Есть мертвецы, в которых больше

жизни, чем в живых.

Но есть и живые, которые

мертвее всяких мертвецов.

Ромен Роллан

- Что это? – неохотно спросил Дирк, глядя на предметы, которые Карл-Йохан разложил на его столе.

Стол получился кривой, некрасивый – приличный лес в окрестностях закончился еще давно. Ребятам Клейна пришлось использовать для интерьера порядком подпорченные временем и влагой брусья, которыми раньше укрепляли от оползней траншеи. Но даже на этом столе, грубом и уродливом, странные предметы выглядели чужеродно.

Два обломка кирпича, горлышко от бутылки, консервная банка, снарядная гильза, еще какой-то булыжник…

- Поступило с утренней корреспонденцией, - вежливо доложил Карл-Йохан, - Еще была банка с собачьим дерьмом, но, с вашего позволения, я не стал приобщать ее.

Дирк не удивился. Он ждал чего-то подобного и знал, что дождется. В таких вещах сложно ошибиться. Они просто случаются, когда приходит время. Как снаряд, выброшенный из ствола чудовищным давлением пороховых газов, рано или поздно падает на землю. У него просто нет других вариантов.

- Э-э-э… почтальонов задержали?

- Никак нет, господин унтер. Корреспонденция была доставлена на рассвете, преимущественно в окопы второго отделения Клейна, навесной траекторией. Почтальоны не сочли возможным приблизиться, поэтому вынуждены были действовать на изрядном удалении. После чего исчезли с выдающейся поспешностью. Клейну едва удалось удержать своих «Висельников» от преследования. Полагаю, он поступил верно.

- Да, ефрейтор Клейн отлично понимает ситуацию. Хотя, спорю на свой «Марс», ему отчаянно хотелось вздуть этих подлецов. Кто-то пострадал?

- Нет. Эти снаряды не представляют для нас серьезной опасности.

- Представят, - серьезно сказал Дирк, разглядывая булыжник, - Когда они пустят в ход ручные гранаты вместо этого хлама… Пока они забрасывают нас мусором, но сомневаюсь, чтоб это приносило им облегчение. Есть чувства, которые тем быстрее гаснут, чем сильнее выплескиваешь их. Но ненависть к мертвецам к таким чувствам не относится. Это чувство бездонно и неизбывно. Однако, рано же они начали… Я полагал, пройдет не меньше недели, прежде чем вояки фон Мердера перейдут от ругательств и жестов к более активным действиям.

- С вашего позволения, я приказал отделению Клейна укрепить передний край и позаботиться о сетках. Обычный булыжник не причинит нам серьезных хлопот, но целый град вполне способен покалечить.

- Одобряю. Выставить наблюдателей, следить за окрестностями. Особенно ночью. Увеличьте ночные секреты[1] и патрули. Замеченных в расположении роты людей отгонять выстрелами поверх голов. Или криками. Близко не соваться и ни в коем случае не применять силу. Никакой конфронтации.

- Мне кажется, было бы неплохо, если б паре самых прытких немного… помяли загривки, - осторожно сказал Карл-Йохан, - В некоторых случаях это помогает.

- Повторяю – силу не применять! – Дирк позволил своему голосу прозвучать жестко, непреклонно, - И пальцем не прикасаться. Довести до командиров всех отделений. Если кто-то позволит себе лишнее, будет стоять перед мейстером. А он не из тех, кто чтит полевой трибунал. Он сам себе трибунал.

- Понял вас, господин унтер.

- Вот и хорошо. Уберите эти… посылки. Нет необходимости тащить всякую дрянь в мой блиндаж. Если бы они кинули дохлую кошку, вы бы и ее притащили?

- В меня однажды кинули дохлой кошкой, - серьезно заметил Карл-Йохан, - Если быть точным, дохлой черной кошкой.

Дирк удивился.

- Да? Зачем?

- В некоторых краях это считается надежным способом вернуть в могилу мертвеца. Кажется, что-то восточное… К ней прилагалось заклинание на иудейском языке.

- Полагаю, результат разочаровал обе стороны?

- Так точно. Я отлупил беднягу этой же дохлой кошкой. И, насколько я могу судить, он выглядел достаточно разочарованным.

Карл-Йохан выглядел серьезным, но Дирк видел смешинку в его серых внимательных глазах. Смешинку, которая всегда в них присутствовала, зримо или нет. В этом был талант Карла-Йохана - хоть Дирк и считал его человеком множества талантов - всегда оставаться предельно серьезным в любой ситуации. Серьезность, доведенная до крайности, обращалась собственной противоположностью, создавая комический эффект. Поэтому появление заместителя командира взвода часто разряжало обстановку и делало его идеальным передаточным звеном между офицерами роты.

Карл-Йохан собрал со стола метательные снаряды, но не торопился выходить из блиндажа.

- Что-то еще? – спросил его Дирк, уловив недосказанность.

- Рядовой Лемм, господин унтер.

- О нет.

- Боюсь, это опять произошло. Я имею в виду запах. Рядом с Леммом невозможно находиться.

- Я приказывал следить за ним! Он опять отыскал где-то еду?

- Так точно. Должно быть, это случилось во время штурма три дня назад. Полагаю, он нашел французские консервы и…

- Ясно. Отведите его к интенданту Брюннеру, пусть вскроет ему живот и приберет там. Надо было соглашаться, когда Брюннер предлагал вместо шва застегнуть живот Лемма на пуговицы. Это избавило бы нас от многих хлопот.

- Лемм не виноват, господин унтер, - сказал Карл-Йохан почтительно, - Он простодушен, как большой ребенок. Рефлексы сильнее него. Когда он видит еду, он просто ест. Даже мейстер говорил, что эту привычку не получится побороть.

- Привычки тела – самые живучие, - кивнул Дирк, - Это известно любому мертвецу. Знали бы вы, Карл-Йохан, как сопротивлялось мое тело мысли о том, что ему уже не доведется отведать хорошего ростбифа или жареного цыпленка.

Карл-Йохан склонил голову, выражая внимание, а в равной степени и согласие. Чувство голода было знакомо каждому мертвецу, и каждый боролся с ним как умел. Несмотря на то, что мертвым телам не требовалась человеческая пища, разум отказывался с этим мириться, терзаясь муками голода, которые невозможно было полностью унять.

Какой-то доктор психиатрии – Дирк помнил лишь, что у того была забавная фамилия, начинающаяся на «Ш» - утверждал в свое время, что подобные желания, одолевающие мертвецов, представляют собой не более, чем защитный механизм мозга. Требуя пищи и воздуха, сознание таким образом силится уверить себя в том, что тело живо, отбрасывая неприятную мысль о том, что мозг отныне – не более чем медленно умирающий центр нервной системы, заключенный в мертвую плоть. И даже не принадлежащий сам себе. Дирк ничего не понимал в психиатрии, но считал, что это резонно. Он достаточно хорошо знал людей, чтоб считать способность к обману самого себя - одной из самых развитых. А мертвецы в этом отношении мало чем отличаются от тех, в ком бьется сердце.

Еще этот «доктор Ш» незадолго до войны создал и обосновал достаточно оригинальную теорию, краеугольный камень которой, названный им «танатосом[2]», вызвал у Ордена Тоттмейстеров немалое раздражение. Танатос, то есть влечение к смерти, этот доктор трактовал особенным образом, не изымая, подобно философам-современникам, составляющую телесного влечения, напротив, укрепляя ее в духе тогдашних модных теорий. И из его трудов следовало, что отношение тоттмейстера к поднятым им мертвецам имеет своеобразные корни, слишком специфические, чтоб об этом можно было подробно писать даже в научных журналах.

Но в достаточной мере прозрачно описанные для того, чтоб «доктор Ш» внезапно почувствовал себя очень неуютно на родине и в спешном порядке бежал в Лондон. И его можно было понять. Любому дураку под силу разозлить осиный рой, постучав палкой по улью. Но чтоб восстановить против себя всех тоттмейстеров Империи – для этого требовалась глупость особенного порядка.

Еще через год «доктор Ш» отравился в какой-то английской гостинице, и эта смерть шокировала научное сообщество. О заслугах доктора тогда писали многие, но ни один журнал и ни одна газета даже самого скандального пошиба не осмелились заключить в типографские строки те слухи, которые ходили о последних месяцах жизни несчастного самоубийцы.

Поговаривали, куда бы он ни отправился, его по пятам преследовали мертвые насекомые. В его волосах то и дело застревали мертвые мухи, ссыпаясь на френч. А когда он снимал туфли, в них оказывались горсти мертвых муравьев. Где бы он ни поселился, в скором времени ему приходилось менять место жительства. Мертвые животные со всего города сползались к его жилищу, забиваясь в щели, пролезая внутрь, карабкаясь через дымоход и усеивая окрестности тысячами тел.

Из-за вечно царящего вокруг запаха разложения «доктору Ш» пришлось держать окна закрытыми день и ночь, а ноздри затыкать смоченными в эфире ватными шариками. Его пристанище напоминало свеже-разворошенную могилу. Окружающие стали опасаться его. Смерть следовала за ним по пятам, оставляя свои отвратительные отпечатки и на грязных улицах Ист-Сайда, где он пытался от нее скрыться, и в гостиницах, где он останавливался.

Сперва ему даже сочувствовали, потом стали бояться и ненавидеть, как предвестника чумы. Если ему случалось зайти в пивную, из-под пола начинали выбираться мертвые мыши и гулять по столам. Когда он ехал в поезде, в вагоне кроме него не было ни души – окна были облеплены мертвыми птицами, издававшими отвратительный смрад. А когда «доктор Ш» прибыл к приятелю в Ливерпульский университет, в физиологической лаборатории поднялись из сосудов со спиртом мертвые жабы и змеи, полностью парализовав работу на несколько дней.

О смерти «доктора Ш», чье тело было найдено в захудалом гостиничном номере с признаками отравления аспирином, газеты забыли достаточно быстро, как и о странном завещании, которое предписывало кремировать тело с максимально допустимой поспешностью. Но слово «танатос» еще на протяжении многих лет оставалось под негласным запретом, полностью пропав из научных трудов и изысканий.

- Как пополнение? – спросил Дирк, пытаясь отогнать это глупое слово «танатос», которое, выскользнув из вороха старых воспоминаний, поселилось в сознании и теперь вилось там досадной мошкой.

- Сносно, - с готовностью ответил Карл-Йохан, - Еще не пришли толком в себя, но, кажется, из них будет толк. Клемм держится неплохо, а тот штурмовик, Гюнтер, похуже.

Дирк нахмурился. Он знал, что состояние, деликатно обозначенное Карлом-Йоханом как «похуже», может обернуться изрядной проблемой. Если мертвец в первые же дни не способен пережить психический шок, в который его повергает существование в новом обличье, могут произойти самые неприятные последствия. Дирк решил найти время, чтоб самому повидать новых «Висельников» и составить впечатление.

Времени отчаянно не хватало на все заботы.

Несмотря на то, что французы даже не помышляли о контрударе, мелкие хлопоты безжалостно съедали минуту за минутой, как жуки-могильщики уничтожают коровьи туши, подъедая кроху за крохой. Дирк проверял позиции взвода, а заодно и позиции соседних взводов, исправлял оплошности командиров отделений, обменивался информацией с другими офицерами, слушал сводки «Морригана» о текущей тактической ситуации, и сообщения Хааса о погоде. Он занялся составлением карт, поскольку стало очевидным, что фон Мердер не собирается оказывать им какую-либо помощь в этом отношении.

Помимо карт не было и прочих важных вещей. Нужны были гвозди, нужен был брезент, нужна была колючая проволока, которой вечно не доставало, нужны были инструменты, лопаты, патроны. И еще тысячи тысяч вещей, про которые не помнишь в бою, но без которых сложно обходиться в обычной жизни. Интендант Брюннер под конец пообещал забаррикадироваться на складе роты и выставить вооруженную охрану, но Дирк был уверен, что запасы его не столь скудны, как он старается уверить.

«Веселые Висельники» встали здесь надолго, теперь это было очевидно всем, даже без слов мейстера. Общее настроение подкисло, как выставленное на солнцепек молоко, и Дирку не надо было долго гадать, отчего.

«Мы завязли, - думал он, глядя, как копошатся в траншеях серые фигуры, вытягивая ноги из хлюпающей грязи, вполголоса ругаясь и с надеждой поглядывая в сторону французских позиций, - Скверно застряли, как топор, угодивший в размягчившуюся гнилую корягу. И теперь ни туда и ни сюда. Ребята это чувствуют. Может, потому, что это чувствует сам тоттмейстер Бергер».

Когда ему удалось перекинуться парой слов с Йонером – тот тоже был занят и редко покидал расположение своего взвода – мертвый унтер согласно кивнул:

- И верно, паршивое ощущение. Словно завязли в болоте по самый подбородок. И очевидно, что в ближайшие месяцы нас отсюда не выдернет никакая сила.

- Я думал, тебе нравится копаться в земле, Отто, - подмигнул командиру «сердец» Дирк.

- Нам, мертвецам, полезно в ней находится. Быстрее привыкаем… А если серьезно, за эти несколько дней мне здесь чертовски надоело. Хоть бы французы ударили, - Йонер тоскливо посмотрел в сторону французских позиций.

Но там ничего не было видно. В бинокль можно было различить лишь поднимающиеся подобно застывшим морским волнам спирали проволоки, за которыми копошились едва различимые фигуры, да изредка поблескивали стекла оптики, - Но они не ударят. Они сидят на своих толстых французских задницах и, как и мы, ждут, чем закончится дело на юге. Им некуда спешить.

- Им придется растерять вес, когда наши ребята прорвут южный фронт, - сказал Дирк, чтоб его подбодрить, - Вот тогда они славно попляшут, когда их припечет…

Йонер хмыкнул. Взгляд, скользнувший по Дирку, показался тому сырым и раскисшим, как грязь под ногами.

- Ты в это веришь?

- Если бы я в это не верил, то засунул бы ствол в рот и спустил курок.

Вести с юга приходили редко, обыкновенно – через Хааса, и даже у самых отъявленных оптимистов не вызывали воодушевления. Новости, которые доходили до «Висельников», были похожи на всклокоченных грязных птиц. Они были злыми, разрозненными, иногда бессмысленными, и каждая новость ощущалась прикосновением липкого ледяного крыла. Новости трещали в блиндажах, перескакивая от одного к другому. Беспокойно стучали, точно вороньи когти по костям лошадиных туш, телеграфными ключами. Тревожно вились над головой, теряя перья.

Сообщали об успешном наступлении, о том, что войска кайзера наголову разбили две дивизии лягушатников и теперь завершают окружение, громя бегущих. Сообщали и о том, что наступление выдохлось, так и не преодолев последнего рубежа, и теперь вокруг вымотанных частей, лишенных боеприпасов и помощи, смыкаются французские челюсти.

Сообщений было настолько много, что они не успевали опровергать друг друга, обращаясь серым пеплом сожженных телеграмм. Эти новости, которые все никак не могли подтвердиться, изматывали сильнее вынужденного безделья.

- Хоть бы что-то прояснилось! – сказал однажды в сердцах Крейцер, командир четвертого взвода, услышав очередное сообщение «Морригана», зачитанное безо всяких эмоций, - Клянусь, я бы почувствовал себя лучше, даже если б узнал, что Германии объявили войну зулусы, и их боевые слоны уже идут на приступ Берлина.

- У зулусов нет боевых слонов, - сказал ему Ланг, посмеиваясь в своей обычной манере, - И я бы как раз остерегался подтверждения любых новостей, так как новости приходят все больше скверные.

- Бардак. От этого все проблемы, а вовсе не от лягушатников. В штабах служат вчерашние денщики, а генералы руководят наступлением по глобусу, сидя в будуарах проституток. Помяните мое слово, господа, если мы будем возиться во Фландрии еще два месяца, все закончится так же печально, как в пятнадцатом году. Или в восемнадцатом. Эти подлецы не станут ждать, пока мы вдоволь наваляемся в грязи, они соберут силы и ударят…

- Им неоткуда брать силы, - вставил Йонер, всегда спокойный и уверенный в себе, чем контрастировал с торжественной мрачностью Крейцера, - Мы ослабли, но и они уже не те, что прежде. У них нет резервов для глубокого наступления. По крайней мере, этой весной.

Последние слова он проговорил куда тише, отвернувшись.

- Нос вешать рано, - вставил Ланг, которому всегда удавалось выглядеть беззаботным и даже раскованным, - Вчера люфтмейстер Хаас сообщил мне, что французов здорово вздули под Льежем. Не помогли и танки. Загнали в болото десять тысяч человек и накрыли огнем! Верная информация, от тамошних люфтмейстеров.

- Ваш Хаас – пьяница и идиот, - отчеканил Крейцер, сопровождая каждое слово ударом ладони по столешнице, - Не помню, когда в последний раз видел его трезвым. От него несет как от винной бочки. Слушайте его больше, точно до зулусов дойдет…

- Знаешь, некоторым людям просто полагается выпить немного для храбрости. Тем, которые по нескольку лет служат с мертвецами.

- Ерунда. Брюннер служит с нами ничуть не меньше, и работа у него куда как менее приятна. Но при этом в рот не берет, а Хаас хлещет горькую, как лошадь сапожника. Люфтмейстеры – все законченные психи, это каждому известно. Сквозняк в голове у них, вот что. И этот Хаас когда-нибудь допрыгается, уж припомните мое слово.

Крейцер говорил глухо и размеренно. Похожий на большую сердитую птицу, он нахохлился в углу блиндажа, сцепив руки под подбородком, и глаза у него были не просто темные, а какие-то траурные, не отражающие света. Дирк не особо любил его общество, поэтому ничего не возразил. Но Йонер не сдержался:

- Ты самый жуткий образчик природного пессимиста, дружище. Такого если вешают, он и то бурчит, будто веревка дешевая, а от палача несет чесноком.

Унтер-офицер Крейцер скривился:

- Уж мертвецу как раз и позволительно быть пессимистом!..

Времени для того, чтоб поболтать с сослуживцами, было мало. Дирк к этому и не стремился, у него хватало хлопот. Каждый день приносил новые проблемы, и эти проблемы нужно было решать, так же быстро и решительно, как и штурмовать вражеские позиции. Чтобы занять свой взвод, он приказал соорудить макет, имитирующий переднюю полосу обороны, на котором Карл-Йохан без всякой жалости гонял мертвецов по несколько часов в день.

Надо было подтягивать пополнение последних призывов, которое, хоть и влилось в серые ряды «Веселых Висельников», еще порядком отставало. И, конечно, пройдет еще года пол, прежде чем новички дотянут до уровня рубак-ветеранов вроде Зиверса, Ромберга или Мертвого Майора. Полгода – целая жизнь по меркам мертвецов. Поэтому, раз есть время, надо учить их. Методично вдалбливать азы, объяснять детали, подсказывать тонкости.

Штурм в составе отделения. Штурм малыми группами. Отход с постановкой завесы. Координация между штурмовыми командами. Баррикадирование. Минирование. Метание гранат. Соревнование между взводами.

Надо показать, как принимать вражеский удар на толстый наплечник панциря. Как падать в грязь лицом, если рядом ухнула мина. Как отбивать брошенную гранату. Как вырезать пулеметный расчет в одиночку.

Множеству вещей надо обучиться мертвецу, чтобы стать настоящим «Веселым Висельником». И мертвецы учились. Терпеливо, въедливо, спокойно. Знания, которые предлагал им Чумной Легион, были единственными знаниями, которые понадобятся им когда-либо в будущем.

Командиров отделений Дирк взялся вечерами натаскивать в тактике, и они подолгу скрипели карандашами в его блиндаже, разбирая придуманные им на ходу комбинации. В этом не было особой сложности. Клейн хоть и производил впечатление бесшабашного вояки, не способного отличить дивизию от корпуса, обладал недюжинной интуицией, всегда безошибочно помогавшей ему в хитросплетении разноцветных линий. А Тоттлебен и подавно щелкал такие задачки как семечки, временами вызывая у Дирка некоторое подобие зависти. Хуже всего было с Мерцем. Старик крепился, но Дирк не мог не замечать того, как тот сдает.

Каждый прошедший день неумолимо подталкивал Мерца к тому краю, за которым рука тоттмейстера больше не будет его поддерживать. Взгляд Мерца делался все более равнодушным и чистым, как бутылочное стекло. Он долго молчал, прежде чем что-то сказать, а голова на тонкой шее временами дергалась, как от нервного тика.

Нужна была замена. Это понимали все, но никто не говорил об этом вслух. Мерц отслужил свое и то, что он еще способен хоть как-то поддерживать видимость управления в своем отделении, объяснялось лишь не до конца исчерпанными ресурсами его мертвого тела. Но таяли они очень быстро.

Дирк корил себя за слабоволие, но не решался предпринять какие-то действия, хоть и знал, что мейстер будет очень недоволен. Остальные ефрейторы делали вид, что ничего не происходит.

И справлялись с этим достаточно успешно.

В ночь на шестой день пребывания «Веселых Висельников» в расположении двести четырнадцатого полка произошло небольшое недоразумение. Тихий Маркус поймал неожиданную добычу, которая оказалась живым человеческим существом. Это, против его ожиданий, оказался не француз, а местный пехотинец из полка фон Мердера.

С выпачканной золой лицом, в маскировочном одеянии, он пытался проникнуть в расположение «Висельников», воспользовавшись безлунной глухой ночью, но не рассчитывал, что ему придется столкнуться с теми, кто превосходит его на голову в искусстве скрытности. Намерения таинственного лазутчика были настолько ясны, что Дирк решил не учинять допроса – с собой тот имел потрепанную Библию, флягу воды, наверняка свяченой, и огромное, выточенное из снарядной гильзы, распятие.

Тихий Маркус, способный убить человека швейной иглой быстрее, чем тот успеет вздохнуть, лишь озадаченно щурился на этот арсенал, до смерти пугая незадачливого святителя гримасами своего лица с провалом вместо нижней челюсти.

Клейн поинтересовался у Дирка, не стоит ли провести профилактическую работу, а именно – спустить с храбреца штаны и перетянуть его раз пять портупеей. Как он выразился, ученым людям здравые мысли обычно приходят в голову, а кто попроще, могут и иным местом их воспринимать. Дирк отказал, живо представив, какой шумихой это чревато. Фон Мердер, явно не испытывающий любви к Чумному Легиону, вряд ли оставит без внимания подобное самоуправство. И обернуться это может скверно, настолько скверно, что и заступничество тоттмейстера Бергера не поможет.

Поэтому Дирк приказал разоружить лазутчика и отправить обратно, что и было исполнено. «В следующий раз эти отпрыски фронтовых борделей объявят настоящий Крестовый поход», - ворчал Клейн, глядя, как тот поспешно удаляется в сторону позиций полка.

Тоттмейстер Бергер уже неделю не показывался на глаза.

Дирк ощущал его присутствие, так же отчетливо, как живой человек ощущает тяжелую вибрацию двигателя, возле которого стоит, вибрацию бесшумную, но отдающуюся во всем теле. Тоттмейстер не совершал инспекций, не проверял взводов, видимо полностью положившись в этом на своих подчиненных. Его мысли всегда были скрыты от мертвецов, и Дирку оставалось только догадываться, что поглотило внимание мейстера.

Иногда, когда в гости заглядывал лейтенант Хаас, Дирк осторожно пытался выведать, чем занят командир роты, но толковых ответов обычно не получал. Люфтмейстер по своему обыкновению редко бывал полностью трезв, предпочитая начинать день флягой вина и под вечер, как подозревал Дирк, удерживал равновесие лишь с помощью управления воздушными потоками.

В сущности, Хаас был достаточно славным парнем, по крайней мере, он никогда не доставлял Дирку хлопот, что само по себе было ценным качеством. Иногда Дирку казалось, что он больше сочувствует люфтмейстеру, чем симпатизирует. В сочувствии тот нуждался не больше, чем штоф водки в розмарине, поэтому Дирк ограничивался исключительно короткими разговорами на отвлеченные темы, которые, похоже, магильеру были необходимы.

Несмотря на то, что он числился командиром отделения связи и жил «при штабе», в нутре «Морригана» вместе с остальными тремя людьми, у него не было хороших отношений с офицерами.

Тоттмейстера Бергера он боялся и в то же время презирал, что неудивительно для представителей столь разных магильерских Орденов. Лейтенанта Зейделя, командира отделения управления, не выносил на дух, считая выслуживающимся болванчиком и тупым солдафоном. Интенданта Брюннера в глаза называл грязным мясником.

Иногда Дирку казалось, что в одиночестве Хааса виноват не его вздорный и язвительный характер или судьба, погубившая его карьеру и направившая в Чумной Легион, а сама воздушная стихия, которой тот был подчинен.

В Хаасе было что-то от беспокойного ветра вроде того, что встречается в предгорьях. Такой ветер рвется во все стороны света одновременно, терзая утесы и нагибая деревья, беснуется как запертая яростная змея в тесной клети. Лишь затем, чтобы, выдохнувшись, дотлевать, в бессилии теребя траву едва ощутимыми порывами. Когда-то, наверно, в Хаасе клокотала энергия, это было заметно по его взгляду, смягченному и маслянистому от выпивки, в котором время от времени вспыхивала горячая искра. По упрямому острому подбородку, бледному как у самих мертвецов, по посадке головы, уверенной и вместе с тем небрежной. Если так, времена его ярости и несдержанности были позади. Сейчас он больше напоминал не беснующуюся стихию, а обвисший в безветрии парус, безвольный и мятый.

Он заглядывал в блиндаж Дирка ближе к вечеру, обычно без всякой на то причины. Больше ему идти было некуда - в офицерском клубе он никогда не был желанным гостем, в других отделениях ему тоже редко бывали рады. Он заходил, враз заполняя тесное пространство кислым винным запахом и тяжелой вонью подгнивших сапог, садился поодаль и наблюдал за действиями Дирка, лишь изредка вставляя слово-другое. По-настоящему пьяным Дирк его не видел. Поговаривали, до бесчувствия люфтмейстер напивается только в одиночестве. Сложно было понять, что заставляет его искать чужого общества, особенно общества мертвеца. Но такие разговоры отчего-то нравились им обоим, хоть и отличались обыкновенно сдержанностью.

- Поздравляю, - буркнул Дирку люфтмейстер Хаас как-то раз, вваливаясь в тесный блиндаж без приветствия, как, впрочем, поступал всегда, - Слышали про Вильгельмсхафен?

Дирк уже закончил ежевечерние «штабные занятия» и читал потрепанный том «Geschichte des Deutsch-Französischen Krieges von 1870-71»[3], одолженный у Йонера, с трудом прорубая просеки в однообразном тексте.

- И вам добрый вечер, Хаас, - сказал он, откладывая книгу, - Нет, не слышал. Два дня не был у телеграфа. А что делается в Вильгельмсхафене?

- Бунт, - сказал Хаас с каким-то болезненным удовольствием, - Всамделишный бунт там делается. Революция, если угодно. Линкоры «Гельголанд» и «Тюрингия» взбунтовались, матросы отказываются идти в бой, выдвинули требования… Подняли красные флаги, можете себе это представить?

- Могу. Мне нетрудно представить флаг любого цвета.

- Остроумно, унтер-офицер Корф. Интересно, останется ли это остроумие с вами, когда ребята фон Мердера тоже выкинут красные тряпки и полезут брататься с французишками. Думаю, это будет умильное зрелище.

- Тогда и посмотрим… Так что с бунтом?

- Из Вильгельмсхафена новости обрывочные, даже люфтмейстеры не знают, что там творится… Кажется, экипажи арестовали и отправили в Киль. Но чтоб меня черти взяли, если все так легко закончится. Кайзерский флот… Оплот германского могущества! Образец порядка и дисциплины! Фарс, нелепица. Проклятые матросики... Просидели всю войну в теплых портах, не высовывая носа, лапая портовых девиц и горланя песни. Пока мы тут в грязи… в дерьме…

Хаас откупорил свою извечную флягу, из которой пахнуло чем-то горьким и едким, едва не вышибив у Дирка слезу. Но вряд ли это было признаком вернувшегося обоняния. Скорее всего, лейтенант Хаас перешел с водки и вина на местный продукт. Интересно, за счет чего он его приобретал? На фронте бумажки с изображением кайзера давно уже использовали на самокрутки, а ценившегося фронтовиками имущества Хаас, никогда прежде не бывавший в бою, скорее всего не имел.

- Не впервой, - сказал Дирк, может быть, более легкомысленно, чем требовалось, - Матросы всегда шалят. У русских тоже началось с матросов.

- И можете полюбоваться, чем закончилось. Матросы вырезали царскую семью и только каким-то чудом не разнесли всю страну на черепки, как старый горшок. Сжигают церкви, вешают офицеров, устраивают погромы. Вот оно, матросское представление о государстве, можете полюбоваться… Перебить офицеров, обокрасть все, что плохо лежит, и спеть «Интернационал» на руинах! Теперь мы сможем наблюдать это вблизи!

Возбуждение люфтмейстера, подпитанное необходимым количеством алкоголя, бурлило, требуя выхода, как требует отдушины запертый ураган. Но, как собеседник, он все-таки в лучшую сторону отличался от графа фон Мольтке.

- Преувеличиваете, Хаас, - возразил Дирк, больше из чувства противоречия, чем по необходимости, - Большевикам просто повезло.

Люфтмейстер с отвращением взглянул на флягу в собственной руке и закрыл ее.

- Когда же это?

- Когда их вдохновителя и вождя вытащили с того света в восемнадцатом году. Без него все развалилось бы в месяц.

- А, та полоумная старуха с пистолетом? – Хаас не без злорадства усмехнулся, - Как же, помню, читал. Три пули в сердце. Этому старику несказанно повезло, что рядом оказался какой-то мятежный русский тоттмейстер. Должно быть, старик смеялся как безумный. Какой кукиш судьбе, а!

У Дирка было свое представление о том, как ведут себя люди, недавно поднятые тоттмейстером, и смеющихся среди них он не замечал. Но в споре на этот счет с пьяным Хаасом не видел смысла.

- Да, история может выйти интересной, - только и сказал он, больше из вежливости.

- Как бы то ни было, если большевикам удастся дожать остатки роялистов барона Врангеля, а к этому давно идет, возникнет интересный прецедент в мировом праве.

Мертвец в роли главы государства! Смело, а! Только вот такую страну никогда не признают в мире.

- Кто знает? Мертвый правитель – это, конечно, звучит в наше время дико, но есть основания подозревать, что Россия не станет уникальным случаем. Правил же, по слухам, Цезарь еще три года после того, как…

- Опять ваши мертвецкие сказки. Дай вам волю, половину исторических персон объявите мертвецами, - лейтенант Хаас примостил свой тощий зад на стул, но руки его, как и прежде, постоянно перемещались, короткими нервными движениями оправляя мундир, поглаживая флягу и складываясь причудливыми фигурами, - Всех готовы записать в свою мертвую армию! И Джордано Бруно, и Карла Первого, и… как его… забыл. Читал я про Цезаря, благодарю покорно. Вздор это все. Ни за что мертвецу не управлять государством!

- Отчего же нет? – Дирк не смог сдержать усмешки, - Может, это будет единственная страна в мире с благоразумным правителем, не подверженным ненависти, тщеславию и зависти?

- Ну конечно же. Он будет невозмутим как сфинкс и справедлив, словно сам царь Соломон! Только вот подчиняться этот правитель будет своему тоттмейстеру. А что он за птица – никому не известно. Может, заполучив абсолютную власть, он распорядится ей таким образом, что… Вы же знаете этих тоттмейстеров, - Хаас пьяно хихикнул, - Они чертовски любят власть. Прямо-таки упиваются ею. Еще бы, ведь их власть крепче всего на свете. Крепче самой жизни, в конце концов.

- Не забывайтесь, лейтенант, - бросил Дирк. Глаза Хааса несколько раз испуганно моргнули, потом вновь наполнились смыслом, - Оскорблять нашего мейстера, беседуя с его подчиненным – не самая лучшая из ваших затей.

- Прошу прощения. Это… это все Бергер. Его общество пагубно на меня влияет. Сам чувствую себя как покойник. Он, кстати, вам велел приказ передать… Господи, какая у вас всех кислая рожа, когда вы говорите о своем мейстере… И снова простите. Я пьян, а у пьяного мысли рождаются на языке. Знаете… А ведь когда-то я сам хотел… написать прошение. О вступлении…

- Хорошая была мысль. Возможность на многое взглянуть иначе.

Хаас не заметил иронии. Он был настолько рассеян и увлечен своими мыслями, что мог не заметить и тяжелый «Сен-Шамон»[4], въехавший в блиндаж.

- Молодой был, дурак… Хорошо, что не написал. А если бы написал… сам залез бы в самую большую мортиру и приказал бы дернуть за шнур. Ладно, забудьте. Это я, наверно, глупости говорю. Хотел про тоттмейстера во главе государства сказать. Представляете номер? – Хаас засмеялся, отчего его щеки приобрели нездоровый малиновый румянец, - Повелитель мертвецов во главе государства! Государства живых людей. Господи, они что, гонят эту бурду из топлива для аэропланов?.. Изжога ужасная. Не хотите? Простите, Корф, забыл. Паршивая у вас жизнь, у мертвецов, даже стопку не опорожнить… Так о чем я?

- О верховном тоттмейстере.

- Да, конечно. Тоттмейстер, возящийся со своими мертвецами как с куклами, вдруг получает в свои руки необъятную власть. На что же он направит ее? А что если… если ему больше понравится управлять мертвыми, чем живыми?

- Не понял вас, лейтенант.

Этим сухим «лейтенант» Дирк хотел поставить люфтмейстера на место, но тот пропустил намек мимо ушей. Неудивительно. Глядя на его безвольно развалившуюся на грубой тахте фигуру, какую-то скомканную, нелепую, на торчащий воротник и оторванную пуговицу, Дирк испытывал больше сочувствия, чем настоящего раздражения. Правда, и сочувствие это было какое-то стыдливое, болезненное, пачкающее.

«Возможно, он мог бы стать блестящим офицером, - подумал Дирк, отводя взгляд, чтоб не видеть бессмысленных водянистых глаз и нервного дрожания пальцев, - Дослужился бы до хауптмана или даже оберста. Стал бы опорой своего Ордена. И сейчас сидел бы где-нибудь в Бад-Зальцуфлене, облаченный в новенький мундир, в уютном ресторанчике, и пил бы целебную минеральную воду за компанию с симпатичными дамами, рассказывая им поучительные и жутковатые фронтовые истории в принятом среди газет драматически-пасторальном ключе. А вместо этого он сидит в грязном блиндаже в обществе мертвеца и сам выглядит покойником, только покойником жалким и никому не нужным, даже собственной родине».

- Знаете, что бы сделал этот тоттмейстер? – Хаас все не собирался умолкать. Как у многих пьяниц, его лицо быстро меняло выражение недоумения на гримасу убежденной уверенности. К тому же последняя порция выпивки подлила масла в огонь, - Да я вам скажу! Он бы перебил всех, вот что. Именно так, как заведено… Пулеметные команды по проспекту - и фьюить! Или даже газ, так, наверно, проще. Стариков, женщин, детей… А потом воскресил бы их всех. Что? А, у вас принято говорить «поднял»? Да какая разница. Воскресил все миллионы убитых и стал бы настоящим императором мертвой страны. Полным, ха-ха. Таким, которого слушаются все. Представляете, какая б жизнь там была… Мертвые плотники обтесывают бревна. Мертвые кухарки варят супы, которые уже никто не отведает. Мертвые рабочие кладут булыжник на мостовой. Может быть, мертвые дети играют во дворах… И над всем этим щебечут мертвые птички. Вселенский Город Солнца, ей-Богу.

Хаас рассмеялся горьким колючим смехом смертельно-больного, от этого смеха передернуло даже Дирка. А может, и не от смеха вовсе, а от чего-то иного, что содержалось в голосе хмельного магильера.

- Глупости все это, - сказал Дирк холодно, - Ни одному тоттмейстеру не поднять столько народа. Сотни три – еще можно представить. Но не более. Не говоря уже о том, что воплотить подобный кошмар в жизнь не решился бы даже самый законченный психопат.

- Только такой сумасшедший и мог бы спасти Германию, мой дорогой мертвец! Только такой. Бессмысленная, жалкая ирония…

- Что вы имеете в виду?

- Откройте глаза, мой дорогой мертвый Корф. Если бы не мертвецы, все закончилось бы еще год назад, в восемнадцатом. Только благодаря вашему мертвому воинству нам удается хоть как-то сопротивляться этим нечесаным лягушатникам и чванливым томми! Мертвецы спасают Германию, ха-ха-ха! Они не болеют тифом и холерой. Они не гибнут от ран. Им плевать на еду и лекарства. Им не нужен отдых. Мертвецы – это лучшее изобретение войны, Корф, идеальное оружие. И если мы пока не отбили Фландрию, то только потому, что этого оружия у нас меньше, чем могло бы быть. Понимаете?

Какая-то мысль, спрятанная в косноязычных словах пьяного люфтмейстера, проникла вместе с ними в мозг Дирка и там разлетелась подобно ручной гранате. Ее осколки выбили серебристые искры из внутренних сводов черепа. Дирк сам еще не понял этой мысли, слишком тяжело оказалось собрать ее воедино из звенящих осколков, но мгновенно ощутил то, что было в ней заключено. Понял то чувство, которое вложил в нее сам Хаас.

- Нет, - пробормотал он, ощущая, как неохотно повинуется язык. Точно сам выхлебал пол-литра дрянного портвейна, - Очередные глупости.

Хаас ухмыльнулся, обнажив крепкие зубы. Верхние были красивые и крепкие, нижние – налезали друг на друга, губы от выпитого вина почернели изнутри. Тело Хааса дергалось, как у припадочного. Он моргал, ухмылялся, подмигивал, щелкал пальцами, приглаживал дрожащими руками волосы, подскакивал, тер лоб, морщился.

- Да, дорогой мой покойник. Ваш брат нынче идет в хорошую цену. Империи нужны мертвецы. Много мертвецов! Может быть, миллионы мертвецов! Самый ходовой товар нынче. Чем больше, тем лучше. Грузите мертвецов вагонами! На конвейер их!.. Один мой проверенный источник из… ну, обойдемся без чинов… утверждает, что не позднее мая кайзер подпишет приказ о том, чтоб всех казненных или погибших в тюрьмах преступников в обязательном порядке передавали Ордену Тоттмейстеров. Никаких прошений, никакого изъявления согласия. Вот она, дорога героев. Добро пожаловать! Новые части славного Чумного Легиона, - Хаас, паясничая, отсалютовал флягой, - Новые защитники Отечества! Слава новым героям!

На крик в блиндаж заглянул Карл-Йохан, протиравший снаружи линзы стерео-трубы. Увидев Хааса, он нахмурился и вышел. Как и Дирк, он видал магильера во многих состояниях, и ни одним из них его уже нельзя было удивить.

- У вас истерика, - сказал Дирк холодно.

Люфтмейстер рассмеялся, ядовитым и резким смехом безумца. Даже слезы на глазах выступили.

- Это потому что я, в отличие от вас, еще жив! И мне страшно жить там, где мертвым я буду полезнее живого. А моя родина, которую я поклялся защищать, с нетерпением ждет, когда же я, наконец, сдохну. Что вы так смотрите? Будьте уверены, рано или поздно всех фронтовиков будут ставить в Чумной Легион, вне зависимости от желания. Не время отдыхать в могилах! Время служить Отечеству! Никто не имеет права зарывать ценное имущество в землю! А ну-ка выкопать всех да построить по росту!

Люфтмейстер выглядел так, словно его вот-вот хватит удар. Нездоровый румянец сменился багровыми пятнами, плывущими под туго натянувшейся кожей, глаза выкатились из орбит, с воротника мундира слетела пуговица.

- Вам не надоело?

- А вам не страшно, Корф?.. Ну конечно. Вы же не умеете бояться. Везет вам, детям Лазаря… Да и к черту. Вы невыносимо серьезны. Наверно, и при жизни были таким же… Не хочу сидеть в вашей крысиной норе. Пройдусь. М-моцион, как говорят наши друзья французы…

Сплюнув черной слюной на земляной пол, который еще не успели накрыть досками, Хаас покачнулся и стал взбираться по лестнице. Его ощутимо шатало, словно он двигался по трапу корабля при сильном морском волнении.

- Приказ, - напомнил ему Дирк, разглядывая угловатую тощую спину, - Вы так и не передали. Что хотел от меня мейстер?

- А, Бергер… Что-то странное. Просил сходить на охоту и подстрелить ему пару птичек. Сказал, вы знаете, о чем речь.

- Знаю.

- Наверно, устал от консервов… Дерьмо консервы. Я бы тоже съел птицу… Да где сейчас достать птицу, когда отсюда даже блохи сбежали… Эх… Черт с вами, пойду я.

Хаас неуклюже выбрался на поверхность и неуверенным шагом направился от блиндажа. Дирк хотел было окликнуть кого-нибудь из «Висельников» и выделить люфтмейстеру провожатого, который довел бы его до отделения связи или штаба.

Передовая – довольно опасное место, даже в те редкие моменты, когда над головой не свистят пули. Одинокий гуляка, едва передвигающий ноги, может разжиться приключениями, которые придутся ему не по душе. В конце концов, какая-нибудь шальная мина, или граната, пущенная французами из самодельной окопной катапульты… Окажись на месте Хааса кто-нибудь другой, Дирк бы так и поступил. Но Хаасу всегда безмерно везло в таких делах. Даже пребывая в полубессознательном состоянии, его тело находило дорогу домой с такой легкостью, словно его самого чутко вел за ниточки тоттмейстер.

Дирк помнил, как в октябре или ноябре месяце прошлого, восемнадцатого года, колонна неуклюжих «Мариенвагенов» «Веселых Мертвецов» на марше привлекла к себе внимание французских аэропланов. Сразу три «Ньюпора», похожие на пузатых, но удивительно вертких и наглых чаек, яростно обрушились на них, бесшумно вспарывая низко нависший саван облаков и сверкая острыми пулеметными вспышками.

Тоттмейстер Бергер отдал приказ укрыться в подлеске и броневики, ставшие вдруг мучительно-медлительными, натужно поползли под прикрытие деревьев. Машине отделения связи повезло меньше всего. Длинная очередь вспенила землю вокруг нее и вдруг с пронзительным душераздирающим визгом сорвала капот, легко и неровно, как жестяную крышку с банки консервов, обнажив чадящие осколки двигателя, какие-то патрубки, шланги и сорванные крепления.

Броневик, чудом не перевернувшись, врезался дымящимся носом в придорожный валун и замер, окутавшись густым маслянистым дымом. Водитель попытался выскочить, чтобы добежать до остальных машин, успевших укрыться в подлеске, но не пробежал и десяти шагов. Удар невидимой плети с небес стеганул его поперек спины, заставив рухнуть лицом в осеннюю земляную кашу. «Ньюпоры» не собирались уходить, они барражировали над рощей, выискивая добычу, винты хищно стрекотали, напоминая голодный птичий клекот.

И тут из «Мариенвагена» вывалился Хаас. Он не вышел, а именно вывалился, как куль муки. Обвел окружающий мир невидящим взглядом и, шатаясь, поднялся на ноги. Отделение Клейна в спешке устанавливало на пулеметы зенитные прицелы, но Хаас не собирался ждать в дымящейся машине. Он побрел к остальным «Висельникам», не обращая внимания на предупреждающие окрики. «Пулей зацепило», - предположил кто-то из мертвецов.

Такое иногда случается. Человек, насквозь пробитый пулей, обретает немыслимое упрямство и тащит свое тело в мнимую безопасность, не обращая внимания на остающийся за ним шлейф крови. Но лейтенант-люфтмейстер оказался совершенно цел, если не считать того, что он был мертвецки пьян. Еще с утра он выпил полный штоф картофельной водки и, скорее всего, беззаботно отключился в боевом отделении броневика. Треск пулеметов разбудил его, а удар вышвырнул из узкой походной койки, окончательно спутав остатки мыслей.

Не обращая внимания на стремительные тени «Ньюпоров», то и дело заслоняющие солнце, он неверной походкой слепца направился вперед, пошатываясь с риском вновь упасть. Один человек посреди дороги – не лучшая цель для пулеметов аэроплана, но французы, судя по всему, в тот день были злы как черти. Вся колонна броневиков, не считая единственной подбитой машины, ушла в густой подлесок, где стала недосягаема для их орудий, осенняя листва была еще достаточно густа, чтобы полностью скрыть цель.

И хищные «Ньюпоры» обрушились на Хааса.

Хаас не пытался стрелять, да ему и нечем было – его пистолет вывалился из кобуры еще когда магильер покидал коптящий броневик. Даже окажись на его месте Тиммерман со своей монструозной крупнокалиберной «Ирмой», этот бой и то не продлился бы более десяти секунд. Три аэроплана на одного человека – не то соотношение, которое обещает долгую схватку. Но Хаас, казалось, даже не видел стремительных «Ньюпоров» над своей головой. Он шел вперед, нелепо размахивая руками, как неопытный канатоходец, борясь попеременно с силой инерции и собственными ногами. Его разворачивало то одним боком, то другим. Несколько раз он спотыкался и падал, извергая проклятия, когда оказывался в грязной луже.

«Ньюпоры» заходили один за другим. Они опускались до минимальной высоты завораживающим глаз молниеносным движением, которое в то же время казалось плавным и даже ленивым, как у атакующей акулы, и неслись вперед, расчерчивая землю под собой рваными пунктирами. Брызги грязи разлетались далеко вокруг, но ни одна пуля не попала в Хааса. Если Бог и помогает оказавшимся в беде солдатам, то христианский Бог сегодня явно был не при делах, судьбу магильера взялся оберегать сам Бахус[5].

Каждый раз казалось, что очередной шаг Хааса будет последним, и пулеметная пуля сейчас клюнет его в бок, подбросив, как игрушку в ярмарочном тире. Но пули ложились вокруг него, секли дергающиеся обрывки высокой травы, вызывали на поверхности луж всплески, сносили ветви деревьев, не в силах настичь фигуру, двигающуюся столь странным и непредсказуемым курсом.

Этот магильер был заколдованным, и французские пилоты, совершенно позабыв про осторожность, взялись за него всерьез. Сперва это, должно быть, казалось им подобием какой-то игры. Они собирались гонять его как утенка, может быть даже не столько от охотничьего интереса, сколько от осознания собственной изящности и слаженности своих действий. Грациозные хищники бездонных глубин небесного океана, получающие от охоты истинное удовольствие, они умели убивать, играя. Возможно, вся война для них тоже была одной бесконечной, но очень увлекательной игрой.

После третьего захода, когда Хаас по-прежнему невредимым преодолел большую часть простреливаемой дороги, французы занервничали. Эта жалкая букашка каким-то образом ускользала от них, даже не прикладывая усилий. Безумная, пьяная, не понимающая близости своей смерти букашка. Моторы аэропланов ревели, обрушивая вниз стонущие от нагрузки машины, вода в лужах кипела вперемешку с грязью – словно кто-то сыпал в нее сотни камешков из огромного ведра. Но Хаас не замечал этого, продолжая брести вперед со своей обычной пьяной медлительностью, иногда шлепаясь тощей задницей оземь и тут же вскакивая.

Он успел. Когда он оказался у подлеска, «Висельники» проворно схватили его за руки и легко втащили под прикрытие деревьев. А еще через несколько секунд заработали пулеметы Клейна, на головы посыпалась мелко порубленная жухлая листва вперемешку с ветвями и осколками коры, настоящий багрово-желтый водопад.

«Ньюпор», пролетавший над ними, скользнул тупоносой теньюв сторону, как будто ощутив резкий порыв бокового ветра. Потом что-то оглушительно затрещало – как если бы кто-то разорвал старую высохшую тряпку – и элегантный стремительный аэроплан, припадая на одно крыло, неуверенно стал клониться к земле, оставляя в густом осеннем воздухе чернильный дымный след. Риттер выпустил ему вслед еще одну грохочущую и звенящую очередь из своего «браунинга», и даже с расстояния в сотню метров Дирк видел, как лопается обшивка фюзеляжа. Это выглядело так, словно невидимая сила, поселившаяся в аэроплане, разрушала его изнутри, вышвыривая через образовавшиеся в неуклюжем теле язвы бесформенные клочки, обломки и труху.

Спустя секунду или две с коротким звоном лопнула левая стойка и крылья «Ньюпора», дрогнув, сложились, раздробив друг друга. Аэроплан резко покачнулся, нелепо задирая оставшуюся пару крыльев вверх, помедлил какое-то мгновенье – и скользнул вниз, уже ничем не сдерживаемый.

Тяжелый хруст, какой обычно издает старый диван, лопнувший посередке, короткий визг металла, затихающее шипение.

Теперь аэроплан не представлял угрозы, ведь не может представлять угрозы бесформенная груда обломков с торчащим вроде причудливой скульптуры хвостом. Два других «Ньюпора», торопливо сшибив верхушки деревьев неприцельными очередями, скользнули над головами «Висельников» и проворно ушли вперед. Состязаться с пулеметчиками Клейна они не стали, и в этом поступили мудро.

- Вы видели это скотство? – осведомился все еще смертельно-пьяный Хаас, обессиливший и поддерживаемый парой мертвецов, - За мной охотился весь воздушный флот этих мерзавцев!..

Нет, за судьбу Хааса Дирк не беспокоился. У паршивого трофейного самогона и то было больше шансов свести до безобразия везучего лейтенанта в могилу, чем у самой проворной французской пули.

Итак, мейстеру нужны птицы.

Прекрасно. Дирк не имел ни малейшего представления, где в этих краях можно добыть птиц. Насколько он мог судить, вся здешняя живность была представлена только просыпающимися насекомыми, снующими во влажной земле. Пения птиц, несмотря на подошедший к середине апрель, он так и не слышал. Или же этот звук оставался на периферии его чувств, отсеянный мозгом как бесполезный и не имеющий значения, в отличие от коварного свиста французских снарядов или басовитого урчания танковых двигателей.

- Ефрейтор Бауэр, вам не доводилось встречать здесь птиц? – поинтересовался Дирк у своего заместителя.

- Нет, господин унтер, - отозвался невозмутимый Карл-Йохан после недолгого раздумья, - Полагаю, все живое, что способно хоть как-то передвигаться, сбежало отсюда при первой же возможности. И я не могу укорить его в поспешности.

- Мне сгодится даже завалящая канарейка.

- Не могу сказать про канареек, господин унтер, но из землянки вашего недавнего собеседника лейтенанта Хааса я недавно поутру слышал такие звуки, словно он репетировал с хором голодных павлинов…

- Боюсь, дело серьезное. У нас есть заказ мейстера на пару птичек. А мейстер, увы, не считается с охотничьим сезоном.

В отличие от Хааса, Карл-Йохан понимал, что означает этот таинственный заказ, но тут даже ему оставалось только пожать плечами.

- Полагаю, нам придется спросить кого-то из местных. У этих ребят может быть представление, где укрываются крылатые. Но я бы не стал серьезно надеяться на их помощь, господин унтер.

- Не беспокойтесь, ефрейтор. Я, кажется, успел разжиться здесь друзьями.

«По крайней мере, у меня есть один человек, который не боится называть себя моим другом, - добавил он мысленно, - И как удачно, что мне выпала возможность повидать его».

- Мне надо отлучиться на несколько часов, - сказал он вслух, - Примите командование взводом, Бауэр. А еще передайте Клейну, что мне нужен его Юнгер из пулеметного. И пусть прихватит что-то стреляющее, но менее громоздкое, чем его любимое противотанковое ружье. Что-то под мелкий калибр. Наша сегодняшняя добыча не умеет отстреливаться и не говорит по-французски. Пусть соберется и ждет меня здесь.

- Понял, господин унтер.

Это не было уставной фигурой речи, Карл-Йохан обладал способностью понимать приказ на лету и, что тоже немаловажно, добиваться его исполнения в кратчайшие сроки и при любых обстоятельствах. Поэтому Дирк выбрался из блиндажа со спокойной душой.

Направление, которое он избрал, не пользовалось популярностью среди «Висельников». Если в остальных местах укрепленного района проходы были хорошо натоптаны и хранили тысячи отпечатков сапог, этот ход сообщения все еще пах сырой не потревоженной землей, а пол за несколько дней успел покрыться чахлой зеленой порослью.

В том месте, где позиции «Веселых Висельников» соединялись узким ходом с позициями двести четырнадцатого полка, Дирка ждала необычная находка – мумифицированные останки дохлой кошки, прибитые к стене арматурным обрезком. Из других обрезков на противоположной стене был выложен крест.

- Кошка, - пробормотал Дирк себе под нос, протискиваясь мимо странной конструкции, - Уму непостижимо… Значит, Карл-Йохан не врал про кошку. Глупейшие суеверия…

В глубине души он полагал, что дохлая кошка будет не единственным препятствием по дороге в расположение двести четырнадцатого полка. И ничуть не удивился, когда спустя десять минут ходьбы, завернув за очередной поворот, встретил пикет, не отмеченный ни на одной схеме.

Пикет был серьезным, четверо с винтовками и достаточно неплохо подготовленная баррикада. Анфас которой отчего-то, по странной прихоти пехотинцев из двести четырнадцатого полка, располагался не в направлении французской стороны, а в противоположном ему. Караул не бездельничал. Стоило сапогу Дирка издать негромкий скрип, за укрытиями что-то шевельнулось, и сразу несколько винтовочных стволов уставились ему в лицо, скрытые тенью искусно подготовленных бойниц.

Дирк ощутил покалывание в правой ладони. Оно манило опустить руку на прохладную металлическую рукоять «Марса» в открытой кобуре, но Дирк благоразумно не стал этого делать. Без обычного доспеха, вооруженный одним лишь пистолетом, он не представлял собой той силы, которая способна была смести четырех опытных фронтовых головорезов. Скорее всего, первый же залп уложил бы его лицом в нетоптанную грязь. И по тому, как мягко шевелились в своих змеиных норах винтовочные стволы, ребята фон Мердера тоже надеялись на это.

А ведь они могут и не сдержаться.

Мысль об этом коснулась остренькой сухой лапкой затылка. Пальнуть, а потом сказать, что обезумевший мертвец набросился на них, завывая как баньши и щеря зубы. И по этому поводу не будет даже разбирательства, как не будет трибунала или даже серьезного взыскания. Дирк, как и прочие «Висельники», не являлся служащим имперской армии, а был лишь собственностью, и то не ее, а Ордена Тоттмейстеров. И прекращение его существования для тыловых снабженцев и делопроизводителей на бумаге будет представляться оплошностью не серьезнее, чем пропажа ящика консервов.

- К лейтенанту Крамеру! – громко сказал Дирк, на всякий случай остановившись шагов за двадцать до баррикады. Руку он держал подальше от кобуры, на видном месте. Ни к чему пробовать на прочность нервы вояк фон Мердера.

- Стоять на месте! – отозвались из-за баррикады жестко.

Дирк и при жизни никогда не считал себя знатоком человеческих чувств, но в незнакомом голосе было меньше дружелюбия, чем табака во фронтовых папиросах. То есть, не было вообще, - И не дергайся, покойничек.

- Мне нужен лейтенант Крамер, по срочному делу. Я не собираюсь проходить на вашу сторону, если вас это беспокоит, могу подождать и тут.

- Лейтенанту дохлые без интереса, - крикнул кто-то другой, намеренно дерзко, - Шел бы ты обратно в свою могилку, падаль. И тебе спокойнее, и людей отрывать не будешь от дел.

- У меня приказ.

- Два метра земли над головой, вот тебе приказ! Сказано же, чеши землю подошвами в другую сторону отсюда. И не особо ерепенься, падаль ходячая. Тут фронт, а не погост деревенский. Бывает, что и стреляют. У нас все права есть держать погань вроде тебя подальше от честных людей. Если досчитаю до пяти и не увижу твой затылок, проверчу тебе такую дырень посреди морды, что не обрадуешься, будь ты хоть трижды заговоренный. Смекаешь?

Дирк вздохнул. Получи он такую отповедь парой лет раньше, кровь наверняка бы бросилась в голову. Какой-то рядовой позволяет себе так разговаривать с выполняющим приказ унтер-офицером? Под трибунал его! И проучить шомполами для вящей науки!

Ярость – удел живых, но даже мертвецы могут испытывать злость. Злость мертвеца, холодную и страшную. Дирк замер, ощущая ее гул в мертвом теле. Она звала действовать. Злость, управляемая не клокочущим гневом, а рассудком – неприятная вещь. Ничего человеческого, ничего личного, только трезвый холодный расчет с четко обозначенной целью.

Повернуться к ним спиной, сделать вид, что уходишь. Рывок. Потом два больших прыжка. Вот они уже загораживают друг другу сектор огня, а винтовки беспомощно торчат в амбразурах. Тому, кто справа – ствол под подбородок. Тело оттолкнуть вбок, упереться ногой в баррикаду…

«А ведь я злюсь не потому, что он обращается ко мне как живой человек к презренному мертвецу, - вдруг проснулась еще одна мысль и скользнула вверх спасительным воздушным пузырем, все больше разрастаясь, - В конце концов, он действительно живой, а я – презренный мертвец. Меня разозлило то, что это явно рядовой. И он обращается ко мне как к равному, несмотря на знаки отличия унтер-офицера. Вот оно что. Старая офицерская закваска сыграла. Социальное, чтоб его, положение. Глубоко же засело»…

Злость вдруг прошла, раскаленные струны остыли, недовольно потрескивая. Теперь Дирк ощущал лишь распирающий изнутри смех, щекотный как водяная пыль из парикмахерского пульверизатора.

Но теперь он знал, что делать.

- Эй, приятель, - окликнул он вполне миролюбивым тоном невидимого собеседника.

- Я тебе не приятель, тухлятина! – донеслось в ответ.

- Все равно. Да только лучше бы тебе меня послушать. И сбегать как пуля за лейтенантом, индеец в портянках[6], пока… пока тебе же беды какой не вышло.

Имитировать солдатский говорок было несложно, этой нехитрой науке способен обучиться даже самый недалекий вестфальдский крестьянин за три месяца окопной жизни. Дирк отдал обучению значительно больше.

- Ты чего бормочешь там? – отозвался караульный недовольно. Но беспокойство явственно выпирало из его голоса, - Гляди, сейчас лейтенанта-славослова[7] приведу, он тебе гимн по латыни так отшпарит, что косточек не соберешь.

- Про мертвецкий глаз-то слыхал, вояка?

- Какой еще глаз?

- Проклятье такое, - сказал Дирк, и не сдержался, - Одно из самых действенных. Кто в глаза мертвецу живому взглянет и волю его не исполнит, тот сорок четыре раза пожалеет, что на свет родился. Сперва у него зубы повыпадают, как от цинги. Потом волосы повылазят так, что коричневые гусары сами сбегут[8]. Через неделю ослепнешь на один глаз да оглохнешь на одно ухо. Ну а женщины тебе и вовсе не понадобятся, смекнул?

Расчет был верен – невидимый стрелок, укрывшись за препятствием, не мог отказать себе в любопытстве, разглядывая мертвеца. Да и как стрелять по тому, кого не видишь?.. За баррикадой зашушукались. Видимо, сообща вспоминали все приметы, связанные с глазом мертвеца. Дирк вслушивался с интересом, несмотря на то, что история была свежепридуманной. В отношении мертвецов солдаты распускали больше слухов, чем древние деревенские старухи.

- Стой на месте, - сухо сказал кто-то, - Сейчас пошлем за твоим лейтенантом, гниль ты подзаборная, чтоб тебя шрапнелью на сто сорок кусков…

- Спасибо, - кивнул Дирк, - очень благоразумно с вашей стороны.

Судя по тому, что Крамер прибыл через неполных пять минут, посыльный и в самом деле очень спешил.

Лейтенант Крамер за последнюю неделю несколько раз искал встречи с Дирком, но тому приходилось извиняться – забот было невпроворот. Говорили, Крамер являлся в расположение «Веселых Висельников» не то чтоб без опаски, но относительно спокойно, не шарахался от мертвецов и вообще вел себя так, словно живых покойников видел с рождения. Но Дирк, несмотря на симпатию к дерзкому и смелому лейтенанту, предпочел бы, чтоб тот забыл дорогу к «Висельникам».

Люди не любят тех, кто слишком расположен к мертвецам, как не любят и боятся самих тоттмейстеров. Человек, не боящийся мертвецов, рано или поздно заработает репутацию крайне странного чудака, а то и вовсе помешанного. Таких тоже не любят, называя «полумертвецами» и приспешниками тоттмейстеров. Участь не чета мертвецкой, но тоже незавидная.

Поэтому, увидев открытое лицо Крамера, все еще немного опухшее после встречи с французским кастетом, но освещенное искренней дружеской улыбкой, Дирк почувствовал себя скверно – как если бы готовился воткнуть стилет кому-то в спину.

- Добрый день, Дирк. Хорошо, что вы заглянули. Признаться, не надеялся на ответный визит.

Как и в день их знакомства, лейтенант Крамер щеголял чистой выглаженной формой, а щеки были выбриты до синевы.

- На нашем кладбище сегодня выходной, - ответил Дирк избитой шуткой Чумного Легиона, - Сторож запил.

Видимо, лейтенант ее не знал, потому что охотно рассмеялся. За баррикадой обеспокоенно зашушукались.

- Как ни странно, я к вам по делу.

- О, - Крамер сразу нахмурился. Видимо, пытался представить, какое дело может возникнуть у мертвеца к нему. Дружба дружбой, а такие дела всегда пахнут прескверно.

Чтобы не мучить его малоприятными догадками, Дирк поспешно сказал:

- Скажем так, мне нужна ваша консультация, как аборигена здешних земель.

- Я сижу тут уже одиннадцать месяцев, но вот земель-то как раз и не видал. Только грязь. Знаете шутку о том, что во Фландрии есть четыре вида грязи, для каждого времени года? Мне понадобился почти год, чтобы понять – никакая это не шутка. Так что именно вас интересует, приятель?

- Птицы.

- Птицы? – переспросил Крамер с таким выражением, словно Дирк поинтересовался рецептом противотанковых заграждений из старых шнурков, - Позвольте… Кхм.

- Все просто. Нашему мейстеру – извините, хауптману Бергеру – для служебных целей срочно требуется несколько птиц. Небольших, - Дирк изобразил руками что-то размером с два кулака, - Желательно с неприметной окраской. У меня есть хороший охотник, но, признаться, я совершенно не ориентируюсь в здешних краях. Даже не представляю, откуда начать поиски.

- Птицы… Ага. Интересно. Знаете, с птицами возможны затруднения. Раньше километрах в шести отсюда был густой лесок, где определенно водилось что-то пернатое. Но в феврале французы пристреливались по нашим позициям и снесли этот лесок тяжелой артиллерией под корень. Там у нас были корректировщики, так что снарядов они не жалели… Остались только редкие жерди.

- Мы его видели, когда проезжали неподалеку. Довольно унылое зрелище. Птиц там, конечно, не найти. На кого я вообще могу рассчитывать?

- Сложно сказать, - протянул Крамер, - Я не Гуннерус[9], и о здешней пернатой фауне имею достаточно смутное представление. Стрелять чаще приходится в людей, чем в птиц. Но… определенно, раньше здесь водились глухари, я слышал их крик. Потом… мм-м-м… перепелки, совы и… кажется, вальдшнепы. Иногда нам удавалось заполучить что-то из этого себе в котелки. Но потом уже было не до охоты. Зима, а там и французы взялись за нас всерьез, а дальше вы и сами видели…

- Значит, рассчитывать не на что?

- Погодите, - преисполненный сочувствия, взгляд лейтенанта вдруг загорелся, - В окрестностях, конечно, можно охотиться разве что на блох, но километрах в тридцати к северу должна быть долина. Она не очень велика, но местность там самая удачная для вашей затеи. И снаряды туда не залетали. Если в этих краях птица где-то и осталась, то только там.

- Замечательная новость. Не поделитесь картой? Прикажу завести «Мариенваген».

- Картой не поделюсь. Есть идея получше. Примете меня в компанию? На правах вольного охотника и гида?

Крамер говорил серьезно, но Дирк все же уточнил:

- Хотите съездить на охоту с мертвецами?

- Почему бы нет? Я слишком долго сижу тут, скоро корни пущу. А охота – развлечение изысканное, почти аристократическое. Да и возможность выбраться из здешней грязи тоже многого стоит. Ну как вам?

Надо было отказать ему. Заверить, что «Висельники» могут справиться и своими силами. Но светящийся предвкушением этого маленького приключения, взгляд Крамера пресек эту возможность на корню.

- Охотно включаю вас в экипаж. Выезд – через полчаса.

- Успею, сборы недолги. У вас есть оружие на птицу?

- Юнгер, мой снайпер, прихватит что-то подходящее.

- В таком случая я захвачу у фон Мердера его старый «бюксфлинт»[10], все равно пылится без дела. Эх, и славная же затея! Подождите меня еще минут пять, я быстро обернусь.

Глядя на его стремительно удаляющуюся спину, Дирк ощутил, как радость от грядущей совместной охоты становится все мельче и мельче, точно море, которое отступает с отливом, обнажая острые камни. Может, оттого, что ему удалось разобрать шепот, доносящийся из-за баррикады:

- Якшается с тухлятиной, не иначе сам головой двинутый. Такой добром не кончит, это уж вы мне поверьте. Кто с мертвецом поведется, тот долго не протянет.

[1] «Секрет», здесь - замаскированный наблюдательный пост.

[2] «Танатос», здесь - термин психоанализа, стремление к смерти. Введен австрийским психологом Вильгельмом Штекелем.

[3] «История германо-французской войны 1870-71», Хельмут фон Мольтке

[4] (фр. «Saint Chamond») – модель французского танка времен Первой Мировой войны.

[5] Бахус - бог виноделия в древнегреческой мифологии.

[6] Fußlappenindianer (нем. военный сленг.) – пехотинец.

[7] Halleluja-Leutnant (нем. военный сленг.) – полевой священник.

[8] Brauner Husar (нем. военный сленг.) - блоха

[9] Гуннерус, Йохан Эрнст – норвежский натуралист 18-го века.

[10] (нем. Büchsflinte) – двуствольное ружье со стволами под разный калибр.