, - сказал Крамер, когда их задержит первый же разъезд, - Ну и как, рассказал он вам что-то важное?

- Еще не успели приступить, господин лейтенант. Но у нас расскажет, не сомневайтесь.

- Я сомневаюсь только в том, рядовой Гербель, правильно ли я поступил, когда три месяца назад не отдал вас под трибунал за кражу и поножовщину. И пока сомнения не в вашу пользу. Отпустить мертвеца!

Сказано было негромко, но так веско, что дернулся даже привыкший держать себя в руках Людвиг. Эрнст тяжело дышал, глядя себе под ноги, явно не намереваясь вступать в щекотливый разговор с начальством. Артур баюкал свою руку, но делал это немного более усердно, чем человек, испытывающий настоящую боль. И только Пауль исподлобья глядел на лейтенанта, то и дело ощупывая свою развороченную челюсть. Услышав приказ, он издал какой-то неразборчивый выкрик, вмещающий в себя и злость и отчаянье.

- Что такое, Краузе? – лейтенант повернулся к нему с великолепным удивлением на лице, - Вы изволили что-то сказать? Извините, не разобрал.

- Он… Мы желаем напомнить, - сказал за него Людвиг, в сдерживаемой ярости медленно тянущий слова, - Господин оберст фон Мердер не далее как вчера изволил заметить, что тоттмейстерские мертвецы не являются ни военнослужащими, ни людьми в полном смысле этого слова. И их порча, даже если таковая воспоследует, не наказывается по всем военным законам.

Но Крамер не позволил сбить себя с толку.

- Вы видите тут господина оберста? – поинтересовался он, - Нет, господин оберст ведь не пытает пленных на рассвете, спрятавшись в разрушенном блиндаже. Зато тут есть я, рядовой Гербель, ваш командир. Который приказывает – разрезать веревки и отпустить мертвеца в любом направлении.

И опять в темных глазах Людвига что-то скользнуло. Что-то едва видимое на поверхности, верткое. Что-то, отчего Дирку захотелось крикнуть Крамеру, чтоб предупредить. Но он благоразумно воздержался от крика. Лейтенант держится более чем уверенно, его командирский голос в сочетании с ядовитой иронией заставили этих головорезов потерять уверенность, стушеваться. Лучше не вступать в его партию, пока все не закончилось. О том, как все может закончиться, Дирк предпочитал не думать.

- Господин лейтенант… - голос Людвига уже не мог скрыть злости, залязгал, - Отпустить эту падаль? Он же покойник, мертвец зловонный, убийца и адская погань. Отпустим мы его, так он этой же ночью горло кому-то перегрызет! Он не человек, господин лейтенант, но чудовище, которое человеком притворяется. И внутри у него, можете видеть, только труха да гниль… Урод он нечеловеческий, вот что. И вы к такому уроду доверие, значит, проявляете? Милость божескую? Отлично, господин лейтенант! Отлично!

Крамер смотрел на него холодно, продолжая слепить фонарем. Он тоже был на взводе. Тем труднее ему было казаться спокойным и даже насмешливым.

- Забавное дело, рядовой Гербель. Он, конечно, чудовище и выглядит соответствующе. Разлагающийся труп, и только. Но знаете, будь моя воля, всех вас, всех без исключения, я заменил бы на него. Не сожалея. Только из мертвецов и получаются настоящие солдаты. А вы не солдаты, вы свиное дерьмо, прилипшее к каскам. И смрад от вас куда больший.

Беззубый Пауль схватился за лопатку на бедре, но лейтенант был быстрее. Его револьвер крохотной темной птицей перечеркнул стремительно сереющее небо, уставившись дулом в лицо пехотинца. Потом переключился на Людвига. В руке он сидел уверенно, и рука эта была напряжена.

- Всем стоять на месте! - отчеканил Крамер, - Или, клянусь тоттмейстерскими портками, я отправлю вас служить в Чумной Легион быстрее, чем вы успеете сказать последнее слово.

Людвиг заворчал цепным псом, но ухмылки своей с лица не убрал. Напротив, попытался выглядеть прежним, развязанным и расслабленным, даже немного благодушным:

- Значит, вот какие штучки, господин лейтенант?

- Отойти от мертвеца, рядовой. Пока свинцовая штучка не поселилась у вас в голове.

- Значит, прав был старик Краузе… Жалеете вы мертвецов, лейтенант. Носитесь с ними, как с детьми. Любовь у вас прямо-таки какая-то к мертвому мясу. И нечего меня револьвером пугать! Я в окопах побольше вашего сижу. Мне что револьвер ваш, что угрозы, до мягкого места. Нужен вам этот мертвец? Да забирайте его, - Людвиг показным жестом бросил свой нож в ящик к прочим инструментам, - Только без меня. Я к этой дряни и пальцем не прикоснусь. Тащите его, куда хотите, хоть в койку. Я-то понимаю, что вы это не от доброты душевной делаете…

- А отчего, рядовой Гербель? – спросил Крамер, изучая лицо Людвига через прицел револьвера.

- Оттого, что вы и сами мертвец. Покойник вы, вот что я скажу. Душа у вас покойника! Померли вы давно, как человек, лейтенант, разве что сердце все еще бьется. А внутри такая же рухлядь, как у этой куклы. Померли, да похоронить вас забыли. Вот вы и ходите по земле, как неупокоенный… Все в самое пекло лезете, чтоб башку прострелили, в самые круги ада. Оттого вам мертвецы и милы. Ворон – он всегда другого ворона чует…

- Вон, - тихо сказал лейтенант и шевельнул стволом револьвера, - Еще слово, и я выстрелю. Отойдите от мертвеца.

Людвиг послушно замолчал и сделал шаг в сторону. Даже слишком послушно. Все это время он не терял уверенности, даже на Крамера смотрел с выражением какого-то затаенного превосходства. И тени в его глазах все так же копошились под поверхностью, лишь изредка выдавая себя.

Крамер подошел к Дирку, предусмотрительно встав вполоборота к Людвигу и не выпуская револьвера. Ему не единожды приходилось конвоировать разоруженных французов и он не понаслышке знал, как следует себя держать.

- Осторожно, - сказал ему Дирк тихо, так, чтоб услышал только лейтенант, - Эти ребята – прирожденные шакалы.

- И так же трусливы, как шакалы. Я их не один год знаю. Страх и подлость. Боже, ваши внутренности…

- Не обращайте внимания, Генрих, они не доставляют мне неудобств. Хотя выглядит, наверно, неприятнейшим образом.

- Мне приходилось хоронить после боя покойников, которые выглядели лучше вашего.

- Брюннер легко заштопает меня, ему не впервой.

- Тогда потерпите еще минуту. Срежу вас с этого приспособления.

Лейтенант Крамер вытащил складной нож и стал резать веревку, которая стягивала руки Дирка. Это давалось ему с трудом, плотные, покрытые дегтем, волокна, неохотно поддавались даже острой стали. Лезвие скрипело, понемногу въедаясь в путы. Но Дирк смотрел не на него, а на четыре замерших за спиной лейтенанта фигуры.

Нельзя было оставлять их здесь, нельзя было показывать спину. Трусливые хищники пьянеют от безнаказанности и смелеют, оказавшись в безвыходном положении. Возможно, лейтенант считал, что достаточно хорошо их знает. Может, он не видел тех теней в глазах Людвига, которые рассмотрел вблизи Дирк. Или считал, что его уверенность станет тем препятствием, которое окажется им не по зубам.

Дирк наблюдал за Людвигом, но тот держался спокойно, даже улыбался, как если бы перед его глазами разыгрывалась какая-нибудь непритязательная комедия из репертуара фронтового театра.

Это и было ошибкой. Нельзя отвлекаться на одного хищника, когда целая стая следит за тобой. Дирк ожидал, что Людвиг потянется к оружию, и был готов предупредить об этом Крамера, а тот держал револьвер наготове. Но Людвиг не сделал ничего подобного. Он был старым, тертым в траншеях, фронтовиком. Вместо этого он просто кивнул кому-то.

Пауль стоял за спиной Крамера, почти невидимый с места Дирка. Поэтому, когда пехотинец шагнул вперед, только выросшая на бетонном полу тень подсказала Дирку, что что-то происходит. Что-то, что Дирк заметил слишком поздно.

- Обернись! – крикнул он, и лейтенант Крамер, мгновенно поняв, стал разворачиваться, пытаясь направить револьвер в сторону опасности.

Но даже его отменная реакция в этот раз не помогла ему. Удар палицы пришелся лейтенанту в плечо, скользнул по нему и обрушился на голову. Не успей Крамер немного прикрыться рукой, этот удар мог бы проломить ему висок. Но и без того заключенной в нем силы хватило, чтобы заставить сознание лейтенанта на какое-то мгновенье померкнуть.

Крамер, так и не успев поднять револьвера, стал заваливаться на бок, приседая на ставших вдруг ватными ногах.

Этого и ждал Людвиг. Одним гибким движением он вдруг оказался возле падающего лейтенанта, поднырнул под заваливающееся тело, коротко взмахнул рукой… Дирк закричал, хотя предупреждать уже было поздно. Падение лейтенанта приостановилось, словно что-то вдруг поддержало его. Но это не помогло ему, напротив, он почему-то выронил сперва нож, потом пистолет, непослушными пальцами пытаясь нащупать вокруг себя что-то, за что можно удержаться. Когда он открыл рот, из него с хлюпающим звуком ударил маленький кровяной фонтан, оставшийся на губах и подбородке грязно-карминовым следом.

- Сами виноваты… - сказал Людвиг, осторожно обхвативший лейтенанта сзади и удерживающий его от падения, - Кто за мертвецом пойдет, тот и сам мертв, как кобыла дохлая. Всякий знает. Живые люди за мертвецами не ходят. Уж извините, лейтенант. Якшались вы со смертью, да жизни не поняли. А теперь… Эх. Зла на вас не держим. Ступайте себе с Богом.

Крамер выпучил глаза, пытаясь сделать вдох, но его легкие лишь хрипели порванными мехами, судорожно сокращаясь в груди. Челюсть несколько раз дернулась, губы задрожали, как если бы он собирался зарыдать.

Людвиг выпустил его, позволив Крамеру упасть. Из серой лейтенантской спины, обтянутой форменным сукном, выскочил грубый плотницкий нож, роняющий на бетон густые тягучие капли.

- Все потому, что против людей пошли, - сказал Людвиг почти мягко. Нож он брезгливо отбросил в сторону, - Живые против мертвых, какой уж здесь разговор…

- Ему теперь получше, - пробормотал Эрнст, косясь на беззвучно подергивающееся на полу тело в форме, - Теперь в компании со своими мертвецами будет. Туда и дорога. Верно же? Сам выбрал, сам и ступай. А людей нечего трогать. Подстилка тоттмейстерская.

- Это же офицер… - один только Артур, забыв про свою руку, глядел на Крамера с ужасом, - Людвиг! Ты соображаешь, что натворил? Нас же расстреляют на месте! Трибунал…

- Не по нашу душу трибунал, - отрезал Людвиг, - За что нас-то к трибуналу? Вы вспомните, как все было. Лейтенант Крамер, мир его праху, приказал нам ночью идти с ним в дозор, мол, шум какой-то в заброшенных укреплениях услышали. Мы и пошли. Обнаружили мертвеца, который внезапно ковырнул нашего офицерика ножом, а сам сбежал. Пытались его догнать, да куда там… Вот труп офицерский, а вот четыре свидетеля.

- Мертвяка тогда придется схоронить хорошо… Вроде как сбежал, не нашли.

- И схороним. Тут недалеко суглинок есть мягкий, лопатками за десять минут успеем. Даже крысы не отыщут. Хотя и для них можем пару гостинцев оставить… Как думаешь, будут жрать эту тухлятину? Я бы на их месте не позарился…

Крамер лежал на боку, подтянув ноги к животу, и едва заметно вздрагивал. Дирк видел его лицо, ставшее серым, как бетон, на котором лежал лейтенант. И даже кровь, текущая по подбородку, уже казалась не карминовой, а серой, как свинец. Жизнь уходила с лица, как отступает волна в момент отлива, оставляя за собой бесцветное песчаное дно. Только глаза еще жили на этом лице, веки трепетали, а расширившиеся зрачки уставились на Дирка. Видели ли они что-нибудь? Или Госпожа в своей милости уже набросила на них непроглядную вуаль?..

«Я ничего не чувствую, - мысль эта соткалась узловатой черной нитью из многих других, - Он был моим другом, и сейчас он умирает. А я смотрю, как он хрипит, лежа у моих ног, и не ощущаю ничего, кроме досады. Потому что я мертв, а мертвецы не имеют чувств».

Но под этой мыслью колыхнулось что-то другое, до поры невидимое, но занимающее в его сознании какой-то объем. И чем реже дышал лейтенант Крамер, тем больше разрасталось это ощущение, для которого Дирк не знал названия. Оно пронизывало изнутри, колючей паутиной инея разрастаясь в некротизированных клетках мозга, и даже окружающий мир сквозь линзы этого ощущения явил свое иное обличье: стал плоским, обрел новые оттенки серого, отдалился. Все, что в нем происходило, Дирк теперь воспринимал через новый фильтр, отстраненно, как происходящее за едва прозрачным и очень толстым, стеклом. Он словно надел враз запотевшую газовую маску, приглушившую привычные тона и звуки, и затянувшую его в свой маленький, пахнущий горячей резиной, гарью и копотью мирок.

Дирк рванул веревки, растягивающие его. Они были натянуты туго, как струны, чтобы не дать ему возможности использовать инерцию. Каждая хорошо просмолена и достаточно прочна, чтобы вытянуть из самого глубокого фландрийского болота трехтонный грузовик. Он услышал, как заскрипели его кости, как застонал где-то в глубине остывающей души тонкий голос, эхо прежнего инстинкта самосохранения, предупреждающий о том, что даже тело мертвеца не всесильно.

- Куда?! Смотри, как пляшет!

- Говорил же, жилы перерезать…

- Не дергайся, падаль!

- Людвиг, да ткни его…

- В аду напляшется!..

Дирк рванул еще раз. Кажется, его живот лопнул, издав протяжный вздох, как испустивший дух барабан полкового оркестра. Что-то вновь посыпалось возле его ног, что-то податливое и мягкое оплело бедра, повиснув мягкой виноградной кистью. Что-то кричал человек с ножом в руке, черты которого вдруг смазались, сделав его совершенно неотличимым от прочих.

Дирк рванул еще раз. Показалось ему, или гудящая от напряжения веревка издала звук другого тона, как бы неохотно уступив его безумному натиску? Крамер успел немного подпилить ее, но хватит ли этого, чтоб разорвать ее? Или его кости прежде вылетят из суставов, а мышцы разорвутся, не выдержав усилия?

Людвиг, подобравшись ближе, поспешно ткнул его ножом, но в эту минуту тому изменила выдержка, и лезвие, направленное «Висельнику» под мышку, бессильно звякнуло по ребрам, оставив бесформенный лоскут кожи свисать с груди.

Дирк рванул еще раз. Пока Крамер жив, есть шанс. В расположении полка должен быть лебенсмейстер. Дотащить Крамера, и магильер сможет остановить кровотечение. Лейтенант сделан не из песочного теста, сколько лет под пулями провел, должен вытянуть…

«Не забирай его, Госпожа, - попросил Дирк серую бездну, закачавшуюся под ним, - Ему еще рано служить тебе. Дай ему время. Дай мне время».

Дирк рванул…

Сперва ему показалось, что небо лопнуло и обрушилось на него вперемешку с бетонной крошкой потолка. Потом он понял, что лежит на полу: руки связаны между собой обрывком веревки, еще один обрывок удерживает ноги, но в его силах подняться. Он поднялся, опершись коленом о пол, едва не поскользнувшись на ворохе каких-то влажных тряпок, разбросанных вокруг. Из его живота свисала гирлянда засохших багровых цветов, но Дирк знал, что сейчас не должен обращать на это внимания.

Человек, стоявший возле него, схватил Дирка за волосы, в другой его руке мелькнуло что-то продолговатое, блеснувшее в жидких рассветных лучах маслянисто-серым. Дирк не помнил его имени, но знал, что этот человек стоит между ним и тем, что ему нужно сделать. Значит, он был лишним. Лишний человек успел ткнуть его чем-то твердым под ключицу, но больше не успел ничего. Дирк перекинул через его тощую шею сцепленные веревкой руки. И сжал изо всех сил локтями податливо хрустнувшую грудную клетку. Человек закричал, но крик этот был коротким и булькающим. Не крик, а стон сломанной вещи, механический, сухой. Плоть, которую он сжимал, стала мертвой плотью, и Дирк выпустил ее, еще дергающуюся, на землю, где она задрожала бесформенным комом. Предмет в ее руке звякнул металлом, ударившись о бетон. Дирк подхватил его и вонзил в стягивающий запястья узел.

Этот новый мир был прост и понятен, в нем тело действовало самостоятельно, не нуждаясь в сложных и путанных приказах мозга. Тело было умным и опытным, оно не тратило времени на сомнения.

«Моторные рефлексы, - подумал кто-то в глубине этого тела, и Дирк вспомнил, что у него есть сознание, - Моторные рефлексы и ничего более…»

Что-то ткнулось ему в бок с такой силой, что задребезжали ребра и тяжело хрустнуло в груди. Еще один человек, выше и шире в плечах предыдущего, замахнулся короткой тяжелой дубинкой для нового удара. Парировать удар рукой было бесполезно, его силы было достаточно, чтоб сломать хрупкую кость. Поэтому Дирк сделал то, что подсказывало его тело. Захватил горсть влажных лоскутов с пола и швырнул их в лицо нападавшему. Тот закричал, теряя дыхание, его собственное тело, изготовившееся к удару, вынесшее вперед плечо, чтоб компенсировать нагрузку, оказалось не готово к этому. Пошатнулось, вслед за дыханием теряя и равновесие. Когда оно упало, Дирк протянул руку и схватил его за щиколотку. Его руки все еще были стянуты веревкой, но сейчас это ему не мешало. Он просто подтянул того за ногу ближе к себе.

- Артур! Пауль! Держите... Руку! Господи, он же… Господи! Пауль! Па…

Не разъединяя рук, Дирк обрушил на него удар сверху. Человек оказался неожиданно ловок, в последний момент он попытался извернуться, оттого удар пришелся не в грудь и голову, а ниже. Но вложенной в него силы оказалось достаточно, чтобы человеческий визг сменился влажной булькающей тишиной. Живот лопнул, как наполненная водой старая грелка, расплескав вокруг свое содержимое. Человек слепо шарил вокруг себя, словно пытаясь найти что-то оброненное. Может, он пытался нащупать жизнь, которая сейчас крохотным мотыльком выбиралась из его развороченного тела, чтобы, забравшись на лицо, осветить его последним взмахом серебристых крыльев и упорхнуть в холодный рассвет. Дирк не стал за этим наблюдать. Человек и его жизнь уже не представляли для него интереса.

С веревкой он справился удивительно легко. Узел распался, едва лишь он нажал на рукоять ножа. Немногим дольше пришлось повозиться с ногами, но и это не заняло много времени. Движения были удивительно легки. Будто в этом сером мире не существовало сопротивления воздуха, как не существовало и самого воздуха.

Крамер. Он должен заняться Крамером. Это была единственная мысль, оставшаяся у него. Спасти Крамера. Отнести его в безопасное место. Туда, где до него не дотянется Госпожа. Если в этом сером мире существует подобное место.

Какой-то человек попытался поднять с пола револьвер. Одна рука висела у него на груди, оттого человек двигался неуклюже и медленно. В этом действии была угроза, которую Дирк ощущал дуновением сквозняка. Угрозу нужно устранить, если он хочет спасти Крамера.

Угроза была устранена.

Человек успел поднять револьвер, но времени, чтоб прицелиться, у него уже не оставалось. Оружие выбросило короткий сухой язычок пламени, пробивший в сером мире крохотную оранжевую дыру, пуля прыснула бетонными осколками где-то позади Дирка. Он взял стрелка за кисть, сжимавшую оружие, и одним небрежным движением превратил их в одно целое. Плоть смешалась с металлом, породив что-то бесформенное. Человек завизжал, тонко, как крыса, которой перебили хвост. Он больше не представлял опасности для Дирка. Но оставлять его за спиной было нельзя. «Эти ребята – прирожденные шакалы», - сказал чей-то голос, глубокий и незнакомый. Тело Дирка поняло, чего хочет голос.

В конце концов, тот не просил ничего сложного.

Прижатый к стене, человек успел лишь коротко вскрикнуть – перед тем, как нагрузка на его череп стала критической, превысив заложенный природой запас прочности костей. Крик оборвался тонкой удивленной нотой, которую почти заглушил последовавший хруст, влажный, как звук раздавленного яблока. Тело беззвучно шлепнулось на пол, оно не жаловалось и не кричало, ведь все его страхи и последние мысли остались на стене широкой слизкой полосой.

Крамер.

Надо вытащить его.

Хрупкое человеческое тело может не выдержать, оно не предназначено для подобного. Дирк знал, что успеет. Он будет двигаться так быстро, как может. Он отнесет Крамера туда, где тому окажут помощь прежде, чем дыхание прервется.

Кто-то попытался проскочить наружу мимо Дирка, и эта попытка скорее была продиктована отчаяньем, чем здравым смыслом. Дирк поймал человека за шею и приподнял. Лицо показалось ему смутно знакомым: перекошенная набок челюсть, лопнувшие губы, испуганный взгляд, мечущийся из стороны в сторону.

- Стой! Повавувта… Я вэ… Гкхх-х-х… Ме… Кхх-х-х… Не надо. Я никому…

Дирк заглянул ему в лицо и увидел, как глаза делаются белесыми от ужаса и понимания. Что видел этот человек в последнюю минуту? Окровавленного мертвеца, вперившего в него немигающий взгляд, или тень Госпожи, чей холод обжег изнутри кости?.. Дирк разорвал его пополам, на две неравные части, упавшие рядом друг с другом деталями причудливой головоломки.

Надо найти Крамера. В сером мире, окружающем Дирка, только это имело значение.

И он нашел его.

Крамер лежал на прежнем месте, свернувшись и уткнув лицо в землю. Заляпанной кровью рукой Дирк осторожно, чтоб не причинить лишней боли, приподнял его голову, одновременно пытаясь нащупать пульс на яремной вене. Липкая лужа, в которой лежал лейтенант, не только выглядела свинцовой, она и на ощупь казалась тонким слоем расплавленного, еще теплого, металла.

- Держитесь, - прошептал лейтенанту Дирк, переворачивая его. Еще секунду назад он не помнил слов человеческого языка, но они сами пришли к нему, свившись в цепочку, которая должна была иметь какой-то смысл, - Рана не такая и серьезная. У нас бы такую даже не заметили. Брюннер называет такие царапинами. Сейчас оттащу вас в госпиталь. Настоящий, для людей, где не сшивают сапожной дратвой. Смотрите, и кровотечение остановилось.

Лейтенант Крамер не отвечал, он привалился лицом к руке Дирка – то ли был слишком слаб, то ли потерял сознание. Слишком много вылилось из него теплой жидкости, которая поддерживала его слабое тело в жизнеспособном состоянии.

- Лейтенант!

Ответа не было. У Дирка отчего-то защемило под сердцем, там, где ковырялся ножом мертвый Людвиг. Подозрение, тяжелое и тревожно вибрирующее, как танковая гусеница, оставило на его мыслях нестираемый глубокий отпечаток.

- Лейтенант!

Дирк повернул к себе лицо упрямо молчащего Крамера. И вздрогнул, едва не выронив тело, которое неожиданно стало весить ужасающе много. С застывшего бескровного лица, равнодушного и сухого, на него смотрели глаза лейтенанта Крамера.

Равнодушные, немигающие, пустые.

К штабному блиндажу первого взвода Дирк добрался лишь спустя час.

Рассвет, долго вызревавший в серой плоти мертвого неба, наконец лопнул кровавой язвой солнца, окрасив траншеи розовым и желтым. Дирк шел пошатываясь, хотя груз, который он держал на плече, не был тяжел для мертвеца. Собственное его тело выглядело весьма жалким образом и, окажись тут Брюннер, интендант пришел бы в ужас. Распоротый живот шлепал открытой раной, точно глотая воздух жадным ртом, развороченные дыры в груди казались чьими-то чудовищными глазами. Часовые «сердец» Йонера при виде Дирка не произносили ни слова, лишь покорно уступали дорогу, долго провожая взглядом. Если бы он попросил их помощи, они бы не отказали. Но сейчас Дирку нужна была помощь лишь одного человека.

Возле блиндажа он наткнулся на Зейделя, распекавшего своих подчиненных. Увидев Дирка с его ношей, лейтенант управления переменился лицом и выпучил глаза.

- Унтер-офицер Корф! В каком состоянии вы позволяете себе являться во временный штаб роты! Вы… Это омерзительно. И что… О великий Боже. Куда вы его тащите?

- Мне нужен мейстер, - хрипло сказал Дирк, опуская свою ношу наземь.

- Тоттмейстер Бергер занят. И уж конечно, он не будет заниматься подобным… подобными…

Но Дирк чувствовал мейстера, а мейстер чувствовал его. Бронированная дверь блиндажа отворилась спустя несколько секунд.

Тоттмейстер Бергер, вышедший наружу, выглядел уставшим, как после долгой болезни, складки на его лице казались десятками тонких застарелых шрамов, а мешки под глазами свидетельствовали о том, что он не успел выспаться.

- Все в порядке, лейтенант. Унтер Корф? Вы выглядите странно.

- Французские лазутчики, - сказал Дирк, - Наткнулся во время обхода. Опасность устранена собственными силами.

- А это?..

- Это лейтенант Крамер, мейстер. Он погиб в бою, помогая мне.

- Насколько я могу судить по форме, он из двести четырнадцатого полка, - сдержанно произнес тоттмейстер Бергер, разглядывая обвисшее тело в сером сукне.

- Так точно, мейстер.

- Почему же вы принесли его ко мне?

- Я полагаю, лейтенант Крамер готов вступить в Чумной Легион.

- Вот как? – взгляд тоттмейстера Бергера, черный, бездонный, впитал в себя Дирка вместе со всеми его мыслями и несвежими внутренностями, - Нам в Легионе всегда нужны подготовленные кадры. Но я не имею права зачислить его в Чумной Легион при отсутствии соответствующего прошения, составленного при жизни. У него было прошение?

Дирк смотрел на лицо Крамера, лежащего на земле. Теперь, при свете солнца, тело лейтенанта перед штабом выглядело каким-то скомканным, неуместным, даже жалким. Как мешок с грязным бельем, брошенный каким-то зазевавшимся солдатом.

- Унтер-офицер Корф! – тоттмейстер Бергер немного повысил голос, - У этого покойника было прошение о зачислении его в Чумной Легион?

- Так точно, мейстер.

- Где же оно?

Тоттмейстер Бергер не приказал обыскать тело лейтенанта. Наверно, оттого, что не хуже самого Дирка понимал тщетность каких бы то ни было обысков.

- Он составил его незадолго перед смертью. Однако оно было утеряно во время боя.

- То есть вы, унтер, лично видели прошение и гарантируете это?

Вопрос, заданный безразличным тоном, мог быть предупреждением, а мог быть и насмешкой. Лицо тоттмейстера Бергера было непроницаемо, как задраенный танковый люк. Он молча ждал ответа, и Дирку пришлось найти в себе этот ответ.

- Я подтверждаю это, мейстер. Я видел прошение собственными глазами и готов засвидетельствовать это.

- Принимаю, унтер. Конечно, вы хотите зачислить его в свой взвод?

- Если это возможно.

- Тогда ответственность за его дальнейшее существование и подавно будет лежать на вас. Но вас, кажется, это не пугает?

- Не пугает, мейстер. Меня уже давно ничего не пугает.

- Это правильно, - тоттмейстер Бергер удовлетворенно кивнул, черные глаза сверкнули, ковырнув податливую начинку души, - Пугливых среди «Веселых Висельников» никогда не водилось. А слугам Госпожи бояться нечего. Начнем прямо сейчас. И передайте унтеру Йонеру, чтоб выделил несколько человек в похоронную команду. Надо закопать ваших французов поглубже, пока не испортились. Поглубже и… подальше отсюда. Вместе с инструментами.

Тоттмейстер Бергер поднял руки и коротким движением встряхнул кисти.

Тело лейтенанта Крамера вздрогнуло.

[1] Элемент верхнего облачения священника.

[2] «Alte Kameraden» - немецкая военная песня времен Первой Мировой войны.

[3] (нем.) – Крысиная улица и Тернистый переулок.

[4] (лат.) – мечевидный отросток, одна из костей грудины.

[5] (от нем. Kreuz — «крест» и Meißel — «зубило») – столярный инструмент, разновидность зубила.