Я думаю, что мертвым лучше оставаться

мертвыми. Прошлое трудно забыть. И на

месте вашего друга я продолжил бы

оставаться мертвым.

Этель Лилиан Войнич

Броневик катился неспешно, с медлительностью большого толстокожего животного.

Четыре человека, расположившиеся в его горячих внутренностях со всем возможным комфортом, ощущали ритмичное поскрипывание больших гусениц, перетирающих землю, треск камней под днищем, душный тяжелый запах бензина, густой до дурноты, и размеренное пыхтение двигателя. Кто бы ни задумывал десантный «Мариенваген», в последнюю очередь он руководствовался удобством его пассажиров. Тесное пространство состояло исключительно из острых углов, приходящихся на колени, бедра и спину, а жесткие маленькие сидушки вдоль борта располагали лишь к одной позе. Это мало мешало мертвецам, но вот у живых людей от долгой езды часто затекали ноги и шеи.

В Чумном Легионе «Мари», как нежно называли «Мариенвагены», любили. Они были достаточно неприхотливы, как для тяжелого бронированного транспортера, и даже их неспешность не вызывала особого раздражения. Семь миллиметров брони помогали смириться с врожденным отсутствием грации, а удачная конструкция позволяла при необходимости быстро оказаться снаружи. Вооружение состояло лишь из одного пулемета, не очень-то серьезная сила по меркам девятнадцатого года, когда самый завалящий танк ощетинивался не менее чем полудюжиной. Но это никогда всерьез не волновало Дирка. Задача всякого бронированного транспортера состоит прежде всего в том, чтоб довести свой груз в целости и сохранности. И с этим «Мариенвагены» справлялись наилучшим образом, сочетая достойную защиту и приемлемую скорость. За комфортностью пассажирских «Фордов» они не гнались.

Дирку приходилось иметь дело с самыми разными машинами, начиная от первых образчиков, невероятно капризных и предельно несовершенных, бастардов, порожденных отчаянным позиционным кризисом.

В свое время ему пришлось немало поколесить на «Даймлере» модели «М1915», заслужившей нелестное прозвище «склеп на колесах». Лишенный подвижной башни, «Даймлер» был громоздок, грузен, как старая лошадь,и неповоротлив. Несмотря на неплохой для своего времени двигатель, он представлял собой столь удобную мишень для вражеских наводчиков, что от поездки на нем обычно старались уклониться все, включая «Висельников».

Приходилось ездить и в просторном трехпулеметном «Эрхардте E-V/4» «сухопутном эсминце», как его называли фронтовики. Удовольствие это было скоротечно – несмотря на все свои достоинства, эта машина была выпущена слишком маленькой серией, чтобы насытить всю имперскую пехоту, требующую обеспечить ее защитой от гибельного пулеметного огня. «Эрхардты» у «Веселых Висельников» быстро забрали, оставив уже устаревшие к тому моменту, но надежные «Мариенвагены». Дирк тайком вздохнул с облегчением – он всегда предпочитал проверенный работой инструмент всяким экспериментальным аппаратам.

Дирк пожалел Крамера, единственное существо в «Мариенвагене», которое испытывало серьезные неудобства. Мертвецы не боялись ни духоты, ни жары, ни запаха, живые же люди в этом отношении были куда как менее стойки. Впрочем, лейтенант выглядел вполне довольным. Для него, проторчавшего без малого год посреди Богом забытого поля, даже подобная вылазка в душном скрипучем ящике на колесах была настоящим событием.

Сейчас, когда внутри их находилось всего четверо, а боевое отделение не было забито десантом, поездка была вполне терпима. Машину вел Шеффер, и делал это достаточно грамотно, обходя промоины, воронки и крупные камни. «Мари» с досадой пыхтела разношенным двигателем, отвечая на его усилия, но не торопилась разваливаться на части.

«Старая кобылка, - подумал про нее Дирк почти с нежностью, - Норовиста и всегда делает вид, что двигается с одолжением. Но упряма, как молодой жеребец».

Снайпер Юнгер сидел в задней части бронеавтомобиля и безучастно глядел в окно. Это был спокойный, подобно всем «Висельникам», мертвец, пухлощекий, медлительный в движениях и даже какой-то вальяжный. Все его движения, вне зависимости от того, что он делал, вправлял нитку в иголку или точил карандаш, были подчинены особой грациозности, очень неспешной и плавной, как у большой рыбы. Он словно плыл в окружающем его воздухе, не допуская никаких резких движений. И даже говорил медленно, с расстановкой, выдавливая из себя слова отмеренными порциями. Взгляд у него был под стать: скучающий, с ленцой, кажущийся простодушным и наивным.

До войны Юнгер был служащим в каком-то банке в Меце. Поэтому во взводе его иногда звали Банкиром. «Банкир»-Юнгер до войны не был солдатом, не держал в руках ружья, и вообще не держал ничего тяжелее чернильницы. Но многое в его жизни поменялось в восемнадцатом году.

Никакими успехами на военном поприще он при жизни не отличился, как и десятки тысяч вчерашних горожан, которых призвали в спешном порядке, оторвав от теплых постелей, портера и газет, чтобы сколотить очередной полк ландвера «второго подъема». Одетые в несуразную форму, ту, что осталась на складах, часто не по размеру или старого образца, такие «ополченцы» являли собой нелепое зрелище, и на фронте не вызывали ничего, кроме раздражения. Опытные фронтовики знали, что прибытие «ополченцев» - всегда к беде.

На бумаге армия вырастает, но на бумаге, сквозь ее ровные таблицы и колонки цифр не проглядывают выстроившиеся на плацу шеренги «второго подъема» - нестройные, состоящие из одышливых толстяков и рахитиков, вооруженные всяким хламом, жалкие, никчемные и внушающие лишь сочувствие. А потом фронт начинает наступление, распахивая свой огромный зев, подобно гигантской Птице Рух, и требует мяса. Фронт пожирает множество вещей – горючее в неимоверных количествах, сотни тысяч тонн снарядов, цистерны масел, эшелоны взрывчатки и неисчислимое множество иных вещей. Двигатели, сапоги, аэропланы, ткань, порох, сталь, оптика, хлопок, карты, медикаменты, каучук, автомобили, цемент – все это льется в раззявленную пасть фронта непрерывным потоком, никогда полностью не насыщая.

Но больше всего фронт любит мясо, как и положено настоящему хищнику, пирующему на перепаханных его когтями полях. И свою норму мяса он должен получать неукоснительно.

Он получает ее - и весь «второй подъем» из вчерашних ополченцев лежит на брустверах с развороченными затылками, вспоротыми животами и оторванными конечностями – бросив наступающих без поддержки и помощи. Жалкие птенцы, которых жизнь швырнула прямо в кипящий водоворот, не объяснив даже правил.

Рядовой Юнгер в этом отношении мало чем отличался от прочих. Его оторвали от привычного кабинета, где он половину своей не очень долгой жизни заполнял бисерным почерком аккуратиста квитанции и справки, и отправили в часть. Там он в течение трех месяцев учился маршировать, задирая непослушные толстые ноги, выполнять строевые фигуры и через отвращение пить дешевую водку.

Стрелял он неважно – винтовки с разношенным стволом могли попасть в мишень разве что будучи прислоненными к ней дулом, да и с патронами для «второго подъема» было неважно. По большей части призывников учили маршировать, различать офицерские чины и не показываться лишний раз перед глазами начальства. Прошение о посмертном вступлении в Чумной Легион его подбил написать местный интендант, заключивший, видимо, негласный договор с Орденом Тоттмейстеров. За нехитрые блага, добытые им со склада, в Чумной Легион записывались те, кто больше всего страдал от нехватки пристойной еды, курева и прочего.

Свою бессмертную душу Юнгер отдал тоттмейстерам в вечное пользование за две упаковки галет, десять банок консервированной рыбы, пяток яиц, полкило шоколада и пакет сырого табака. В восемнадцатом году, когда французы, казалось, вот-вот постучат в берлинские ворота, человеческая душа стоила совсем немного.

Потом их спешно подняли ночью, погрузили в вагоны и отправили в неизвестном направлении. Но кто-то в штабе просчитался. Или же всему виной был бардак, царивший к тому времени даже на кайзерской железной дороге. Когда свежесформированный полк «второго подъема» Юнгера прибыл укреплять какую-то часть, держащую оборону города, названия которого он даже не запомнил, оказалось, что никакой части там нет, а есть только стремительно наступающие французы.

Разгружаться новобранцам пришлось под обстрелом. В течение первой минуты первого в своей жизни боя «Банкир»-Юнгер вставил в винтовку обойму и приготовился сражаться за Великую Германию, вверившую ему свое будущее. На четвертой минуте боя пулеметная пуля гулко ударила бегущего Юнгера поддых, в груди что-то беззвучно лопнуло, голова наполнилась чем-то горячим и удивительно тяжелым – и Юнгер вдруг почувствовал на губах вкус пыли города, названия которого он так и не узнал.

В «Веселых Висельниках» Юнгер быстро снискал славу одного из лучших стрелков. И был лучшим снайпером в своем взводе. Он бил так же неспешно, как делал все остальное, отчего тяжелая противотанковая винтовка в его руках казалась неподвижной, словно греющаяся на солнце змея. Он никогда не спешил, не нервничал, и вообще словно бы и не воевал, а выполнял свою работу, так же аккуратно, как и прежнюю, в банке. К апрелю девятнадцатого года на его личном счету, который он вел бисерным почерком аккуратиста в специальной книжечке, уже было сто сорок человек и три танка. Но Юнгер не собирался на этом останавливаться.

«Веду счет, - говорил он тягуче, отмеряя слова скупыми порциями, когда кто-то интересовался подробностями его успехов, - Раздаю то, чего не выдал раньше. И сальдо пока еще велико».

Во взводе его любили.

- Зачем вашему тоттмейстеру понадобились птицы? – вдруг спросил Крамер.

Вопрос не был неожиданным, Дирк ждал его уже давно. У лейтенанта было слишком сосредоточенное лицо для человека, пытающегося удержаться на прыгающей сидушке. О предмете его размышлений можно было догадаться без труда – хотя бы по тому, как он поглядывал то в бойницу, то на сложенные в проходе ружья.

- Может, наш мейстер - увлеченный орнитолог? – предположил Дирк нарочито невинно, - У каждого магильера есть увлечения, и это не зазорно. Например, мейстер собирает собственную коллекцию пернатых Фландрии и Германии. И, оказавшись на новом месте, тотчас рассылает охотников для ее пополнения?

Юнгер на заднем сидении хрюкнул. Шеффер не отреагировал – он смотрел только в узкий прямоугольник, вырезанный в лобовой броне, и был слишком поглощен дорогой. Кроме того, он всегда был молчаливым малым.

- Шутите, - хмыкнул и Крамер, - Ладно. В конце концов, кто я такой, чтобы проникать в тайные секреты Ордена Тоттмейстеров? Нет, у меня нет особой охоты знать, какие зелья и декокты тоттмейстер Бергер собирается изготовлять из птиц.

- Для декоктов не нужны птицы. В нем более банальные ингредиенты – белена, волчий корень, слезы сборщика налогов и жабий пепел.

- Советую расширить список прекурсоров, - в тон ему ответил Крамер, - Мои ребята очень советуют то, что нынче закатывают в консервные банки под видом мяса. Никто точно не знает, какое животное для этого погибло, и погибло ли, но сходятся в том, что для всяких колдовских штучек это первейшее средство.

Они рассмеялись. Не так, как смеются мимолетной шутке случайные попутчики, негромко и излишне вежливо, а как приятели, умеющие разделить смех друг с другом подобно кружке вина или ломтю хлеба. Смех, от которого лицо лейтенанта покрылось мелкими отметинами пота, а лицо Дирка не изменилось ни в малейшей мере, как будто освежил душную атмосферу «Мариенвагена». Словно кто-то выпустил в сухой тяжелый воздух облако прохладной водяной пыли.

«Хороший парень, - подумал Дирк, - Мне бы такого командиром на отделение…»

Потом он сам понял, что подумал, и мысль, вильнув, как сбитый аэроплан, с треском рассыпалась. Дай Бог лейтенанту Крамеру дожить свой век в мире, так и не узнав, что такое Чумной Легион.

- Птицы нужны мейстеру для разведки, - сказал Дирк вслух, больше чтоб заглушить эту неприятную мысль, - Старая забава тоттмейстеров, которой они пользуются не одно столетье.

- Воздушная разведка?

- Именно так. У армий есть наблюдательные дирижабли и разведывательные аэропланы, люфтмейстеры умеют улавливать колебания воздуха и запахи в ничтожной концентрации, ну а тоттмейстеров природа наградила всем разнообразием божьих тварей, обитающих под небом и в нем самом. Птица – наилучший разведчик. Она мала, проворна, практически незаметна в небе и обладает весьма зорким глазом. Разумеется, птица птице рознь. Хищный лунь стократ ценнее толстой откормленной утки. И, что еще важно, на птиц никто не обращает внимания. Вспомните сами, часто ли вы задираете голову, чтоб рассмотреть в бинокль кружащую над вами птицу? Полагаю, что нет.

- Отличная идея, - согласился Крамер, украдкой разминая затекшее плечо, - Но почему птицы, а не, скажем, насекомые? Тоттмейстеры не могут управлять насекомыми?

- Могут. Здесь дело в другом – у насекомых совершенно иное устройство глаза. Мир они видят совсем иначе, чем человек, в других цветах, неизвестных нам, и в другой форме. И это очень некстати, если собираешься в деталях разглядеть строение оборонительного района, силы противника или тип бронетехники.

- Не могу не согласиться. Значит, только птицы?.. Но ведь тогда выходит, что им нечего противопоставить. Средство, от которого нет защиты. Даже вздумай я уничтожать на всякий случай всех птиц над своими укреплениями, мне это не удастся, даже если я стяну зенитные пулеметы со всего фронта.

- Не совсем так. Это война, а на войне нет неотразимых приемов. Во-первых, те же самые мертвые птицы могут патрулировать пространство над своими позициями, замечая приближение «шпионов». О, видели бы вы, какие птичьи бои иногда случаются. Говорят, во время осады Антверпена в четырнадцатом году у наших тоттмейстеров была стая в несколько тысяч птиц. Фламандцы выпустили на них свою, не меньших размеров, и разразилась битва, известная как Бой в курятнике. Птицы бились друг с другом от рассвета до заката, и их было такое множество, что за ними с трудом можно было увидеть небо. Мертвые немецкие птицы бились с мертвыми фламандскими птицами. Картина для Босха, не находите? Сам я этого не видел, но один мой приятель из старой гвардии утверждал, что целый день в окрестностях Антверпена стояла тишина – потрясенные люди, задрав головы, смотрели на это побоище, забыв про винтовки. А с неба летели перья, невообразимо много перьев, гуще, чем снег. Ими была усыпана вся земля, ну а самой птицы было столько, что ею питались все до самого десятого октября[1].

- Не уверен, что мне бы понравилось это зрелище. Когда люди рубят друг друга на куски, это еще понятно. Мы дикие безумные животные, и это наше любимое занятие. Но для всех прочих видов эта война – чужая. Не их.

- …еще для изничтожения летучих шпионов часто привлекают люфтмейстеров, - сказал Дирк. Эти слова вызвали кислое ощущение под языком, от которого он хотел быстрее отделаться, - Но это реже, люфтмейстеров обычно слишком мало. Эти ребята тоже умеют показать пару фокусов. В конце концов, воздух – это их стихия.

- Они мечут в птиц камни или пули? – предположил Крамер, - Я слышал про люфтмейстера, который подброшенным с земли камешком попадал в игральную карту с пяти километров.

- Для люфтмейстеров - это детские забавы. Они годятся и для более тонкой работы. Я видел такие трюки раза два или три. Несколько люфтмейстеров становятся посреди поля, как по стойке «смирно», вытягиваются, выбрасывают вверх руки… И птица сама начинает сыпаться с неба.

- Впечатляет, полагаю. И как им это удается?

- Понятия не имею. Мой знакомый, лейтенант Хаас, говорил, что это какой-то особый трюк с локальными зонами плотности, но я, как вы понимаете, в этом ничуть не разбираюсь. Проще говоря, воздушное пространство на какой-то высоте вдруг становится очень разреженным, точно в самых высоких горах. И птицы просто срываются, как если бы они забыли махать крыльями, падают и разбиваются. Это, повторяю, видел я сам. Целое поле, полное мертвой птицы. Подует ветер, и кажется, что земля подымается ввысь – это трепещут птичьи перья.

- Какая гадость.

- О, вы еще не видели, что оставляют после себя фойрмейстеры или штейнмейстеры…

Нить разговора, натянутая между ними, порвалась сама собой, и оба стали смотреть в амбразуры, служившие «Мариенвагену» окнами. Там , заброней, рывками проплывали клочья земли, небольшие рощицы, укрывающиеся первой, неуверенной, листвой, и рваное тряпье сероватых облаков.

Когда-нибудь сюда вновь вернутся люди, подумалось Дирку. В уютных ложбинах сырой земли, где он расположил бы артиллерийские батареи, они вырастят фруктовые сады, противотанковые рвы превратят в ирригационные каналы, а в бывших блиндажах будут хранить картошку. И этот сырой воздух они тоже будут вдыхать иначе, с другим чувством. Они будут различать в нем аромат просыпающейся весны, а не горечь сгоревшего пороха с кислинкой ржавого металла. Эти люди снова примутся возделывать землю и сажать в нее семена, а не тысячи тонн раскаленной стали. И там, где они прошли, будут подниматься зеленые упругие шапки деревьев, а не низкие, жмущиеся к земле, леса тонких солдатских крестов. Эти люди будут работать на себя и свое будущее, а устав, будут сидеть в высокой траве, чувствуя, как спину щекочет беспокойная юркая стрекоза, и пить холодное молоко из глиняных кувшинов. И смотреть в небо, зная, что шлепнется оттуда в лучшем случае птичий помет или теплая дождевая капля.

А потом невидимый механизм отсчитает еще оборот. Стрелка истории сдвинется еще на одно деление.

Они срубят сады, чтобы добыть древесину для винтовок и доски для лафетов. Они вновь искромсают землю, вырывая из ее недр уголь и выкачивая нефть. И нога мертвеца вновь ступит на эти земли. Не его, Дирка, а какого-нибудь другого мертвеца, который, наверняка, будет думать что-то очень похожее, вот так же разглядывая окружающий мир в крохотной амбразуре трясущегося броневика. Еще один мертвец, для которого весь мир умещается в прямоугольном окошке…

«Мариенваген» остановился, так резко, что Дирк чуть не слетел с привычного места. «Мари» всегда были с норовом и не прощали своим ездокам рассеянности. К счастью, Крамер вовремя поймал его за рукав.

- Приехали, - сказал он почти весело, - Мы у подножья. Чтобы попасть в долину, надо подняться вон там… Подъем не очень крут. Видите тропы? Броневик мы туда, боюсь, не втащим, даже если впряжемся на манер лошадей.

Долина была менее живописной, чем представлялось Дирку по описанию. В ней не было ни капли пасторальности вроде той, что сквозит в полотнах Карла Вутке[2], нежной и изысканной. Эта долина была какой-то обыденной, грубой, созданной не невесомой акварельной взвесью, а суровыми стежками реальной жизни, неровными и кривыми. Наверно, когда-то давно здесь располагался карьер, заброшенный еще полсотни лет назад. Если так, его дно давно уже скрылось в густом подлеске, а склоны оказались украшены пестрым кустарником, столь плотным, что сошел бы как противотанковое заграждение. Дирк с сомнением разглядывал долину, больше похожую на огромную трещину в склоне холма, пытаясь представить птицу, достаточно безрассудную, чтоб здесь поселиться.

Они выбрались из броневика, с удовольствием распрямив ноги. «Мариенваген», прежде казавшийся сосредоточием безопасности, теперь был самой неуместной и фальшивой частью открывшегося им вида. Пропахший бензином, закопченный, грязный, покрытый сотнями оставленных пулями оспин, он казался старым унылым чудовищем, слепо глядящим фарами в небо и забравшимся слишком далеко от своего логова.

- Не думаю, что стоит рассчитывать голов на десять, - сказал Крамер, верно уловив ход мыслей Дирка, - Но пару завалящих птичек подбить, наверно, можно. Ваш человек хорошо стреляет?

- Юнгер что ли? Сносно. А что, хотите побиться с ним об заклад?

Крамер ухмыльнулся, совершенно по-мальчишечьи. Со своим архаичным громоздким бюксфлинтом он сейчас и походил на мальчишку, удравшего с дедовским охотничьим ружьем в камыши вместо уроков.

- Отчего бы и нет? Я не Бог весть какой снайпер, но в нашем полку соревнования выигрывал дважды. В конце концов, должен же живой человек хоть в чем-то превосходить мертвеца?

- Значит, рассчитываете быть метче, чем мертвец, лейтенант?

- Не рассчитываю, но надеюсь, - отозвался Крамер, умело снаряжая ружье пулей и проталкивая пыж, - Горячая кровь полезна в рукопашной, но и прицела она не сбивает. Ну же, на правах арбитра, определите цель.

Дирк позволил себе поддаться этой глупости. В конце концов, он ничуть не нарушал данный ему мейстером приказ. Мейстер приказал раздобыть птиц, и они их раздобудут. Потерять минуту не жалко. Да и здесь, в десятках километров от линии фронта, выстрел не привлечет к себе ничьего внимания.

- Вон та сосна, - Дирк указал на дерево, растущее в двух сотнях метров от них. Сосна была высокой, чахлой и угловатой – как вышедший из госпиталя долговязый солдат, еще неловко передвигающийся на костылях.

- Вижу. Что ж, пусть я буду первым.

Лейтенант вскинул ружье и замер, прищурив один глаз. Дирку часто приходилось читать в художественной литературе про то, как стрелок сливается со своим оружием, обратившись в одно целое. И такое сравнение он всегда находил искусственным и избитым. Слияние ружья и стрелка длилось не более секунды, вороненый ствол мягко и плавно поплыл вверх, напряглось предплечье…

Бюксфлинт громко и раскатисто кашлянул, изрыгнув из ствола облако грязно-серого дыма. Издалека до них донесся сухой стук – и одна из нижних ветвей ели разломилась на две части. С учетом примитивных прицельных приспособлений ружья и скверного пороха, такой выстрел с полным правом мог считаться попаданием «в яблочко» - и Дирк охотно поздравил с этим лейтенанта.

- Немного забрал вправо, - заметил тот, отчаянно стараясь скрыть улыбку, - Давно не практиковался. В траншеях, знаете ли, и три метра – уже много…

- Знаю. Рядовой Юнгер, готовы?

- Так точно, господин унтер.

Снайпер выглядел расслабленным и безмятежным, даже ружье поднял неспешно, как прогулочную трость. Но Дирк хорошо знал «своего человека». Хотя бы потому, что сам не единожды заверял записи в его солдатской книжке, подводя счет чьим-то жизням.

- Усложняем задание, - сказал он, - Рядовой Юнгер, сбейте шестую ветвь сверху на этой сосне, ровно на половине ее длины.

Лейтенант хотел было возмутиться, но не успел – легкое ружье Юнгера выстрелило, издав звон вроде того, что бывает, когда молоток плотника с большой силой падает на шляпку гвоздя. Одна из еловых ветвей на самой верхушке обломилась, и Дирк мог бы поставить свой почти новый «цейс» на то, что даже если скрупулезно измерить ее линейкой, окажется, что пуля попала точно в центр.

Лейтенант некоторое время молчал, глядя на мишень. Потом вздохнул и повернулся к «Висельникам».

- Мои извинения, господа. Теперь я понимаю, что у меня не было оснований называть себя хорошим стрелком.

Юнгер с достоинством кивнул. Он не был тщеславен, но похвала офицера ему, оставшемуся рядовым и после смерти, все-таки льстила.

- Не принимайте близко к сердцу, Генрих, - посоветовал Дирк, - Да и вашей славы лучшего стрелка полка это ничуть не умаляет. Просто Юнгер мертв и… скажем так, это ставит вас в неравные условия.

- Кажется, понимаю… Сердце!

- Естественно. Биения сердца нарушает прицел, и с этим бессильны справиться даже лучшие из лучших. Человеческая природа. А еще – неконтролируемое дрожание пальцев, которое хозяин обычно даже не замечает. Тоже типично человеческая особенность. Мертвец холоден и неподвижен, он может замереть в одной позе на несколько дней и не испытывать никаких неприятных ощущений. Некоторая скованность мышц в этом деле даже полезна. Не беспокойтесь, Вряд ли вам придется когда-либо выступать на одном состязании с мертвецами.

- Этот ваш Юнгер… насколько он хорош в своем деле среди… мертвецов?

- Достаточно хорош, но никогда не станет чемпионом Чумного Легиона, если вы это имеете в виду. Около года назад решением Ордена была основана рота «Глаза Покойника». Но вы наверняка о ней не слышали. Собственно, ее и ротой сложно назвать, мертвецов сто личного состава. Туда набирают прирожденных снайперов. Забавное слово – «прирожденный», а? Как будто рожденный с особенными способностями. А слова «присмертный» нет, хотя Госпожа Смерть нередко дарует своим любимцам не меньше, чем сама жизнь. Простите, я отвлекся. Мертвецы любят пофилософствовать, это наша слабость. Нет, мертвецы из «Глаз Покойника» дадут Юнгеру сто очков форы вперед. Помните, как погиб Гроссетти[3]?

К его удивлению, это имя было знакомо Крамеру. Видимо, лейтенант далеко не все свободное время отдавал натаскиванию своих людей на полосе препятствий и воображаемым штурмам.

- Командир сорок второй лягушачьей дивизии, если не ошибаюсь. Погиб на Салоникском фронте, от шальной пули. Подробностей не знаю.

- А подробности в том, что пуля была не очень-то и шальной, - подмигнул Дирк, - В семнадцатом году, когда англо-французский экспедиционный корпус высадился в Греции и крепко прижал там нашу одиннадцатую армию, Гроссетти считался одним из лучших тогдашних французских генералов. Видимо, не зря. В Битве за Красную Стену он нанес болгарам такой удар, что те от него так и не оправились, и оборона повисла целиком на германских частях, уже порядком измотанных и обескровленных. Кто-то в штабе кайзера решил, что Гроссетти не в меру ретив и, пожалуй, может являть собой угрозу для наших сил во всем регионе. Есть такая порода людей, которые приносят неприятности одним лишь своим существованием, и неугомонный француз был тому подтверждением. Туда перекинули «Глаза Покойников». Со специальным заданием.

Крамер хмыкнул, его быстрый мозг наверняка выстроил тактическую схему – сотня мертвецов против генерала экспедиционного корпуса – и выдал ответ быстрее, чем Юнгер успел бы спустить курок. Но ответ этот он пока оставил при себе.

- Они охотились за ним три месяца, - сказал Дирк, - Гроссетти был хитрой лисой и не имел привычки бродить по передовой, что можно понять. Он постоянно был окружен охраной, и не золотогалунными чернильными шпионами[4], а проверенными рубаками-ветеранами. В общем, он был не той мишенью, которую собьешь первой же пулькой в деревенском тире. Говорят, у него даже было несколько личных люфтмейстеров, которые поддерживали над ним невидимый, но невероятно прочный щит, способный выдержать попадание снаряда.

- Да уж, теперь я меньше верю в шальную пулю.

- «Глаза Покойников» потеряли треть своей команды, пока выслеживали его. Охрана генерала была хитра и подозрительна, попытки достать генерала с предельной дистанции или, напротив, быстрым и внезапным ударом, оканчивались неудачей. В Ордене Тоттмейстеров уже начали поговаривать, что задача выбрана не по зубам. Гроссетти дважды оказывался на пороге у Госпожи, но каждый раз умудрялся уйти от неминуемого. Один раз бронебойная пуля пробила навылет броню танка, в котором он ехал, разминувшись с его головой на несколько сантиметров и навсегда изуродовав щеку брызгами свинца и вторичными осколками. Другой раз пуля пробила два мешка песка, тело его ординарца, и сохранила достаточно силы лишь для того, чтоб сломать генералу ребро. Но потом и его везенье закончилось. Это случилось, когда французы взяли Битолу.

- Они победили в том бою.

- Но потеряли своего прославленного генерала. И шесть последующих месяцев терпели поражение за поражением. Когда корпус Гроссетти взял Битолу, которую перед этим бомбардировали две недели, город был едва ли не стерт с лица земли. Рассыпавшиеся дома, сотни и тысячи мертвецов, лежащих вповалку на улицах. Многие начали разлагаться, и вонь окутала город настолько, что французам пришлось нацепить газовые маски. Но это была победа, и Гроссетти не мог перед лицом своих солдат отказаться от обязательного ритуала – обходом командующим поверженного города. Забавно, окажись он хоть немного более брезгливым или менее щепетильным, сохранил бы жизнь…

- Черт возьми, Дирк, вы сознательно меня интригуете! Рассказывайте же, чем закончилась эта история!

- О, простите. Как я уже говорил, мы, мертвецы, любим поболтать, только дай нам волю… Генерал Гроссетти шел по улицам в сопровождении своей свиты, рассматривая разбитые прямыми попаданиями капониры, изломанные баррикады и тлеющие остовы домов. Там, в разбитой Битоле, он и увидел картину, которая привлекла его внимание – в окружении полутора десятков мертвых немецких пехотинцев лежал француз. Видимо, здесь была нешуточная схватка, и силы сторон были неравны. Француза прижали к стене, но он продолжал огрызаться, каждым ударом укладывая по немцу. От него самого осталось весьма мало – при жизни ему пришлось отведать и штыков, и пуль – достаточно чтобы представлять собой весьма неприглядное зрелище. Когда генерал Гроссетти увидел покойника, говорят, он смахнул слезу. «Не я герой, - будто бы сказал он, указывая на этого безымянного солдата, отдавшего жизнь по его приказу, - А он. Если бы мне иметь хоть батальон таких пехотинцев, через неделю мы были бы в Берлине! Похороните его со всеми почестями, которые полагаются офицеру!». Но похоронить его не успели. Как только ординарцы приблизились к мертвецу, тот вдруг поднялся, зияя многочисленными дырами, скрипя развороченными костями и источая ужасную гнилостную вонь. «Нас похоронят вместе!» - проскрежетал он и выпустил в Гроссетти четыре пули из револьвера. Генеральский конвой набросился на мертвеца и в мгновение ока изрубил его на части. Но самому Гроссетти это уже помочь не могло. Спустя три дня он умер в полевом госпитале.

- Это… неприятная история, - сказал Крамер медленно, - Не о такой смерти думаешь на поле боя.

- Нет совершенно никакого значения, о каком из обличий Госпожи думать. Просто настает момент, когда она приходит, и тогда уже все остальное не играет никакой роли. Поверьте, так и происходит.

- А… - кажется, Крамер хотел задать какой-то вопрос, но встретил взгляд Дирка и запнулся, - Нет, ничего. Давайте пойдем вверх. Кажется, я слышу что-то похожее на птичий гомон.

Дирк охотно его поддержал. Хотя бы потому, что догадывался, о чем собирался спросить лейтенант. И больше всего на свете устал от этого вопроса.

Недолго посовещавшись, решили разделиться – Юнгеру предстояло двигаться по левому краю открывшейся расщелины, Дирку и Крамеру – по правому. Несмотря на численное превосходство одной из сторон, шансы их были равны – на всю группу было лишь два ружья. Шеффера Дирк оставил в броневике, строго-настрого приказав не покидать «Мариенваген». Тот принял приказ по своему обыкновению молча.

Охота не задалась с самого начала, да и охотой ее с трудом можно было назвать. Дирк и Крамер пытались подняться по крутому склону, густо поросшему колючим кустарником, скользкому и совершенно не приспособленному для подобных восхождений. Им приходилось поддерживать друг друга, без этого оба уже успели бы закопаться носом в грязь, которая, кажется, во Фландрии лежала круглый год, заменяя собой и снег. Стрелять из такого положения было невозможно, но и думать о стрельбе пока не приходилось – Дирк пока не заметил ни единой птицы. Впрочем, по отдаленному треску ветвей в расщелине, которую Крамер упорно именовал долиной, можно было предположить, что кое-какая добыча там имеется.

Возвратиться с пустыми руками было бы неприятно. Дирк достаточно хорошо знал тоттмейстера Бергера, чтобы предсказать его реакцию. Сердиться он не станет – тоттмейстер Бергер редко сердился в обычном, человеческом, понимании этого слова – лишь коротко пожмет плечами. Куда хуже было ощущение того, что не смог оправдать надежд мейстера. Хорошо понимая важность воздушной разведки, тоттмейстер Бергер обычно поручал добычу птицы именно взводу Дирка. Это была не Бог весть какая, но привилегия, которую «листья» всякий раз успешно оправдывали.

- Забыл сказать, - произнес, отдуваясь, Крамер, когда они остановились передохнуть, устав карабкаться по грязному склону, - Наши ребята вроде бы похулиганили у вас недавно…

- Вы имеете в виду воинственного крестоносца? – поинтересовался Дирк, - Или банки с дерьмом?

Ему самому не требовалось отдыха, его тело давно не усваивало кислород, но он тоже остановился, поджидая Крамера.

Тот смутился.

- В общем, извините за это дело. Когда я узнал, задал им знатную взбучку, можете поверить. Надолго запомнят.

- И зря.

- В каком это смысле – зря? – опешил Крамер.

- В самом банальном. Не стоит защищать мертвецов. Во-первых, они сами могут себя защитить. Во-вторых, этим вы только накличете неприятностей на свою голову. Нет, я благодарен вам от лица всех «Веселых Висельников», но на будущее – не стоит этого делать.

Крамер выглядел озадаченным. Наверно, ожидал услышать благодарность, а не холодную отповедь.

- Ну уж извините… - пробормотал он, силясь сохранить на лице равнодушное выражение, - Буду знать наперед.

Дирку не хотелось, чтоб лейтенант сохранил в себе эту мелкую, но обиду. Поэтому он сказал:

- Не принимайте всерьез. Люди боятся ходячих мертвецов, что более чем естественно. И тоттмейстеров, поскольку те связаны с мертвецами, а местами, как известно, даже похуже них. А еще люди боятся тех, кто защищает мертвецов. Их это настораживает и пугает. Не идите этой тропой, Генрих. Тщась соблюсти видимую справедливость, вы только ухудшите дело.

- Но ведь… ведь… Черт возьми, они вас даже за людей не считают!

- А мы и не люди, - угрюмо усмехнулся Дирк, - Мы мертвы. Как вы понимаете, это не фигура речи. И если вы думаете, что переход из жизни в смерть связан только с обретением новых сил и способностей, то жестоко заблуждаетесь. Меняется не просто кровеносная или нервная система. Меняется все. Перестать быть человеком – это не то же самое, что перейти из унтеров в фельдфебели или наоборот.

- Мне еще не удавалось умереть, чтобы проверить это надлежащим образом, - буркнул Крамер, - Хотя, без лишней скромности, могу сказать, что приложил для этого немало усилий…

Дирк повернулся к нему и положил руку на плечо.

- Не умирайте, лейтенант, - искренне сказал он, - Послушайте совета мертвеца. Ровным счетом ничего интересного вас там не ждет. Забудьте о самой возможности смерти и посвятите себя жизни. Знаете, это тоже достаточно хорошая штука.

Крамер слабо улыбнулся.

- Мертвец убеждает меня в отвратительности смерти. В то время, как живые кричат о том, какой позор – не отдать жизнь, защищая свою Отчизну. Интересно, когда в этом мире все стало набекрень.

- С момента его возникновения, полагаю. Сперва вы невзлюбили мертвецов…

На другой стороне ущелья хлопнул выстрел, приглушенный расстоянием и густыми зарослями. Что ж, хоть какая-то добыча у них сегодня будет. Юнгер практически никогда не промахивался.

- …потом вы переменили свою точку зрения, но впали в другую крайность – пытаетесь мертвецов очеловечивать. А это тоже… напрасно. Смерть делает нечто большее, нежели просто останавливает сердце. Она увольняет тебя в запас, демобилизует из людей. И забирает все награды, обретенные при жизни. Человеческие страхи, сомнения, эмоции. А без этого многое меняется, как меняется пулемет, если изъять из него несколько деталей.

- Хотите меня испугать?

- Кто знает? Иногда только страх может быть наилучшим советником. Для вас было бы лучше опасаться мертвецов.

- Я и опасался. До тех пор, пока один из них не помешал фойрмейстерам приготовить из меня французское жаркое.

- Быть может, он сделал это не от персональной любви к вам, а просто потому, что иначе не мог? Выбор, сомнения, мораль – это все достояние живого человека, которое превращается в прах еще раньше плоти. У мертвецов есть только приказ. И ненависть к врагу. Да, нас сложно назвать славными ребятами. Хотя боятся нас не из-за этого... Бога ради, не шевелитесь. Я вижу птицу.

Крамер встрепенулся, поднимая ружье.

- Вон, на нижней ветке, одиннадцать часов.

- Вижу, - ответил тот шепотом, - Кажется, куропатка. Сейчас мы ее…

Клуб грязного дыма вырвался из ствола с грохотом, от которого вздрогнула сама земля. Птица исчезла, и Дирку сперва показалось, что она взлетела, но потом он с облегчением увидел серую точку у подножья дерева. Увы, радость оказалась поспешной. Когда Крамер с гордостью принес свою добычу, Дирк осмотрел ее и с сожалением констатировал, что для тоттмейстера она ценности не представляет.

- Дробь пришлась неудачно, сами взгляните. Разворотило полголовы, да и позвоночник явно поврежден. Эту птицу не подымет и дюжина тоттмейстеров. Ну да ничего, выстрел был славный. Прихватим ее с собой, сварите себе похлебку.

Прежнюю тему уже не затрагивали, и это полностью устраивало Дирка. Интерес Крамера по отношению к Чумному Легиону вряд ли мог привести к чему-то хорошему. В лучшем случае лейтенант узнает мертвецов поближе и до конца жизни заречется иметь с ними дело, как и подобает нормальному человеку. В худшем – он станет изгоем среди своих же, а это куда как более тяжелая ноша. Живой человек, которому не осталось места среди живых – ничуть не лучше, чем неупокоенный мертвец, ходящий по земле.

Они шли вдоль обрыва, выбравшись на участок относительно сухой земли. Жесткая колючая трава под ногами сдерживала шаг, к тому же часто приходилось пробиваться сквозь густые заросли кустарника, вознамерившиеся уподобиться плотному заграждению из колючей проволоки. Дирк пожалел, что не захватил какой-нибудь тесак, его маленький складной нож не был здесь подспорьем. Через каких-нибудь полкилометра Крамер стал выдыхаться, хоть и старался не подать виду. Его хрупкое тело, полное горячей крови и мягкого мяса, было ограничено в ресурсах, требуя много времени на восстановление истраченных сил. Сам Дирк мог двигаться хоть несколько дней подряд – запас его собственных сил зависел лишь от самочувствия тоттмейстера Бергера.

Зависимость мертвецов от их мейстера была даже более серьезной, чем об этом принято было считать среди живых. Самочувствие тоттмейстера тем или иным образом всегда сказывалось на его подопечных. Например, Бергера периодически по утрам, особенно во влажную погоду, тревожили мигрени, последствия какой-то старой, так до конца и не исцеленной, раны. В такие моменты все «Веселые Висельники» ощущали отголоски этой боли, которые могли варьироваться от легкого головокружения до оглушительного треска в затылке.

Им оставалось только благодарить судьбу, что тоттмейстер Бергер вел достаточно аскетичный образ жизни, осторожно относясь к своему здоровью и не позволяя никаких излишеств. Поговаривали, тоттмейстер «Расколотых Черепов» подобно Хаасу находится в состоянии постоянного опьянения, трезвея лишь перед визитом проверяющего начальства. Злые языки утверждали, что именно этим объясняется ярость его мертвецов в бою, как и неумение следовать даже простым тактическим схемам.

Роту «Дохлых Котов», одну из старейших и наиболее уважаемых в Чумном Легионе, за глаза именовали «Сворой Хромоножек». Ее тоттмейстеру как-то раз досталось осколком английского снаряда и, хоть ногу удалось спасти лебенсмейстерам, хромота осталась с ним навсегда. Вместе с ним охромели и все его мертвецы.

Дирк уже собирался рассказать про этот забавный случай лейтенанту Крамеру, чтобы загладить впечатления от своей резкости, но не успел, потому что Крамер напрягся, подобрался, как почуявший добычу охотничий пес.

- Птица… - прошептал он, кивком головы указывая направление на густой кустарник неподалеку от края обрыва, - В кустах. Кажется, не одна.

Кустарник в самом деле шевелился, едва слышно потрескивая, и это не было шумом ветра. Кажется, им наконец начало везти. Хорошо бы там оказался выводок куропаток. Конечно, с одним ружьем много им не настрелять, но заряд дроби, выпущенный с близкого расстояния, вполне может сшибить две-три птицы сразу. Может, им даже удастся побить рекорд Юнгера, которому, кажется, тоже пока не сильно-то везло.

Сперва Дирк хотел попросить у Крамера его двустволку, больше полагаясь на свою меткость, чем на его, потом вспомнил, что архаичный бюксфлинт лейтенанта ему совершенно незнаком, и с тем же успехом он мог бы стрелять из самодельной аркебузы. Крамер это тоже понимал.

- Идите вперед, - сказал он, осторожно снимая свое оружие с плеча, - Пуганите этих летунов хорошенько, пусть взлетят. Тут-то я их и накрою. Кинжальный фланговый, шрапнелью. И пусть меня разжалуют в рядовые, если не сшибу хотя бы трех!

- Тогда попытайтесь не угодить в меня, случайно. Мне-то ничего, но Брюннер будет очень недоволен, если ему придется вытаскивать из меня заряд дроби.

Дирк стал приближаться к кустарнику, стараясь ступать как можно тише. Это вполне ему удавалось, место здесь было относительно открытое, даже с подобием небольшой поляны. Удачное обстоятельство – больше пространства Крамеру для выстрела. Чем ближе к кустарнику он подходил, тем отчетливее слышал доносящийся из-под густых ветвей хруст. Внутри явно суетилось что-то живое и беспокойное.

«Может, кролик, - подумал Дирк, выдерживая направление таким образом, чтоб не перекрывать лейтенанту сектор огня, - Большой толстый кролик, который давно забыл про охотников». Конечно, кролик тоттмейстеру Бергеру был ни к чему, но Дирк, забывшись, представил, как здорово было бы поймать кролика и, освежевав, испечь здесь же на углях. Нежное мясо, тающее во рту, обжигающее, еще парящее сочным дымком, мягкое…Только потом он вспомнил, что крольчатины ему отведать уже не придется.

Фантомный голод – так, кажется, это называется.

Крамер терпеливо ждал, уперев приклад в плечо. Древний, как сама жизнь, инстинкт охотника заставлял его пристально вглядываться в трещащие заросли, направив ствол немного в сторону – туда, куда, по его расчетам, должен был вспорхнуть поднятый с земли перепуганный выводок.

Дирк сделал еще несколько осторожных шагов, приблизившись к зарослям почти вплотную. И только тут почувствовал сомнение. Ему мало что было известно о куропатках, и знанием птичьего поведения он никогда не отличался. Но что-то подсказало ему, что звук, который стал отчетливым и громким, вряд ли может производить птица, пусть даже там притаилась целая стая. Что-то еще предупреждало его, что-то разлитое в воздухе, бесплотное, но настолько явное, что Дирк в сомнениях остановился, не дойдя до куста каких-нибудь пять шагов. Что-то было не так. Неправильно. Где-то была ошибка. Он ощутил, как изнутри тело выстилается тонким узором инея, предупреждая об опасности, которую он так и не успел понять.

Потом понял.

Запах. Он не заметил, когда тот изменился. Когда на смену сытному и успокаивающему аромату примятой травы и раскисшей глины пришел другой запах. Плохой, тревожный, поднимающий со дна сознания, укрытого вечной тенью, зловещие образы.

Запах разложения, острый, сладковатый и в то же время горький. Запах, который сам заползает в ноздри и укореняется там, отчего кажется, будто крошечные частицы гниющей плоти уже оказались внутри, усеяв изнутри носоглотку, рот, пищевод и желудок. Отвратительно знакомый запах. Дирку показалось, что движение в кустах внезапно стало не таким активным. Как если бы существо, ворочающееся там, вдруг напряглось, ощутив перемену в окружении.

Очень плохо.

Дирк медленно, так, чтоб даже не скрипнул ремень, положил ладонь на рукоять «Марса», удобно устроившегося в поясной кобуре. Что-то подсказывало ему, что пистолет не принесет много пользы, но рефлексы механически хвататься за оружие, не оставили его и после смерти. Дирк сделал шаг назад, на всякий случай не поворачиваясь к кусту спиной. Ему отчего-то показалось, что поворачиваться никак нельзя. А еще – что чем раньше он окажется далеко отсюда, тем лучше. Он вспомнил стоящий у подножья «Мариенваген», теплый от апрельского солнца, разящий бензином и маслом, такой надежный и неприступный. И очень далекий.

Дирк, медленно пятясь от куста, пытался подать Крамеру предупреждающий знак. Но тот, недоуменно уставившись на него и опустив ружье, только разводил руками, жестами показывая, что ничего не понял. Было, отчего смутиться – унтер-офицер Чумного Легиона испугался стаи куропаток! Для объяснений времени не было. И, кажется, его уже не было совсем ни для чего.

Какое-то время Дирку казалось, что невидимый обитатель кустов, забыв про присутствие посторонних, вернется к прерванному занятию. Возможно, так бы и было, будь он обычным зверем. Но обычным он не был – Дирк понял это слишком поздно.

Он услышал громкий треск и увидел, как разлетаются в стороны ворохи веток и листва. Что-то в кустарнике пришло в движение. Что-то большое. Дирк даже не успел как следует разглядеть его, среди листьев и брызг земли мелькнуло что-то массивное, размером с крупную собаку, с мощной широкой спиной. Спина была покрыта шерстью и Дирк почему-то подумал о том, что шерсть эта выглядит очень жесткой и колючей. В нос ударило зловоние, столь сильное, что от него живой человек мог бы потерять сознание. Запах раскопанной собаками могилы на солнцепеке. Или захоронения скота. Смрад старых некротических процессов, пирующих в разлагающемся теле.

И это тело устремилось на него, разрывая оказавшиеся на пути ветки и поднимая в воздух земляную взвесь с глиняной крошкой. Дирк стоял слишком близко, но его спасло то, что обрывки зелени и поднятая земля образовали в воздухе на несколько секунд непрозрачную завесу. Он отпрыгнул в сторону, и почувствовал, как его обдало горячим воздухом – возле его ноги, зацепив чем-то жестким сукно штанины, пронеслось что-то огромное, вибрирующее, приземистое, тяжело ступающее. Дирк выхватил «Марс» и со всей скоростью, на которую был способен, выпустил пять или шесть патронов вслед удаляющейся туше. Но теперь дымовая завеса сыграла против него – пули уходили в пустоту, не встречая на своем пути сопротивления. Только последняя, кажется, попала в цель, но Дирк не расслышал привычного треска кости. Лишь короткий хлюпающий звук – такой бывает, если резко выдернуть палец из липкого теста.

Где-то поодаль закричал Крамер, лицо у него было бледное, как у мертвеца, а ружье в руках прыгало из стороны в сторону. Дирк подумал, хорошо бы лейтенант сообразил бросить бесполезное ружье и вытащить револьвер.

На этом связные мысли оборвались, потому что существо, резко остановившись, развернулось с невероятной для такой туши проворностью, и вновь устремилось на Дирка. В этот раз он успел заметить оскаленную пасть – обнаженную глубокую рану, усеянную, словно обломками кости, страшными иззубренными зубами. Дирк успел выпустить в эту пасть две пули, но это даже не замедлило отвратительно смердящую тварь. Пули беззвучно ушли в плоть цвета подгнившего персика, из которой в беспорядке росли клочья отвратительной на вид серой шерсти, оставив на поверхности лишь неровные, сочащиеся бесцветной жидкостью, отверстия. Для третьего выстрела времени уже не осталось.

Самого столкновения Дирк не ощутил. Земля под ногами, бывшая прочной и основательной, вдруг подбросила его вверх, легко, как лягушку. Солнце мелькнуло перед глазами желтым размытым пятном. Клочья травы повисли в воздухе огромными желто-зелеными снежинками. Он врезался спиной в дерево и по тому, как легко оно треснуло под ним, ощутил всю силу удара. Кажется, он пролетел еще метра четыре, прежде чем плечо врезалось в податливую глину и тело распласталось в нелепой позе, оглушенное и на какое-то время потерявшее связь с мозгом. Дирк ощущал, как колет в шею сухая трава, как давит в колено ветка, но вестибулярный аппарат не сразу вернулся в строй, с трудом отличая небо от земли.

Дирк перекатился через плечо и поднял тело одним резким движением. Пошевелил пальцами правой руки и с удивлением обнаружил, что пистолета не выронил. Чутье мертвеца подсказывало ему, что противник не оставил его в покое, он где-то рядом, близко, он уже готов к повторному нападению. И, если Дирк не будет достаточно ловок, этим нападением может все и закончиться.

- Сзади! – закричал откуда-то издалека, из другой галактики, Крамер.

В этот раз он не успел даже выстрелить. Тварь появилась из ниоткуда, словно соткавшись из загустевшего запаха распада и гнили. Дирк впервые увидел ее морду – вытянутую, облепленную отвратительной серой шерстью, выгнивающей кусками, частично превратившейся в колючий сросшийся панцирь. Вместо одного глаза осталось что-то вроде утопленной в кожу чечевицы, набухшей и коричневой. Второй смотрел вперед без всякого выражения, он был пуст, равнодушен и непрозрачен. Но отвратительнее всего был нос. Бесформенная розово-серая лепешка, напоминающая вязкий ком подрагивающего влажного мяса. В нем были видны два отверстия, скорее всего, ноздри, а сам нос был усеян бесчисленным количеством то ли заросших шрамов, то ли морщин. Из-под носа кверху торчали два длинных клыка грязно-желтого цвета, один из которых был неровно обломан.

Дирк ожидал удара в бедро и уже перенес вес тела на другую ногу, чтобы, резко сместившись, пропустить страшную тварь вперед, заставив ее открыть бок. Сколь сильна бы она ни была, у нее четыре лапы и полный набор зубов, а значит, есть и позвоночник. Перебить его – и…

Но тварь перед самым столкновением вильнула огромной треугольной головой, отчего на мгновенье стали видны уши, похожие на ломти подгнившего мяса, плотно прижатые к серой шерсти. И нанесла удар всем своим приземистым массивным телом. В живот.

В этот раз Дирк сумел сохранить ориентацию в пространстве. Может, потому, что удар не подбросил его в воздух, а напротив, швырнул вниз, вмяв в землю и протащив по ней. Дирк пытался остановиться, схватившись за что-то, но в этот раз инерция не была на его стороне. Он катился по земле, врезаясь в нее то лицом, то боком, то коленями, и казалось, что это не закончится никогда.

В глаза набилась земля, и Дирку с трудом удалось открыть их. Его слезные железы давно уже работали неважно. Но еще прежде он вновь ощутил горько-приторный запах гниющего мяса. В этот раз тварь не собиралась брать разбег, чтобы ударить его. Пригнув отвратительную морду к земле, она ощерила обломанные клыки и попыталась впиться ему прямо в лицо.

От трупного запаха Дирка замутило. Это был не просто запах гниения, это был ветер из какого-то подземного мира гнили и тлена. Но думать о запахе не было времени – смрадная пасть твари распахнулась прямо перед его лицом. В ее недрах, напоминающих развороченную, полную осколков, яму, клокотала черно-серая маслянистая жижа. Дирк ощутил слабость, разлившуюся по телу стылой липкой водой, слабость человека, который беспомощно лежит перед наступающим зверем.

Времени на принятие решения не было. Поэтому тело поступило рефлекторно, без всякого участия мозга. Выставило перед собой предплечья, как боксер в английском боксе. Кажется, он успел. И увидел, как огромная пасть, утыканная обломанными зубами, смыкается на его левом предплечье. Он знал, что боли не будет, но тело этого не знало и оцепенело. Глупое человеческое тело, мертвое и упрямое. Оно должно выдержать.

Кривые зубы заскрежетали, пропуская между собой руку, точно принимая ее в пасть деревообрабатывающего станка. Дирк видел, как лопнула ткань рукава, легко и бесшумно, обнажив тонкую бледную кожу. Зубы коснулись кожи и прошли сквозь нее. Боли и в самом деле не было, только сильнейший зуд от соприкасающихся с зубами лучевых костей. Дирк представил, как эти кости лопаются, обращаясь грудой острых обломков. Но усилием воли, задыхаясь от чавканья существа, которое пожирало его заживо, отбросил эту мысль.

Он услышал грохот старого ружья Крамера. Лейтенант зарядил его пулей и попадание было безупречным. Свинцовая капля ударила нависшую над Дирком тварь в правый бок, за лопаткой. Будь на ее месте даже олень в три сотни килограмм весом, эта рана была бы для него смертельной. Но существо, со скрежетом терзающее руку Дирка, было рождено в другом мире. Оно даже не обратило внимания на выстрел. В его боку точно лопнул гнойник, расплескав по траве мутную жижу и оставив отверстие размером с кулак. Крови из него не вылилось.

Стараясь не смотреть на то, как в пасти ритмично движутся зубы, Дирк правой рукой нащупал на земле камень и несколько раз ударил тварь в морду острым углом. Череп хрустнул, подавшись внутрь, но тварь даже не покачнулась. Напротив, терзая руку Дирка, она попыталась наступить ему на грудь копытами, придавив к земле. Он понял, если позволит ей это сделать, сопротивление станет бесполезным. Задние копыта рыли землю подобно киркам. Стоит им оказаться над распростертым человеческим телом, они обрушатся на него и в момент растопчут не хуже, чем скачущая галопом лошадь. Дирк ударил камнем еще раз, на этот раз в бесформенный кусок смердящего розового мяса с двумя ноздрями. Тот отломился, как перезревший плод, и упал, оставив на своем месте бугрящуюся мягкую плоть, от вида которой даже давно высохший желудок Дирка спазматически сжался. Бросив камень, он вцепился правой рукой в загривок, не обращая внимания на ощущение лопающейся под пальцами кожи, липкой как сырая глина. Сильным рывком можно сломать шейные позвонки – гарантированный способ, не знающий исключений.

Но тщетно. В руках Дирка было достаточно силы, чтобы разорвать человека пополам, но здесь все его усилия были бесполезны. Тварь, в чьей пасти хрустела его рука, была наделена не меньшей силой, и сколько бы он ни напрягал мышцы, голова твари даже не думала поддаваться. В лицо Дирку летели клочья плоти и лоскуты ткани – то, что прежде было его рукой. Какая-то ее часть еще была цела, но он чувствовал, самое большее через полминуты запас прочности будет выбран до конца. И тогда у него останется лишь одна рука. Которой он может не успеть воспользоваться, если тварь, покончив с препятствием, примется за его шею. С ней она управится гораздо быстрее.

В этот момент появился Крамер. Дирк считал, что тот, убедившись в бесполезности своего ружья, во весь дух бежит к броневику. Как и поступил бы любой здравомыслящий человек на его месте, увидевший схватку двух чудовищ. Но Крамер не стал бежать. Он выхватил свой нож – искривленное на манер ятагана тяжелое лезвие ничем не напоминало парадный офицерский кортик – и набросился на тварь с правого бока.

- Проваливайте! – закричал Дирк, не слыша собственного голоса за хрустом и чавканьем твари, пировавшей его рукой, - К Шефферу! С ума сошли!

Но Крамер не собирался воспользоваться этим советом. В несколько коротких стремительных прыжков он оказался возле них, ловкий и невероятно гибкий, как пантера, двигающаяся на двух лапах. Дирк видел подобную манеру движений не единожды, преимущественно среди тех, кто провел в траншеях не один год. Особый стиль движений, который мог родиться только тут, в мешанине земли, развороченных тел, грязи и обрывков колючей проволоки. Так движется человек, привыкший к тяжести обмундирования и оружия, пробирающийся узкими ходами сообщений, подныривающий под штыковые удары и умеющий вспороть противника одним мимолетным движением. Особая фронтовая школа, которой нельзя научиться там, где небо не наполнено свинцом и сталью.

Оказавшись вблизи, Крамер не стал медлить. Нож вошел в бок твари с негромким шипением. И провернулся там, выворачивая покорно треснувшие ребра. Дирк видел образовавшийся разлом – что-то вроде прорехи в боку рояля, откуда торчат лопнувшие струны и бесформенные клочья обшивки. Несмотря на то, что этот удар едва не опрокинул тварь на бок, она даже не повернула морду в сторону новой угрозы. Как если бы вообще не ощутила боли. Крамер со скрежетом вытащил нож из раны, коротко размахнулся и вогнал его еще раз, усеяв землю гнилостными серыми кляксами. Эффектный, но совершенно напрасный удар. То ли Крамер еще не понял, какого рода противник ему встретился, то ли просто не сумел перестроиться. В конце концов, всю свою жизнь ему приходилось убивать лишь живых.

- Позвоночник! – рявкнул Дирк, отчаянно пытаясь резким движением торса завалить тварь на бок. Но это было не проще, чем повалить танк оземь, ухватившись за ствол пушки, - Бейте в позвоночник!

Крамер услышал. Ему пришлось упереться коленом, чтобы вытащить свой нож. Последний удар рассек тушу мерзкого животного, почти раскроив ее пополам. Когда-то прочная кожа лопалась без сопротивления, открывая заполненные неузнаваемыми остатками внутренностей полости. Крамер ударил сверху, резко крутанув кистью. Хороший удар, которым можно снять с вражеских плечей голову вместе с каской или обрубить руку как сухую ветку. Резкий хруст доказал, что рука у Крамера не дрожит даже в самой непредсказуемой ситуации. Тварь, нависшая над Дирком, вдруг замерла на мгновенье, приподняв уродливую, ставшей бесформенной и липкой, как подгнившая картофелина, морду. Дирк видел в ее пасти между неровных желтых зубов свою руку – лохмотья багрово-серого мяса и белую кость. Свою кость. Боли не было, лишь неприятное вибрирующее ощущение, сходное с тем, которое возникает, если засунуть руку в недра работающего двигателя.

Тварь вздрогнула – впервые за все время – и ее задние лапы внезапно подкосились. Это был момент неустойчивости, и Дирк не собирался его упускать. Как только тварь осела задней частью туши, наполовину распластавшись на земле, он резко дернулся, вложив в это движение все заключенные в его теле силы. Еще минуту назад это было бесполезно, но теперь, когда тварь выглядела оглушенной, она не сразу смогла отреагировать, ее мышцы немного обвисли. Уступив сильнейшему рывку, тяжелая туша шлепнулась оземь боком, из ее нутра выплеснулось еще больше зловонной жидкости, прежде бывшей ее кровью. Смрадного запаха было столько, что весь окружающий мир ощущался огромной разрытой могилой. Но Дирку, по крайней мере, не требовалось дышать этим воздухом. Судя по гримасе Крамера, тому было не в пример тяжелее.

- Ружье!

Лейтенанту не требовалось повторять дважды. Он подхватил с земли свою двустволку и, повинуясь жесту Дирка, быстро передал ее прикладом вперед. В тварь он стрелял пулей, значит, заряженным остался лишь один ствол, тот, что с мелкой, на птицу, дробью. Эта дробь не убила бы и человека с двадцати шагов, но Дирк делал ставку не на нее.

Его рука все еще была зажата в чудовищных челюстях, которые хоть и прекратили свою работу, разжиматься не собирались. Тварь находилась в кратковременном шоке, но была жива.

«Нет, - скрипнула под черепной коробкой неуместная мысль, - Она уже давно не жива…»

Резким движением Дирк перехватил ружье и вставил его стволом в пасть. Чтобы высвободить руку, потребовалось несколько раз сильно крутануть им, как рычагом. Ему удалось вытащить руку из пасти. Что-то, что было похоже на его руку. Может в ней и нет ни единой целой кости, но он, по крайней мере, не будет безруким калекой, как бедняга Классен.

Тварь заскрипела зубами и стала подниматься. Ее выпученный полусгнивший глаз, выглядевший протухшей мутной чечевицей, беспорядочно завращался, передние лапы напряглись, отрывая тушу от земли. Она явно не собиралась прекращать борьбу. Мертвые часто отличаются от живых беспримерным упрямством. И некоторые из них просто не знают, когда нужно остановиться.

Ствол ружья все еще находился в пасти у твари. Зубы, чуть не раздробившие руку Дирка, уже начали скрипеть о сталь, сминая ее. Дирк даже ощутил секундное, короткое, как последний стон умирающего, сочувствие. Эта уродливая тварь в каком-то роде тоже была жертвой обстоятельств, как и он сам. Не имеющей ни выбора, ни возможности распоряжаться собой.

Дирк спустил курок.

Заряд дроби, пусть и выпущенный в пасть чудовища, не мог причинить ему серьезных повреждений, даже если бы разорвал изнутри горло. Дирк надеялся только, что древний бюксфлинт фон Мердера выдержит и не разорвется в казенной части. В этом случае ему самому как минимум оторвало бы уцелевшую руку. Но Госпожа сегодня была добра к нему. Искореженный ствол разорвался глубоко в пасти у твари, и состоящая из глубоко тронутых некрозом тканей голова не могла выдержать давления раскаленных пороховых газов.

Голова твари лопнула с громким сухим треском, как перезревший арбуз. Нижнюю челюсть оторвало начисто и она шлепнулась возле Дирка огромной тяжелой подковой, усеянной уродливыми массивными зубами. Череп разлетелся на несколько частей, которые не взялся бы составить в одно целое даже прирожденный скульптор. Тяжелая туша, вместо головы которой остался лишь кусок затылочной кости, вновь шлепнулась на землю. Никакой агонии, никакого посмертного сокращения мышц. В одно мгновенье оно стало грудой смердящей мертвой плоти.

«Просто теперь это спокойная мертвая плоть».

Крамер держался на удивление хорошо. Дирк ожидал если не истерики, то явственного шока, но лейтенант вновь удивил его. Бледный, едва держащийся на ногах, он, тем не менее, не собирался падать в обморок, хотя пальцы у него дергались, как у страдающего Пляской Святого Витта. Вряд ли он смог бы сейчас прикурить папиросу. Дирк поднялся, осторожно, точно не доверяя своему телу. Когда уходит боль, можно обнаружить неприятные сюрпризы.

Дирк не испытывал возбуждения от боя, в его пустые вены давно не выплескивался адреналин. Оборотной стороной этого было и отсутствие реакции тела после боя. Дирк не ощущал проходящего напряжения и того сладкого чувства, которое делает руки и ноги невесомыми, а мысли переполняет радужными хвостами. Не было облегчения, осознания того факта, что победил смерть и уцелел. Просто бой закончился, опасность исчезла, и надо думать, что предпринимать дальше. «Вечный воин, - подумал он с внезапно накатившей горечью, отдающей запахом ржавчины, - Не способный испытать опьянение битвы и бессильный ощутить плоды своих свершений. Какое жалкое, отвратительное изобретение…»

- Ваша рука… - сказал Крамер неуверенным голосом, - Ваша… О.

Дирк уставился на собственную левую руку. Оставшееся от нее выглядело достаточно жалко. Как не до конца пережеванная пища, ставшая однородным месивом. Он пошевелил пальцами, и те отозвались, хоть и медленнее, чем обычно. Они даже были на месте. Дирк ощутил облегчение. Без пальцев было бы хуже.

- Ничего серьезного, - сказал он преувеличено бодрым тоном, - Кажется, некоторые кости целы.

- Но… Господи, она выглядит ужасно.

- Только выглядит.

- На вашем месте я бы уже валялся без сознания.

- С нами иногда случаются подобные вещи, лейтенант. Не принимайте слишком всерьез. В конце концов я не чувствую боли, помните? Когда пропадает боль, повреждения своего тела воспринимаешь… спокойнее. Мертвое мясо не болит.

- Вы чертовски легко об этом говорите.

- Я и воспринимаю это легко. Главное – я уцелел. Значит, выполнил свою задачу. А рука… Как вернемся, покажусь нашему интенданту Брюннеру. Думаю, он что-нибудь придумает. Он сообразительный малый, иногда собирает мертвецов по кусочкам. Наложит какие-нибудь прочные шины, соорудит повязку…

Крамер с отвращением очистил лезвие своего ятагана, покрытое серой слизью, о траву.

- А что это была за мерзость, Дирк? Клянусь, я почти выпотрошил ее начисто, а она даже не вздрогнула…

- Подарок тоттмейстера.

- Я понял, что оно было мертво, - буркнул лейтенант, пряча нож, - Тут сложно ошибиться. Кажется, мне придется стать вегетарианцем до конца своих дней… Но что это такое?

- Я думал, вы догадались. Кабан. Всего-навсего кабан.

Крамер уставился на лежащую без движения разлагающуюся тушу в клочьях облепленной слизью шерсти и покачал головой.

- Если тоттмейстер способен вселить столько силы и ярости в обычного кабана… Он бился как цербер. У вашего Бергера, должно быть, и верно специфическое чувство юмора.

- А причем тут мейстер? Я лишь сказал, что это дело рук магильера. И вовсе не обязательно – из Чумного Легиона.

- Значит, французские тоттмейстеры?..

Дирк лишь пожал плечами.

- Понятия не имею. В конце концов, я всего лишь мертвец. И в тонкостях некромантии понимаю не больше вашего. Не знаю, кто убил этого кабана, кто поднял, и кто натравил на нас. Хотя, не скрою, мне это и любопытно. Забавно, когда я был мал, в нашей семье была популярна история, якобы случившаяся с сослуживцем моего прадеда. Он был приличным повесой, этот сослуживец, и его как-то раз вызвали на дуэль сразу несколько люфтмейстеров, с которыми он поссорился в каком-то кабаке. Они выбрали укромную поляну в лесу, но не успели сделать даже по выстрелу, потому что на люфтмейстеров набросился мертвый кабан, который разорвал их, как цыплят. Я еще думал, как смешно должен выглядеть мертвый кабан… И вот, пожалуйста… - Дирк помолчал, - Госпоже свойственен юмор. Жаль, что мы его не всегда понимаем.

- Приятель вашего прадеда был тоттмейстером? – удивился Крамер.

- Как и мой прадед.

- Шутите?

- Шутки мертвецов другого рода, лейтенант. И не самого приятного свойства. Нет, я вполне серьезен.

- Значит, в вашем роду были тоттмейстеры?

- Только прадед, насколько мне известно. Да и то, история была мутная… Я его никогда не видел. Более того, он был нашим фамильным проклятьем. Знаете, иметь тоттмейстера в родстве – сомнительное достоинство. Нередко их родственники стараются сменить фамилию и убраться подальше. Предрассудки, конечно. Но… В общем, я не знал своего прадеда и, к слову, не скучал о нем. Знаете ведь, как мальчишки представляют себе тоттмейстеров. Что-то страшное, в черной мантии, с огромными клацающими зубами, варящее в полнолуние свежих мертвецов в большом медном котле… Если бы прадед был жив, сейчас бы он наверняка посмеялся надо мной. Чертов кабан…

- И вы все равно написали прошение о переводе в Чумной Легион? – недоверчиво спросил Крамер, - Даже зная, что значит связаться с тоттмейстерами?

Мальчишка. Прежде времени повзрослевший, отмеченный пулями и шрапнелью, наглотавшийся пороху, но все-таки – мальчишка. Сколько таких мальчишек, как лейтенант Крамер, окажется выкинуто на обочину к тому моменту, когда закончится война?

Стоя рядом с Крамером, Дирк вдруг ощутил себя совершенно чуждым ему существом. Их с лейтенантом разделяло огромное расстояние, нейтральная полоса, исчисляющаяся сотнями километров.

- Написал. Вас это удивляет?

- Зачем вы это сделали? – спросил Крамер непонимающе.

Вопрос был задан. И по тому, как лейтенант смотрел на него, Дирк понял, что вопрос этот не мимолетный, не тот, от которого можно легко отмахнуться, как от беспокоящей мухи, прилетевшей на запах разлагающегося кабана.

- Не самый тактичный вопрос. Ничего страшного, я все понимаю. Хотите знать, какие чувства испытывает человек, когда завещает свое тело и свою бессмертную душу Ордену Тоттмейстеров? До какой черты он должен дойти, чтоб это сделать? И что он после этого чувствует?

Крамер покраснел. После недавней бледности это было хорошо заметно.

- Я не это имел в виду, - пробормотал он, - Не собираюсь лезть в душу.

- Очнитесь, - смешок, изданный ртом Дирка, был колючим, как проволочное заграждение, - Я же мертвец. Моя душа мне даже не принадлежит, все мои помыслы и желания подчинены мейстеру. О каких сокровенных мыслях и помыслах может идти речь? Хотите знать, почему я подписал прошение? Это не Бог весть какая тайна. В сущности, очень простая история.

- Не хочу ее слушать, если она вам неприятна, - твердо сказал Крамер.

Мальчишка.

- Думаете, я клюнул на все эти пропагандистские плакаты, а? «Спаси Германию, будь ты жив или мертв!». «Пусть дух германского народа ведет твое тело с оружием в руках!», - Дирк скривился, вспоминая врезавшиеся в память лозунги, - Даже в афишах военного займа больше чувств, чем в этих буклетах. Их пишут живые люди, которые ни черта не знают о мертвецах. А мертвецы могут многое рассказать, каково это, но только мало кто желает их слушать. Мертвецы никогда не пишут буклетов, призывающих распорядиться своим телом. Думаете, я исполнился благородного рвения, услышав про русские орды, прущие с востока, промаршировал в ближайший пункт и отрапортовал о своем желании принести жизнь в дар Ордену Тоттмейстеров?

- С трудом это представляю.

- И правильно, - Дирк смягчился, заставил себя говорить спокойнее, без злости, - Я был солдатом, но не был дураком. Хотя, в сущности, в чем отличие? Сотни тысяч молодых людей, вчерашних гимназистов, добровольно записывались в армию в четырнадцатом году. Они тоже завещали свою душу. Только не тоттмейстерам, а самой войне. Война приняла их души, а затем исковеркала и уничтожила. Сожгла, залила ядовитым газом, выпотрошила и закопала в грязи. Все эти наивные души оказались мертвы или навсегда изуродованы. Я видел этих ребят, Генрих, видел тысячи их. Невредимых внешне, но с мертвой душой. Страшное зрелище. Когда-нибудь они вернутся домой, может быть, а их души останутся здесь навсегда, лежать в разрушенных блиндажах, вечно бродить по траншеям и корчится от боли на колючей проволоке. Чем это лучше службы в Чумном Легионе?

- Ничем. Я сам потерял почти всех одноклассников здесь. Мы… тоже в каком-то смысле отдали свои души, добровольно возложив их на заботливо изукрашенный алтарь.

- Все мы здесь мертвецы, - сказал Дирк, ощущая безмерную усталость, свинцом залившую изнутри кости. Усталость, от которой он избавится лишь в тот час, когда дни его службы будут сочтены, - Просто некоторые из мертвецов еще дышат. Вы когда-нибудь были в Бре?

Крамер медленно покачал головой.

- Это где-то на западе?

- В Лимбургской провинции. Славный фламандский городок. В семнадцатом году французы и англичане перешли в наступление, и наш полк оказался там. Мы отступали почти везде, отчаянно стараясь выровнять фронт, в который лягушатники ловко вонзали клинья. А Бре был мертвой точкой, как выражаются в штабах, точкой опоры. Его нельзя было сдавать. Никак нельзя. Мы получили приказ впиться зубами в землю и держаться до самого конца. Тогда, в семнадцатом году, мертвецов на фронте было мало. Весь Чумной Легион состоял из пары рот. На протяжении столетий Чумной Легион был больше пугалом, чем реальной военной силой. В последний раз его использовали в эпоху Наполеоновских войн, и это оказалось настолько жутко, что после победы над Корсиканцем его серьезно сократили и спрятали от лишних глаз подальше, как чумной труп. Знаете, почему?

- Догадываюсь.

- Моральный дух собственных солдат пришел в упадок. Живой человек не любит мертвецов, а мертвецов с оружием в руках, скрежещущих сломанными костями и ковыляющих на обрубках ног, пусть даже для того, чтоб впиться зубами в горло твоего врага, не любит еще больше. Меч оказался обоюдоострым – и о нем постарались забыть до лучших времен. Точнее, до худших. И вытащили только в конце семнадцатого года, когда оказалось, что только мертвецы могут спасти Германию. Извините, я позабыл, о чем говорил.

- Бре?

- Да. Красивый городишко. Мы были там в сентябре. Запах свежескошенного сена похож на запах уставшей женщины в твоих объятьях. Тесные улочки, испуганное ржание лошадей, треск выстрелов вдалеке. Мы не успели даже окопаться. Французы налетели как саранча, они собирались выбить нас сходу, и почти в этом преуспели. Половину наших батарей накрыло в первый же день. У французов были штейнмейстеры, не меньше взвода. Они обрушили на наши позиции каменное крошево, которое пробивало навылет бронированные щиты и мешки с песком, калечило лошадей, убивало обслугу, разрывало на части пехотинцев. Лучше любой шрапнели. Штейнмейстеры здорово понимают в таких вещах. Одному моему приятелю камень размером с горошину вошел в бедро, а вышел через затылок. А еще они умели размягчать землю, превращая ее в зыбучие пески, способные поглотить целый танк. Многие из нас погибли там, захлебнувшись в земле. По крайней мере, нам не пришлось их хоронить.

- Мне это знакомо, - мягко сказал Крамер, - Я был на Ипре. И в Ла-Лувьере. И в Генте. Это всегда выглядит одинаково. Всегда кажется, что ты попал на самое дно ада, и небо вот-вот обрушится на голову.

- И вся храбрость, что была перед боем, высыпается из тебя, а вместо нее только россыпь золы, да страх, наматывающий жилы на шипастое веретено. И хочется только прижаться лицом к земле, которая трясется как безумная, чувствовать ее щекой, губами, лбом, и не видеть того, что происходит вокруг. Выпасть из реальности, выключить себя хоть на несколько минут.

- Все мы через это прошли…

- Но некоторые прошли еще дальше, - сказал Дирк, разглядывая игрушечную коробочку «Мариенвагена», видневшуюся далеко внизу, - А в Бре все оказалось еще более скверно, чем обычно. На второй день мы лишились остатков артиллерии и командира полка. Он пытался вернуть в строй хотя бы одно орудие, когда прицельно брошенный штейнмейстерами валун превратил его в слякоть и обрывки мундира. Нам на помощь пытались придти аэропланы, но штейнмейстеры разнесли их в клочья многотонными каменными ядрами. На третий день из моего взвода, где я был ефрейтором, осталось двенадцать человек. Забавно, многих из них я помню, хотя Госпожа Смерть, которой, как и самой жизни, чужда справедливость, разделила нас. Они мертвецы, обычные, уже давно сгнившие в земле, а я все еще топчу землю с другой стороны. Помню толстяка Бюлера, который любил сальные анекдоты и знал их великое множество. Его завалило остатками блиндажа, накрытого тяжелым «угольным ящиком», и мы его больше никогда не видели. Франц Безелер, который был учителем музыки и даже на фронте держал при себе скрипку, на которой тихонько поигрывал, когда думал, что его никто не слышит. Французская пуля пробила ему живот, и он умирал еще два дня, лежа в сырой яме, наполненной дождевой водой, и безразличным серым взглядом уставившись в небо. Аберт, еще один мой приятель, большой мастер по картам и, как ни странно, недурной знаток древнейшей истории. Кажется, тоже где-то преподавал… Зарублен в штыковой. Я видел, как французы подняли его на штыки, сразу двое или трое. И Аберт вознесся в небо, беспомощно вертя головой, раздираемый на части – чтоб через секунду упасть грязным неподвижным свертком и больше никогда не встать.

Крамер прикрыл глаза. То ли сам вспоминал схожие случаи из своего прошлого, то ли пытался хоть как-то оградиться от страшного рассказа. В другое время Дирк сам бы замолчал. Но не сейчас.

- Причудливо устроена память. Многих приятелей помню, а вот себя самого не помню. Странно, да. Совершенно не помню, что чувствовал и где в тот момент находился мой разум. Кто-то вместо меня вжимался в землю, ощущая злобный визг осколков над бруствером, кто-то кричал проклятья, слыша тоскливые, как собачий вой, стоны раненных. Кто-то швырял гранаты в наступающие грязно-зеленые цепи, и клялся разорвать этих ублюдков зубами, если закончатся патроны.

Но патроны не закончились. Бре оказался важным стратегическим пунктом, сдавать его французам штаб отказался. Мы получили помощь. На шестой день, когда в строю из всего полка осталась неполная рота. Мы выстроились на смотр, и это было самое ужасное, даже хуже визга осколков и хлещущих в лицо камней. Мы увидели, как много пустого места осталось, и испугались. Это было словно увидеть пустое место под госпитальным одеялом там, где раньше были твои руки и ноги. Люди, которых мы знали, стали ничем. Не славой Германии, не вечной памятью, не райскими праведниками. Они просто исчезли без следа, растаяли, пропали.

Когда французов отогнали подальше, мы получили увольнительные. Остатки полка отвели в город. После недели боев от него остались лишь руины и засыпанные камнем улицы. Но мы были рады и тому. На последние деньги мы купили водки и еды – то, что смогли раздобыть. И еще женщин. В разрушенном городе все это дорого стоило. Но нас это не пугало. Мы знали, что уже завтра можем стать пустым местом, пропуском в серой шеренге или пробелом в телеграмме.

Как и в бою, запомнилось немногое. Горчащий в горле табак, запах чужого пота, пьяные слезы на глазах и прочая ерунда. Мы напились как сапожники, до черного беспамятства, наверно, впервые в жизни. Война вытряхнула из нас душу, а тела лишь обожгла и оставила нетронутыми. Мы кричали какую-то ерунду, глядя в ночное небо, и, кажется, даже плакали, вспоминая, через что прошли. Нервное потрясение, так называют это лебенсмейстеры, оно свойственно неподготовленному человеку после затяжного боя.

И такая, знаете, детская тоска вдруг накатила. Да мы и были детьми тогда, даром, что нанюхались пороху. А за тоской пришло другое чувство, ощущение того, что ты обманул смерть в этот раз, выскользнул из ее цепких холодных лап. Глупые дураки, тогда нам действительно казалось, что Госпожу можно обмануть…

И я вдруг понял, что хочу жить. Удивительно хочу жить. Вдыхать воздух, чувствовать травинку во рту. Жмуриться на солнце. Пить огромными пьянящими глотками пропитанный траншейной вонью воздух. Смерть, обнявшая меня за ворот, напомнила мне о ценности собственной жизни. И я во что бы то ни стало решил сохранить жизнь, продлить ее на столько мгновений, на сколько это возможно. Но там, где маленький кусочек свинца может перечеркнуть твои планы очень быстро, жизнь никогда не дает гарантий. Был только один надежный способ продлить ее. Даже не жизнь, а ее подобие, иллюзию, суррогат… Отвратительный, циничный, но по-своему разумный способ.

На рассвете, смертельно пьяный, всклокоченный, в одном сапоге, я ввалился в штабной блиндаж и подал прошение о зачислении меня посмертно в Чумной Легион. Это было настолько безумно, что я даже не получил надлежащей выволочки от фельдфебеля. Ну как, похоже это на романтическую историю о солдате, который хотел, чтоб его тело билось за родную землю даже тогда, когда дух оставит его? На деле же я был просто пьян. Опьянен водкой, страхом и любовью к жизни. И, кажется, еще надеждой на то, что этот нелепый контракт позволит мне продлить земное существование, пусть и в виде живого мертвеца. Вот так это было, лейтенант. Без звенящих труб и полковых барабанов. В тот день я сделал первый шаг к моему нынешнему состоянию.

Крамер слушал его молча, не делая попытки перебить. И, словно каждое сказанное Дирком слово было камнем, который лейтенанту приходилось держать на плечах, он ссутулился, как от тяжелой ноши, потеряв свою блестящую выправку. Даже лицо постарело, осунулось.

«Человек с мертвой душой, - подумал Дирк, сожалея о том, что затеял весь этот рассказ, - И он тоже. И все мы. Мертвецы и полу-мертвецы».

Но Крамер быстро оправился, с силой провел ладонью по лицу, как бы стирая липкую паутину морока, невесело улыбнулся:

- Невеселые сказки вы рассказываете, господин мертвый унтер.

- Жизнь после смерти вас совсем не прельщает?

Кажется, лейтенант даже испугался. Интересный человек. Испугался сильнее, чем тогда, когда готовился вытерпеть пытку французского фойрмейстера. Но выдал себя не лицом, а глазами. На краткий миг их изнутри коснулся иней.

- Будьте в этом уверены, Дирк, - с чувством сказал Крамер, - Я скорее брошусь на взвод лягушатников со старой бритвой, чем напишу прошение. Простите меня, я опять бестактен.

- Чепуха. Нет ничего странного в том, что вы не собираетесь последовать моему примеру. Более того, это говорит о том, что у вас светлая голова. Быть мертвецом – не самая приятная забава. Хотя, не спорю, есть полезные вещи, которым бессильно обучиться тело живого человека. Например, обходиться без воздуха. Кстати, на вашем месте я бы уже начал надеяться на то, что в броневике припасена газовая маска.

Крамер покосился на него с явным непониманием.

- Какая маска? О чем вы?

- Дело в том, что обратно «Мари» повезет не четырех, а пятерых пассажиров. И попробуйте угадать, кто будет пятым.

Крамер не стал угадывать. Он попросту выругался.

[1] 10 октября 1914 г. германские войска взяли Антверпен.

[2] Германский художник и пейзажист (1849-1927)

[3] Гроссетти, Поль Франсуа, (1861—1918), генерал французской армии.

[4] (нем.) Tintenspion – адъютант – немецкий военный сленг.